Рассказ Лавин

      Сонный лес окутали прозрачные тучки, и звёзды отразились в тонких дождевых струях. И падали с ними на землю. Одна из звёзд спустилась прямо в центр хоровода, и её закружили лесные зверушки с длинными косами и весёлыми курносыми мордашками, которым ни в одном из народов никогда не будет названия. Зверушки и зверушки. Их много в лесах — разных, похожих друг на дружку лишь любовью к ночным пляскам, неназываемых. И пока не пала на их лесные улицы тьма, они будут плясать каждую ночь. До последней секунды. И лишь ткнувшись носиками в её огромное лицо, подхватят косы и уйдут туда, куда тьме не пробраться. Звёзды любят плясать с ними. Звёзды держат за ладошки малышей и иногда вспыхивают прямо в танце — и тогда кому-то из тех, кто пляшет рядом со сгорающей звездой, даётся её свет. И тогда косы храброй зверушки разлетаются лучами, и платье взлетает солнышком, и мордочка сияет, а в груди, там, где сердце, вспыхивает звёздочка. И остаётся на всю жизнь. Немногие решаются на это. Ведь когда звезда вспыхивает, надо плясать самозабвенно, не замечая пламени, которое не только спаливает шёрстку и кончики кос, но и сжигает изнутри. Зато когда утихнет жар, рождается новая звезда — внутри тебя. И тогда уже не страшно. Только когда в тебе звезда и кому-то плохо, ты сделаешь всё, чтобы это прекратить. Потому что чужое горе жжёт тебя изнутри, как своё собственное.

***

Когда вспыхнул зелёный с белым свет, его видела лишь Лавин. Она лежала и смотрела в небо. Лавин моргнула, но не повернула головы. Свет угас и подняла голову Астэ. Её залитое слезами лицо преобразилось — глаза стали огромные и круглые-круглые, рот приоткрылся. Зажглась двойная звезда. Может быть, сияние было видно по опушкам леса и даже с небес. Может быть, его видели даже три главных эльфийских города. Но для тех, кто стал для него — для них, сияний, домом, оно было в миллион раз ярче. Они не могли видеть, не могли слышать и не чувствовали земли под ногами. Зато им было тепло и хорошо. Не горячо, а всего лишь тепло. Не страшно и не больно — так, что хочется смеяться, а просто очень хорошо. Только длилось это не долго. Они даже не успели проморгаться и начать что-то различать. Звезду внутри обоих сковало холодом. Тут же холод пропал, но сразу стало больно. Боль была не хорошая, не та, что обязательна, когда звезда срастается с сердцем. Была плохая. Они потёрли глаза, моргнули, огляделись, кинулись друг к другу и взялись за руки. И побежали в ту сторону, где боль становилась слабее. Отдалялась. Только вот лучше не становилось. Появилось то чувство, когда ничего не можешь сделать — отчаяние и что-то, похожее на вину. Это было ещё больнее. И они, переглянувшись, пошли в другую сторону, назад, куда вело их лучшее из тех чувств, которые называются болью. Они прошли через круг маленьких зверьков, которые, в отличие от нас, хорошо знают — когда что-то случается, нельзя разрывать связь, нужно продолжать держаться за руки. И пошли дальше. Пробравшись между деревьями, они вышли на поляну. Там, у корней древней ивы приткнулись девушка и маленькая девочка. Одна лежала, а другая сидела рядом, уткнув лицо в колени. И они бросились к ним, потому что боль стала совсем невыносимой. Лавин и сама не знала об этой боли. Просто лежала и ничего не чувствовала. Та битва сломала её, и Лавин скрутила всю боль в тугой ком и послала её куда подальше. Но боль не ушла. Только Лавин отказалась её чувствовать. Всё было для меня как во сне. Я видела смутно, как две зверушки, одна с россыпью медных кос, другая с копной коротких, летучих волос подбежали к Лавин, встали рядом, не разнимая рук, одна из них подобрала лист, и они свободными руками свернули его, как берестяной кубок для воды. Потом прижали ладошки к груди, закрыли глаза, и из глаз у них потекли слезы. Сначала немного, потом потоком. Слезы стекали в кубок, иногда проливаясь на землю, а в груди росло сияние. Они оторвали руки от груди и в них засияло что-то так ярко, что, казалось, шевельнулись листья — как от ветра. Они опустили руки в кубок, потом взяли его четырьмя лапками и поднесли к губам Лавин. Зверушка с косами поддерживала её под голову, а Лавин глотала из кубка. Когда кубок опустел, зверушка косами принялась вытирать себе слёзы, потом упала, отпустив голову Лавин, другая зверушка тоже. И Лавин. Из закрытых её глаз стекали в волосы слёзы, а сияние текло по горлу и вспыхивало всё ярче в груди. Она перевернулась на бок, потом упала лицом в листья, она давилась слезами, она кричала, рыдала, всхлипывала и снова кричала. Это продолжалось долго-долго и свет двойной звезды внутри Лавин не гас. И потом… Она просто выключилась. Только прядь волос, упавшая на щёку, слегка шевелилась. Астэ закрыла лицо руками, посмотрела сквозь пальцы на Лавин, на зверушек, на кубок, неловко прислонилась боком к дереву… и вдруг вскочила, швырнула на землю плащ и бросилась с поляны в лес. Она бежала, и видела огни на деревьях, она бежала, и слышала голоса, она бежала, и всё вокруг выходило из тумана, которым для неё было окружено до сих пор. Всё жило. Был свет. Он был и есть. Лесные жители продолжили свои ночные танцы и лес был весь украшен. Здесь и везде был праздник. И о какой тьме могла быть речь? Всё это был просто сон. Просто дурной сон. Она не удивилась, когда столкнулась глаза в глаза с Хальвэ посреди лесной полной народа площади. Они закружили друг друга в хоровод, потом потерялись, но не было в этом никакого страха. Всё, что было до этого, вся их промозглая неуютная жизнь была просто кошмаром. Это был просто плохой сон. Просто сон.