Лето в Тихой Роще

      Отец был непреклонен. Не обращая внимания на уговоры и обещания, он молча вёл машину, объезжая ямы и выбоины, которые часто попадались на грунтовой дороге. Лишь когда машина подпрыгивала на камне или проваливалась колесом в выбоины, отец глухо ругался сквозь зубы, крепче сжимая руль.       Понимая, что избежать наказания не выйдет, Шпунтик откинулся на сиденье и глянул в окно. За заляпанным стеклом проносились деревья, ровные ряды электрических столбов с гнездами аистов, а где-то вдали уже можно было разглядеть старенькие деревянные домишки на окраине деревни Тихой Рощи. Именно туда и вез их с братом отец в наказание за нечаянно устроенный пожар. Кто ж знал, что от конфорки загорится штора, а от неё и карниз, и обои с мебелью?       В памяти как назло то и дело всплывали сцены с того злополучного дня. Обычное желание помочь маме на кухне и приготовить обед вылилось в крики, скандал, потрепанные нервы и в практически полностью уничтоженную кухню. И уже на следующее утро родители приняли решение: на время летних каникул, а это почти на два месяца, отправить непутевых детей к деду для «прохождения трудотерапии» и «обдумывания своего бессовестного поведения», как говорила еще не отошедшая от шока мама. Конечно, ни о каком обеде братья и не думали, просто им очень хотелось проверить, что будет, если в раскаленное масло вылить воду.       Единственное, что радовало, так это одна-единственная вещь, о которой Шпунтик грезил уже несколько лет. Старенький дедов мотоцикл с коляской, стоящий в гараже без дела уже с десяток лет. Шпунтик все ждал, когда уже дед научит его кататься. Тогда он будет похож на тех крутых взрослых парней, которые вечерами рассекают по деревенским улицам и катают девчонок на багажниках, оглушительно хохоча и сигналя, пугая и будя всех в округе.       Вскоре они уже ехали по ухабистой асфальтированной дороге, испещрённой выбоинами и ямами самых разных размеров. По обеим сторонам главной улицы вдруг выросли деревенские участки, потянулись ряды заборов, замелькали фруктовые деревья. Тихая Роща не зря носила своё имя: здесь, казалось, никогда ничего не случалось, каждый знал каждого, а жизнь текла размеренно и спокойно. Из-за заборов, калиток и из окон выглядывали лица соседей — стариков, детей. Иногда, проезжая мимо очередного дома, отец сигналил, приветствуя свояка. И вот спустя еще пару минут из-за кленов показался знакомый дом с белеными стенами, крышей в шифере и покосившимся деревянным крыльцом с потрескавшимися ступеньками.       — Я понимаю, что вы хотели как лучше, хотели помочь, но сколько раз вам было сказано — не берите спички и не включайте плиту без нашего разрешения? Сотню раз, если не больше! А вы не слушаетесь… — Сокрушался отец, сворачивая на узкую тропку. Сбавил скорость, и машина медленно покатилась вдоль покосившегося забора, почти утонувшего в густых, ярко-зеленых траве и сорняках.       — Пап, мы не хотели, честно… — вдруг подал голос Винтик, — Мы не знали, что так получится.       — Толку сейчас оправдываться? Вылезайте, приехали.       Даже не дав возможности возразить, отец устало махнул рукой и вышел из машины. Братья с тяжелым вздохом вылезли следом, прихватив из багажника небольшие рюкзаки со сменной одеждой.       С их прошлого визита мало что изменилось. Разве что молодые яблони чуть подросли, и старый пёс Шарик стал ещё более злым и хмурым. Забор стоял все такой же старенький, покосившийся, с облупленной белой краской, хотя дед год назад говорил, что обязательно починит его и покрасит. Похоже, делать самому это не придется. Двор был почти голым, лишь кое-где остались небольшие островки зелёной травы, которую по каким-то причинам никто из домашних птиц щипать не хотел.       