Лето в Тихой Роще

      Утро в деревне наступило медленно, тягуче, окрашивая горизонт в первые утренние краски. Пахло росой, прибитой пылью и рабочим днем. Соседи уже были на ногах, где-то лаяли соседские собаки, будто им не терпелось обсудить последние ночные сплетни. Скрипели ворота на другом конце деревни, лениво переругивались куры с утками, деля первые порции зерна, а где-то далеко, за деревней, в поле, тарахтел единственный на всю округу трактор. Обычный летний день, полный рутины и мелких, обязательных дел. Винтик и Шпунтик видели десятый, самый сладкий сон, совсем не желая погружаться в это рабочую, до воя скучную рутину.       Дед разбудил их без церемоний. Никакого нежного старческого голоса, никаких аккуратных прикосновений к плечам. Отдергивание занавесок до треска ткани и кухоль ледяной воды на головы. И слова, что солнце уже высоко, а огород не полон, птица голодная и вообще не внуки, а бездари и дармоеды!       Шпунтик подскочил, как ошпаренный, хватая ртом воздух и пытаясь выпутаться из ледяного одеяла.       — Да чтоб тебя… — прохрипел он, но дед уже развернулся и, шаркая тапочками, бросил на прощание: «Через десять минут чтоб за столом были!» Винтик лишь медленно сел на кровати, отряхивая мокрые волосы с лица. Он вздохнул. Тяжело, обречённо, как человек, который уже смирился со своей участью. Глянул на древние часы с кукушкой, которые он пару лет назад разобрал и собрал вновь так, что они продолжили работать без пары деталей. Еще даже пяти утра нет!       Молчаливый завтрак из каши, тёплого молока и вчерашнего хлеба прошёл в гнетущей тишине, нарушаемой лишь скрипом дедовой ложки о глиняную миску и обреченными вздохами братьев. На пустом стуле лениво умывался Бублик, поглядывая своими зелеными глазами на деда. Свою работу он на сегодня выполнил — всю ночь ловил крыс и мышей в погребе, в сараях, по сундукам и в мешках с сахаром. Складывал их у порога в дом и ждал, пока хозяин обнаружит добычу. И всем своим кошачьим существом был уверен, что заслужил достойную награду — ложку каши, почесушки за ушком и глубокий сон целый день.       — Держи, балбес, заслужил. — Дед отсыпал немного каши на блюдце и поставил рядом с вдруг замурлыкавшим как трактор котом. Бублик бросил на братьев презрительный взгляд, полный гордости и самовосхищения, и принялся за еду.       Шпунтик замер с ложкой на полпути ко рту. Он смотрел на эту картину маслом, и едва сдержался, что не высказать деду и кошаку всё, что о них думает. Вот он, герой дня. Пушистый, усатый охотник. Получает свою порцию уважения и каши. А он, Шпунтик, всего лишь «дармоед», которому предстоит горбатиться на огороде до самого вечера. Он сжал кулаки под столом так, что побелели костяшки. В его голове решение, которое до этого было лишь смутным планом, обрело стальную твёрдость. Он докажет. Не деду. Себе. Докажет, что он тоже чего-то стоит. И его триумф будет не мышиной горой у порога, а рёвом мотора и запахом свободы.       Винтик же, в отличие от брата, не помрачнел. Он тихонько фыркнул в свою кружку с молоком, едва не поперхнувшись. Его плечи мелко затряслись от беззвучного смеха. Он видел всё: и самодовольную морду Бублика, и багровеющее от обиды лицо брата. Для него это было ещё одним доказательством простых законов этого дома: сделал дело — гуляй смело. Кот своё дело сделал. А им ещё только предстояло. Он бросил короткий, понимающий взгляд на Шпунтика и незаметно подмигнул, словно говоря: «Не кипятись. Наше время ещё придёт. И наша «каша» будет куда вкуснее».       После завтрака и раздачи ценных указаний началась каторга. С самого утра дед завалил их работой, а сам ушел во двор колоть дрова. Спина ныла от бесконечной прополки, а палящее солнце, кажется, решило во что бы то ни стало превратить их в две сушёные воблы. Шпунтик с трудом и хрустом выпрямился, держа в руках ненавистную сапку, и едва не застонал — по ощущениям он уже должен был прополоть половину, а конец фасолевых грядок, казалось, вообще не приблизился. Работа была монотонной, тупой, высасывающей все мысли, оставляя лишь ноющую боль в пояснице и саднящие мозоли на ладонях. Братец же на другой стороне огорода работал спокойно, без спешки, довольный тем, что ему достались небольшие грядки гороха и клубники.       А чуть в стороне, в грядках лука, нежился на солнышке Бублик. Как ярко-рыжий огонёк он валялся в пыли и иногда бросал на братьев издевательские взгляды, демонстративно потягивался и зевал.       Шпунтик, видя эту почти умиротворяющую картину с котом и спокойную физиономию брата, принялся за работу еще усерднее с целью закончить раньше. Утереть нос и братцу-пай-мальчику и противному кошаку. Он работал зло, рывками, выдирая мелкие сорняки с остервенением. И тут он наткнулся на него. На главного врага. Огромный, жирный, мясистый лопух, который раскинул свои широченные листья так, будто это он здесь хозяин, а не фасоль.       