Moments

      Порчэ просыпается медленно, будто выбираясь из ватного облака, пытается понять с закрытыми глазами, где он находится, и улыбается, чувствуя мерный стук сердца под ухом. Ким не ушёл ночью, не выбрал тактику избегания собственных проблем, а остался здесь, с ним, аккуратно устроив ладонь на его талии и прижимая к себе.       — Я знаю, что ты не спишь.       Голос музыканта звучит хрипло после сна, и от этого звука у Чэ бегут мурашки по спине и рукам, вынуждая прижаться ближе к сильному телу.       — Почему притворяешься? — Ким снова пробует обратить на себя внимание мальчишки, пытающегося заглушить внутренний писк восторженного фаната, которого кумир, вопреки здравому смыслу, не оттолкнул, не добавил в чёрный список, навсегда забывая адрес, а обнимал, делился теплом и будто оберегал от всего мира.       — Боюсь открыть глаза и понять, что мне всё приснилось, — честно признаётся Чэ, жмурясь сильнее для верности, но ощущение горячей и мозолистой ладони, опустившейся на щёку, вынуждает его распахнуть глаза и неверяще уставиться в сонное лицо того, кто казался таким далёким и практически недостижимым, своеобразной мечтой или даже миражом, являющимся во снах.       — Чувствуешь? Не приснилось, — Ким растрёпанный и заспанный, с пробивающейся щетиной на подбородке и над губой, выглядит таким уютным и родным, совершенно не похожим на идеального артиста, будто маска Вика трескается и из-под неё показывается кто-то более глубокий, многогранный и сложный, но именно его Порчэ хочет узнать получше, разгадать как головоломку, и составить его образ из кусочков пазлов. И он уверен в том, что не пожалеет, пробравшись как можно дальше в трещины маски и поселившись прямо под рёберной клеткой в самом сердце.       — Ну, у меня живое воображение и яркие сны, так что… — Чэ старается не краснеть и не смущаться, когда пальцы музыканта скользят по его щеке, лаская кожу под глазом, спускаются вниз к тонкой шее и ключицам, и возвращаются к лицу, одаривая скупой мягкостью. Ким будто сам не понимает, что делает, блуждает взглядом по мальчишескому лицу, касается практически трепетно и робко, боясь сломать, и скользит большим пальцем по пухлым губам, словно пытается узнать, такие ли они мягкие на самом деле, как кажутся.       А Порчэ чувствует жар, разливающийся по всему телу, ощущает, как бешено колотится в груди сердце, но не двигается, молчит, будто Ким дикий зверь, которого можно спугнуть одним неверным движением. Но Ким не пугается, смотрит внимательно, изучающе, пытается разгадать Чэ как какую-то сложную загадку, и давится вдохом, когда эта «загадка» совершает очередное действие, вгоняющее музыканта в ступор: мальчишка, не колеблясь ни секунды, приподнимается выше и касается губами губ Кима.       — Точно, настоящий, — выносит вердикт он, только сейчас осознавая своё действие и заливаясь краской стыда. Порчэ собирается мысленно отчитать себя за очередной идиотский поступок, готовит для себя долгую и объёмную браваду с обвинениями в тупости, но не успевает к ней приступить, потому что Ким включается в эту игру, смотрит глазами цвета жжёной карамели, таящими слишком много эмоций, и тихо проговаривает:       — Мне тоже нужно убедиться, — и притягивает к себе мальчишку, закрывая глаза. Чэ замирает, не веря своим ощущениям, ждёт секунды, две, три, когда его разум перестанет с ним играть и подкидывать образы Кима, целующего его, но музыкант шепчет, выдыхает, — дыши, — и целует снова, скользя одной рукой на шею, а второй обнимая поперёк спины.       Порчэ понимает, что дрожит и плавится от ощущений, замирает на несколько мгновений, но больше не собирается терять такие драгоценные секунды, тихонько стонет больше от неверия и начинает, наконец, отвечать на поцелуй. Его движения неумелые, хаотичные и немного поспешные, он в панике пытается понять, не слишком ли он слюнявый, не торопится ли он, ой, а ещё утреннее дыхание…       — Перестань думать, — эта фраза отключает внутренний голос Чэ, парень неловко кивает с закрытыми глазами, и опускается полностью на грудь Кима, поглаживая его шею заходящимися в треморе похолодевшими пальцами.       Чэ старается повторять за музыкантом, отбросив прочь любые мысли, потому что… он целуется с… нет, не с Виком. Он целуется с Кимом, и именно эта мысль, именно осознание того, как глубоко его пустили, заставляет грудь мальчишки вибрировать от тихого практически кошачьего урчания, которое превращается в стон, когда его обнимают крепче, а немного потрескавшиеся, но всё равно мягкие губы скользят по его собственным.       Они целуются медленно и нежно, ощущая, будто находятся внутри кокона, несокрушимого для внешнего мира, а время просто больше не существует. Ким перестаёт отдавать отчёт своим действиям, наслаждается моментом, двигает губами по преступно мягким и податливым губам, проводит по ним языком и улыбается прямо в поцелуй, потому что они так охотно приоткрываются, впуская его в жаркий рот. Порчэ нервно сжимает белую футболку на сильной груди, собирая ткань в пригоршни, но расслабляется под мягкими и, в то же время, уверенными касаниями, снова выдыхая стон, когда влажный язык Кима скользит по кромке его зубов, нёбу и ласкает его собственный язык, снова пуская по позвоночнику озноб.       — Пи’Ким…       Собственный выдох вырывает Порчэ из пучины сна, заставляя его уставиться в высокий идеальный до отвращения потолок, чувствуя, как уже через мгновение в уголках глаз начинают жечь слёзы. Он видит этот сон не первый, не второй и даже не десятый раз, но возвращаться в реальность после него всегда так же больно. Ему бы хотелось, чтобы тот день закончился именно так, чтобы его никто не стал похищать, чтобы Хиа’ был в порядке, а Ким оказался просто Кимом. Или нет… если быть совсем честным, Чэ хотел бы, чтобы Кимхан хотя бы сам рассказал правду о себе и своей семье, признался во всём, а не играл бы в рыцаря, который вытащил мальчишку со склада, а потом исчез в неизвестном направлении, поставив напротив миссии «Спасли Чэ» нелепую галочку. Порчэ переворачивается на бок, обхватывая обеими руками одеяло, и прячет в него лицо, по которому катятся слёзы. Как бы сильно он хотел, чтобы жизнь, которая ему снится, оказалась реальностью, ведь там Ким не оставляет записку, намереваясь сбежать, а прижимает к себе и касается его губ своими, делая первый поцелуй Чэ действительно особенным.       Вот только в реальности у Порчэ есть только воспоминания о прошлом, боль под рёбрами и разбитое вдребезги сердце. А, и ещё при нём остался его первый поцелуй, который точно никогда не будет нужен Киму.       Чэ трётся лицом о мягкую ткань, безуспешно пытаясь остановить поток слёз, и кусает губу, думая, что кошмарами, похоже, можно называть даже те сны, в которых тебя любят. Потому что они делают намного больнее. Ведь в реальности у него есть только равнодушный взгляд и небрежно сброшенная рука, с тихим бесстрастным «извини», делающим ещё хуже.       Но даже несмотря на боль и разгорающуюся под рёбрами агонию, Порчэ иногда очень хочется притвориться, что этот сон — не плод его сознания, а воспоминания, оставшиеся с того дня, где они оба были счастливы.