Дед, весь скрюченный и сморщенный, держа руки за спиной и шаркая стоптанными тапочками по дорожке, лениво вышел к ним, журясь от солнца. В тоненькой, дутой куртке с растянутыми карманами, в которой он ходил почти круглый год, невзирая на жару. Шпунтик всегда ловил себя на мысли, что никогда ещё не видел деда в легкой одежде, подходящей для летней погоды. Тот постоянно мерз и кашлял, жаловался на холод даже в ужасное пекло.       — Опять дармоедов этих ко мне привёз?       — И тебе привет, пап, — устало откликнулся отец, подтолкнул их с братом вперед. — Помощь нужна с чем-то?       — Ты-то совсем немощного из меня не делай! Я еще всех вас переживу. Да и вот — будет у меня подмога, — Дед кивнул в сторону братьев и криво ухмыльнулся, — Чего это они опять учудили?       Отец тяжело вздохнул и начал вполголоса пересказывать деду очередные «подвиги» его непутевых внуков.       Чувствуя, как щеки и уши предательски заливает краска, братья понурили головы и потихоньку стали отходить. Пусть взрослые сами всё обсудят — мальчишки уже получили и родительские взгляды, полные укора и разочарования, и звонкие оплеухи от мамы, от которых до сих пор горели уши и затылки. Шпунтик отошел подальше, желая раствориться в кустах калины, заглянул за дом.       В самом конце двора, за кривым забором стоял старый гараж. Стены из белого кирпича покрылись плющом, в некоторых местах даже потрескались. Плоская крыша, когда-то красная и яркая, поржавела, а под толстым слоем мха наверняка вздулась краска. К гаражу вела лишь одна тропка, но и та заросла бурьяном.       Сердце забилось чаще, предвкушая. Шпунтик знал, что именно находится в дедовом гараже, помимо вековой пыли, старых инструментов и нескольких поколений пауков.       Мотоцикл.       Потрепанный жизнью и небрежными ремонтами, некогда ярко-красный, блестящий, он стоял в пыли уже лет десять. Дед собрал его еще в молодости, а когда женился на бабушке, то приварил к нему коляску, сделанную из старой бочки и оббитую жестью для крепости, чтобы помогать жене по хозяйству и катать с ветерком и удобством по округе вдоль леса и полей. Дед искал и обменивал запчасти у всех мастеров в Змеёвке. Не брезговал даже залезть в помойку, если вдруг там завалялись моток провода или старая тракторная фара, которая теперь смотрела на мир мутным, жёлтым глазом.       Шпунтик видел его не раз. Железный конь стоял под тканевым чехлом, который пусть и скрывал очертания, не мог укрыть усердия, с которым мотоцикл был собран. Каждая заклепка, каждые вмятина и царапина — все кричало о приключениях, о свободе, о ветре в лицо. Но всегда его одергивал суровый взгляд деда, не терпящий возражений.       Гараж открывался только тогда, когда нужно было что-то смазать, подлатать, подпаять. Дед быстро брал, что нужно и закрывал железные двери на тяжёлый замок, приговаривая, что детям там делать нечего. И сколько бы Шпунтик ни помогал по хозяйству, пытаясь выпросить разрешение, ответ был всегда один: «Рано тебе ещё. Подрастешь — научу, а сейчас забудь». А как тут забыть, когда мотоцикл так и манит? Ему уже тринадцать! Ведь так хочется походить на тех крутых, взрослых парней…       — Винтик, как думаешь, я уже достаточно вырос, чтобы на мотоцикле кататься?       — Не думаю. Попробуй поговорить с дедом — вдруг разрешит и научит.       — Ой, да чего там уметь? В машине же почти то же самое! Да и дед и слушать про мотик не желает…       — Даже не знаю, что тебе предложить. Жди.       — Да пока я буду ждать, стану таким же старым и противным, как и наш дед! — Шпунтик помолчал, а после, будто что-то осознав, его лицо перекосило от заговорщической ухмылки. Его голос понизился до шепота:       — А что если нам его… взять на время? Ненадолго.       — Дед с нас шкуры спустит, если сунемся! — горячо зашептал братец, опасливо оглядываясь. Вдруг в его голосе промелькнула нотка надежды, почти мольбы: — Ты же не думаешь его угнать?       — А даже если и так? Покатаюсь, сделаю пару кружков и назад. Дед даже не заметит! — Абсолютно серьезно ответил Шпунтик, — Пойдем, надо глянуть поближе. Вдруг можно через окно пролезть.       