Шпунтик, как заправский драчун из книжек, сплюнул на руки, растер их и что было сил вцепился в него обеими руками. Потянул. Ничего. Сорняк сидел в земле, как влитой. Казалось, его корни проросли не просто вглубь, а привязались напрямую к ядру Земли. Шпунтик упёрся ногами в землю, налёг всем телом. Ладони начало жечь так, будто он схватился за крапиву. Он тянул, рычал от натуги, земля вокруг сорняка начала трескаться…       Хрясь!       Земля перестала держать упрямый сорняк, и Шпунтик по инерции отлетел назад, приземлившись пятой точкой прямо в пыль. В руках он сжимал свой трофей — толстый, белый, обломанный где-то посередине корень, облепленный комьями земли. Он победил. Но какой ценой?       Он сидел на земле, тяжело дыша, с горящими ладонями, и смотрел на пустое место в грядке. Он хотел было ухмыльнуться своей маленькой победе, но вдруг заметил, что что-то изменилось. Оглушительный, ритмичный стук топора, доносившийся со двора, стих. Шпунтик медленно повернул голову и увидел деда, стоявшего рядом с калиткой, ведущей в огород.       — Чего расселись? Чтоб через полчаса всё чисто было! Вам еще кукурузу и арбузы пропалывать. Я пока к соседу схожу, а вы и не думайте отлынивать!       Дед развернулся и, не оглядываясь, зашагал в сторону соседского двора. Шпунтик так и остался сидеть в пыли. Он посмотрел на выдранный корень в своей руке. Всего минуту назад это был трофей. Теперь же — просто кусок мусора. Его победа превратилась в пыль. Он со злостью швырнул корень в сторону.       — Ненавижу, — прошипел он.       Он поднял глаза на Винтика. Тот лишь тяжело вздохнул, поднялся и снова взялся за свою сапку. И это спокойное смирение брата стало последней каплей. Шпунтик отбросил сапку в самые дальние кусты бурьяна, где ей самое место.       Хватит.       До гаража он добежал, почти не глядя перед собой, — ноги и желание вырваться из этого водоворота бесконечной работы и обесценивания труда сами несли его. Сердце набатом колотилось в груди, — и от бега, и от сладкого, почти пьянящего страха, от которого приятно скручивало живот. Шпунтик выскочил из-за колючих зарослей крыжовника, и на его губах расползлась предвкушающая улыбка. В нос ударил знакомый, желанный запах — смесь холодной пыли, старого железа и едва уловимого, застарелого аромата бензина. Запах свободы.       Гараж стоял всё такой же недоступный, с тяжелым амбарным замком, висящим на воротах, как ржавый страж. Но разве для юного любителя бунта это проблема? Лишь небольшая деталь, которая делает сам процесс еще интереснее. Шпунтик огляделся. Задний двор был пуст. Слышно было только жужжание пчёл над цветами да далёкий, уже привычный, лай соседской собаки. Время есть.       Шпунтик достал из кармана шорт своё секретное оружие — кусок толстой медной проволоки, согнутой под всеми немыслимыми углами. Ночи, проведенные под одеялом с фонариком над страницами приключенческих книжек, не прошли даром — он воображал себя ловким взломщиком, способным обмануть любой механизм.       Шпунтик опустился на колени перед замком, вставил кривой кончик проволоки в замочную скважину. Холодный металл отозвался глухим скрежетом. Он старательно, как учили в книгах, попытался «поймать штифты». Проволока скользила по внутренностям замка, царапая металл, но ничего не «ловилось». Он пытался потыкать, повернуть, поддеть. Тонкий кончик проволоки то и дело сгибался, упираясь во что-то неподатливое. Шпунтик чертыхнулся, вынул её, выпрямил о колено, снова вставил. И снова. И ещё раз.       Руки затекли, пальцы онемели от напряжения. Он слышал только скрежет, и никаких заветных щелчков, которые сулили свободу. Замок молчал. Он был стар, ржав и, кажется, смеялся над ним.       — Давай же! — прошипел Шпунтик, прижимая ухо к металлической скобе. Но хрен там плавал. И, кажется, очень глубоко. Ничего не выходило. Или это дедов замок был особый, или в книжках пишут байки для дурачков, или Шпунтик — просто бездарь. Он выдернул проволоку и со злостью швырнул её на землю.       Ладони уже горели. Сердце всё ещё колотилось, но теперь уже не от предвкушения, а от ярости и бессилия. Его первый, такой продуманный план, рухнул, как карточный домик. Гараж по-прежнему стоял перед ним — огромный, недоступный и насмешливый.       Ярость кипела, требуя выхода. Взгляд метался по двору, ища новое оружие, и увидел. Старое, туповатое шило с потрескавшейся деревянной ручкой, забытое дедом у дровницы. Вот оно! Если замок не поддаётся на ласку, он должен поддаться на грубую силу!       