Рыцарь

4 Непогода стояла до конца недели. Монастырь жил своей жизнь – взвод своей. Мы старались не пересекаться. Они не трогали нас, мы не желали их внимания. Однако обрывками разговоров, громкими шутками и многозначительными паузами в разговорах в монастырь проникала внешняя жизнь, наполняя умы братьев свежими новостями и глупыми сплетнями. Дочь трактирщика – прелестна, но отец – суров. А вдовушка, живущая возле канала – гостеприимна и мила. Здешняя стража не умеет играть в карты, а самое вкусное жаркое – у Свинного Хвоста. Король принимает бастардовских послов, а армия Вальда может застрять на болотах, если погода не поменяется. Некий Жан оказался самым быстрым бегуном, но Руперт обогнал его, когда те соревновались в доспехах… У меня так и не удалось закончить перевод, и несколько ночей меня мучили головные боли (видимо от шума, который теперь заполонил каждую нишу). Мой желудок желал сытной еды, а дух томился в теле как кости в котелке. В тот день меня отправили забрать у литовика новые печати, и я о отпросился после погулять по округе. Ноги сами принесли меня к речке, и я смотрел как два головастика бегают друг за другом, а иссохшие камыши хрустят на ветру. Я прошелся вдоль берега, почти до лесочка, и остановился в нерешительности. Если я хотел успеть к обеду, то нужно было вернуться. Поразмыслив, я решил пропустить дневной прием пищи, и медленно побрел к оголенным кронам.

**** Грибы я относил к особому виду – дети слез. Они всегда высыпались белыми и коричневыми шапками после того, как пройдет дождь. Всем растениям были нужны слезы Рода, но грибы будто появлялись только тогда, когда тот грустил. Они были странные. Мягкие, и непохожие. Чем-то отталкивающие. Она пахли как может пахнуть человек. Мне не нравилось их касаться. Но нравилось смотреть как они растут – группками, редко по одному. Грибы напоминали мне послушников – круглые шляпки и коричневые рясы. Никаких ярких цветов. Те, что яркие – ядовитые. Я неуклюже опустился на колени, подмяв подол, и склонился над нежными шляпками, обосновавшимися на корнях старого дерева. Рядом закопошился червяк. Я подобрал веточку и перенес червяка на самый большой гриб. Тот нехотя сполз, и глупо сжался. Он пару раз согнулся всем телом, а затем уверенно переместился к краю. Когда я потянулся, чтобы его подхватить, сзади послышались стук копыт и конское ржание. Я обернулся. Ко мне приблизилась вороная лошадь. В седле был он – черные волосы и синие глаза – в парадном платье с ниспадающим плащом, на котором был вышит герб – сокол со стрелой в клюве. До этого я видел его только мельком, все те дни, за ужином или обедом, никогда не чаще раза в день, никогда не ближе трех шагов. Теперь же он возвышался надо мной, и позади него лучами играло солнце. Он был красив. И его глаза были синее неба. Он был осанист, и благороден. Если в его руках будет знамя, то солдаты пойдут на верную смерть с улыбкой на губах. Я успел уверится в этом за ту секунду, что смотрел на него. Я быстро поднялся, оправив рясу. Он глядел на меня, будто размышляя, чем я занимался. -Ты же младший послушник? Я кивнул. -Что ты здесь делаешь? – ему смешно? Его глаза улыбались. Лошадь неловко переминалась с ноги на ногу, грозно выдыхая. Ей хотелось продолжить путь. Не в ее природе – замирать и любоваться червяком. Я молчал. -Ты что, немой? – он натянул поводья, удерживая кобылу на месте. Я кивнул. Последовала пауза. -Ты дал обет молчания? – догадался он. Я в третий раз кивнул, чувствуя, как щеки мои краснеют. В руках я все еще держал ненавистную ветку. Он поглядел куда-то в сторону и рассмеялся себе под нос. -Что же заставило тебя отказаться от божественного дара речи? Может твой голос был так сладок, что смущал твоих братьев?.. Гнев не был добродетелью, но и честь не была тем, от чего Род велит отказаться. Я гордо вскинул голову, понимая, что полностью бессилен. Но оказалось, что бессилие мое много больше, чем я мог представить. Улыбка украшала его лицо, как драгоценные камни - шею женщин, как роса - цветы, как луна - ночное небо. Я замер, и невольно мои собственные губы начали растягиваться в неловкую дугу. -Я возвращаюсь в монастырь. Могу тебя подвезти, младший послушник. Что думаешь? – он протянул руку в плотной перчатке. Я с сомнением оглядел кобылу. -Она сильная девочка, а ты такой худой, что она и не поймет, что весу добавилось. Тогда я кивнул и ухватился за его руку. Он затащил меня не прилагая особых усилий. Я почувствовал себя как червяк, которым недавно увлекался. Я покрутился, неловко подминая одеяние. -Ваши рясы как дамские юбки мешаются. Я прижался оголившейся ногой к черному крупу, и впился пальцами в седло. Он кинул на меня насмешливый взгляд и бросился галопом. Мы скакали недолго, даже несмотря на то, что он выбрал обходной путь - вдоль городской стены. Миновали и лесочек, и речку, и крестьянские телеги, ползущие с полей к великому празднику. По известным причинам, между нами не завязалось разговора. Я старался не упасть, крепко впившись в седло. Он ни разу не оглянулся. Солнце било в глаза, и я жмурился, и черные локоны, мелькающие перед моим взором, вводили разум в состояние оцепенения и отрешения. Холодный воздух колол ноздри и хлестал по горящим щекам, и его плащ, уступая порывам ветра, кутал мои худые кости, как окутывают лепестки цветка – сердцевину. Он помог мне спуститься с лошади у входа в обитель. -Пришлась ли тебе по нраву моя кобылка? – он остался сидеть верхом. – Можешь не отвечать, послушник. Хоть духу в тебе и больше, чем мяса, наездник ты, кажется, неплохой. Нет, не стоит… Один из братьев подбежал к нему с целью услужить и забрать лошадь, но он отмахнулся. --Я отобедаю в городе, у меня остались дела. Можете так и передать Старшему Брату, - ответил он, когда послушник известил, что они подоспели как раз к обеду. Он дернул поводья, от чего лошадь раздраженно вскрикнула, и, бросив на меня веселый взгляд, ускакал. -Сегодня похлебка с толченкой, - многозначительно произнес послушник. Подоспели к обеду, подумал я, а на моих щеках все еще был ветер.