Шпунтик уже собирался потащить брата по тропинке, но тот сразу отдернул руку и отошел подальше, потупив взгляд.       — Нет. Сказано же — нельзя. Послушай деда и отца в кои-то веки. Это, между прочим, твоя идея была, с маслом…       Шпунтик шагнул вперед и накрыл рот брата ладонью, почти прошипел:       — Только попробуй проболтаться! Родители поверили в ерунду с обедом и сплавили нас сюда, а что будет нам за ложь, ты и сам прекрасно знаешь.       Винтик замотал головой и высвободился из хватки брата.       — Да не скажу я! Но твоя идея еще более опасная. А если ты убьешься?       — А это уже не твое дело! С подлизами и маменькиными сынками не дружу!       Винтик вдруг залился краской то ли от стыда, то ли от злости, но сказать что-либо не успел — их окликнули. Не желая больше видеть брата, Шпунтик подхватил с земли рюкзак, отряхнул его от наползших муравьев, и направился в дом, не оглядываясь.       — Так, дармоеды, стоите, словно неродные, — дед повернулся к ним, прерывая отца на полуслове. — Воды в доме нет. Вёдра в сенях, колодец во-он там. Живо.       Винтик тут же встрепенулся, как по команде, и скрылся в доме. Шпунтик поплёлся следом, недовольно сопя. Через минуту они появились с двумя старыми, оцинкованными вёдрами. Колодец был под стать всему двору — старый, с потемневшим от времени деревянным срубом и ржавой цепью, скрипевшей так, будто жаловалась на свою судьбу.       — Давай я, — выхватил ручку ворота Шпунтик, которому не терпелось поскорее закончить. Он крутил её резко, рывками, так что цепь лязгала, а ведро несколько раз ударилось о стенки колодца.       — Осторожнее ты! — зашипел Винтик. — Помнёшь ведро, дед нас убьёт.       Когда ведро, полное до краёв, показалось на поверхности, Шпунтик дёрнул его на себя, расплескав почти половину воды себе на штаны и на землю.       — Вот чёрт! — выругался он.       Винтик молча забрал у него второе ведро. Он опускал его медленно, плавно вращая ручку, прислушиваясь к звукам. Поднимал так же осторожно, стараясь не раскачивать. Его ведро было почти полным.       Дед, всё это время наблюдавший за ними с крыльца, незаметно ткнул отца костлявым локтем в бок.       — Один в тебя пошёл, — прокряхтел он, кивая на Винтика. — Хозяйственный. А у второго в голове ветер гуляет, а в заднице шило. За ним глаз да глаз нужен.       Отец на прощание потрепал братьев по макушкам и, пообещав навещать их, уехал. Впереди ждали два месяца «трудотерапии» под строгим надзором деда.       Целый день дед находил братьям работу, не давая ни минуты посидеть без дела или хотя бы перевести дух. И лишь под вечер, когда последние лучи солнца окрасили горизонт в яркие краски, а комары с мошкарой пришли на свой законный пир, дед позвал их в дом, откуда уже доносился тонкий аромат древесных щепок и крепкого, черного чая. Щелкнул крючок, а после дед подкрутил старенькую керосиновую лампу, делая свет ярче. Вечер опустился на Тихую Рощу быстро, словно кто-то накрыл деревню тёмно-синим покрывалом. А в деревенском доме, пусть и слегка запущенном и пыльном, царил уют и тепло. Даже ворчание деда стало привычным, домашним.       В углу, словно начищенный до блеска пузатый кот, пуская тонкую струйку пара, пыхтел старый самовар. Дед молча хлопотал возле него, и его скрюченная фигура отбрасывала на стену огромную, пляшущую тень.       Стены были выбелены так густо, что оставляли белую пыль на всём, чего касались. Шпунтик улыбнулся, вспоминая, как они с братцем прошлым летом гонялись друг за другом, оставляя на одежде и волосах белые отметины. И как тогда ворчал дед, оттирая с их лиц и одежды побелку, пока родители не видели.       Под ногами, на глиняном крашеном полу, лежали пёстрые, длинные ковры, которые ещё его прабабушка соткала из разноцветных лоскутков ткани. Они чуть потеряли цвет в тех местах, где ходили чаще всего, но всё ещё выглядели так, будто их только сняли со станка.       В дальнем углу комнаты, на высокой кровати с пуховой периной, свернулся клубком старый рыжий кот Бублик. Он спал так крепко, что, казалось, не проснётся, даже если в дом вновь заглянет шаровая молния.       — А ну, дармоеды, за стол, — проскрипел дед, не оборачиваясь.       Братья послушно сели за большой деревянный стол, покрытый старой скатертью с выцветшими ромашками. Дед поставил перед ними две закопчённые эмалированные кружки и налил густого, тёмного чая, пахнущего чабрецом, смородиновым листом и чем-то еще древесным. Рядом в маленьком фарфоровом блюдце, которое осталось от бабушки, лежала горстка рафинированного сахара с небольшими щипцами. На тарелке были баранки, печенье и рогалики, твердые, как камень. Хоть гвозди заколачивай.       Шпунтик обмакнул баранку в чай, пытаясь её размочить. В доме было тихо, уютно, но чего-то не хватало. Того самого запаха, который всегда встречал их в Тихой Роще. Почти забытого, но все еще витавшего в этих стенах.       — Дед, а ты больше хлеб не печёшь? — тихо спросил он.       Дед, который как раз собирался сесть, замер на полушаге. Он медленно опустился на свой стул, взял кружку и долго смотрел в неё, словно на дне можно было увидеть ответы.       — Некому теперь печь, — его голос стал глуше, потеряв свою обычную скрипучесть. — Да и незачем. Он отпил чай, поморщился.       — Раньше-то я… кипятком одним обходился. Это она меня научила… чаи гонять. С травами, с мёдом. И улыбаться научила… ворчуна старого. — Он горько усмехнулся своим мыслям. — Говорила, от моей улыбки солнце ярче светит. Врала, конечно… но как складно врала, чертовка.       Винтик посмотрел на брата, потом на деда, который снова уставился в свою кружку. Атмосфера в комнате стала тяжёлой, пропитанной невысказанной тоской. Дом всё ещё был тёплым, но из него ушла душа. Ушла вместе с запахом свежего хлеба, с тихим смехом и ласковым ворчанием бабушки. Братья смутно её помнили, но именно с ней этот дом становился родным и тёплым.       — Всё. Хватит сопли жевать, — резко вскинулся дед, словно очнувшись. Он громко поставил кружку на стол, да так, что фарфоровое блюдце чуть подпрыгнуло. — Чашки помыли — и на боковую. Завтра вставать чуть свет, забор чинить.       Братья быстро допили чай, убрали со стола и поплелись в другую комнату. Утро обещало быть тяжелым, полным работы и совсем без игр и баловства.       Шпунтик проснулся рано утром от назойливого жужжания мухи, когда все в доме еще спали. Он лежал и смотрел в потолок, на котором плясали первые робкие лучи солнца. Вчерашний разговор с дедом не выходил из головы. В тишине дома, где больше не пахло свежим хлебом, тоска ощущалась особенно остро. Ему вдруг стало душно, захотелось вырваться из этой тихой печали, из этого царства воспоминаний.       И тут в голову пришла спасительная мысль. Мотоцикл.       Он тихо, стараясь не скрипеть половицами, сполз с кровати. На цыпочках прокрался к окну, осторожно приоткрыл скрипучие створки и выскользнул на улицу, в прохладную утреннюю свежесть. Босые ноги приятно холодила мокрая от росы трава. Он на одном дыхании добежал до старого, запертого гаража.       Пододвинув к стенке гаража деревянный ящик, Шпунтик заглянул в небольшое оконце с треснутым стеклом. В первых солнечных лучах и в танце пылинок он смог разглядеть железного коня, прикрытого тканевым чехлом.       Понимая, что замок так просто не сорвать, а окно разбить совесть не позволит, Шпунтик слез с ящика и поспешил прочь. Дело за малым — дождаться подходящего момента и пробраться в гараж. Просто посмотреть, потрогать, может даже сесть для виду.… Наверное. Шпунтик мысленно пообещал себе вновь поговорить с дедом, уболтать его и всячески доказать, что он уже готов учиться ездить на мотоцикле, как те взрослые, крутые парни.