Он схватил шило, и вторая попытка началась без промедления. Шпунтик с силой вонзил его в замочную скважину и попытался провернуть, навалившись всем телом. Рукоятка больно впивалась в ладонь. Раздался короткий, противный звук. Шило погнулось. Он выдернул его и с криком отчаяния швырнул в кусты. Это было полное, сокрушительное поражение. Он был зол на всё на свете. На замок, на деда, на дурацкие книжки и больше всего — на себя за свою глупость.       Он понял: без того самого ключа ничего не выйдет. Всю последующую неделю Шпунтик ощущал себя самым настоящим воришкой из книг, поставившим перед собой цель — достать дедову дутую куртку. Но он практически сразу понял — миссия невыполнима. Дед, казалось, сросся с ней. Целый день он ходил в своей излюбленной куртке, снимая ее лишь перед баней и сном. Ночью куртка лежала на стуле рядом с кроватью, и любая попытка прокрасться в комнату заканчивалась оглушительным скрипом старой половицы и тревожным бормотанием деда во сне, от которого у Шпунтика сердце уходило в пятки. Пропажу такой огромной связки ключей дед заметит сразу же, да и спал он очень чутко. Спал сном человека, ожидавшего всяких странностей в своем хозяйстве — от шалостей внуков, до шаровой молнии, заглянувшей на чай. И каждый раз Шпунтик в полголоса повторял одно и то же: «Вот бы он делся куда-нибудь на полдня, а ключи забыл…»       И когда эта неделя мучений и провалов высосала из него всё терпение, он решился на последнее, на крайнюю попытку. К третьей и, как он сам надеялся, последней попытке Шпунтик подошел основательно. Стащил из сарая старый ломик-гвоздорёр, что лежал у дровницы. Плана почти нет. Есть только отчаяние и злость. Если нельзя открыть замок, значит, нужно его уничтожить. Выломать его к чёртовой матери вместе с петлями!       Но ничего не вышло — стало только хуже.       Ломик соскользнул с оглушительным скрежетом, оставляя на воротах глубокую, блестящую царапину. Улику. Шпунтик замер, похолодев. Шум отозвался в ушах, как удар колокола. Он смотрел на эту царапину — яркую, свежую, кричащую о его провале. И вдруг понял. Игра окончена. Проволока, шило, ломик — всё это было детским лепетом. Он исчерпал все свои тайные ходы. И теперь остался только один. Самый страшный. Он поднял глаза на дом, где за столом, скорее всего, сидел дед. Придётся идти туда. Придётся говорить. Как взрослый. От этой мысли живот скрутило сильнее, чем от любого страха быть пойманным.       Вечер опустился на деревню незаметно, укутав дворы в сиреневую дымку. Дед сидел на крыльце, на своей любимой скрипучей скамейке, и чистил старую курительную трубку. Это было то редкое время затишья, когда он не был занят, и именно этого момента Шпунтик ждал весь день.       Он стоял за углом дома несколько минут, репетируя в голове слова, пытаясь придать голосу твёрдости. Наконец, он сделал глубокий вдох и вышел.       — Дед, — он постарался, чтобы голос не дрогнул. — Можно с тобой поговорить?       Дед не сразу поднял голову. Он медленно провёл шомполом внутри трубки, вытряхнул пепел на ладонь и сдул его в траву. Только потом он посмотрел на внука спокойным, уставшим взглядом.       — Что ещё? Опять индюк гонял?       — Нет. Я… я по-серьёзному. — Шпунтик подошёл ближе, но не сел. Он стоял перед дедом, выпрямив спину, как будто это могло придать ему веса и взрослости.       — Я хотел обсудить один вопрос. Про мотоцикл.       Руки деда, державшие трубку, на мгновение замерли. Он медленно положил её на скамейку рядом с собой.       — Нечего там обсуждать. Сгнил он давно. Металлолом.       — Он не сгнил! Его можно починить! — Шпунтик едва сдержался, чтобы не повысить голос. — Дед. Я уже вырос. Я не маленький. Я могу быть ответственным. Я хочу, чтобы ты меня научил. Как его заводить, как ездить. Я не прошу просто дать покататься. Я прошу научить.       Дед молчал. Он смотрел куда-то вдаль, на темнеющие верхушки деревьев. Его лицо было непроницаемым, как камень.       — Не игрушка это, Шпунтик. Опасная железяка.       — Я буду осторожен! Я всё буду делать, как ты скажешь! Сначала по двору, потом потихоньку… Винтик тоже…       — Особенно Винтик, — тихо, но с пугающей твёрдостью прервал его дед. Он повернул голову и посмотрел внуку прямо в глаза. И в этом взгляде не было злости. Было что-то другое, тяжёлое, как земля, чего Шпунтик пока не мог понять. — Ты головой своей думаешь? На этой грохоталке убиться — раз плюнуть. А если и брата с собой утащишь? Что тогда?       Шпунтик растерялся. Он ожидал крика, ругани, чего угодно, но не этого тихого, ледяного тона.       — Да не убьюсь я! Дед, ну почему ты мне не веришь? Я же… Просто доверься мне. Один раз.       И в этот момент дед отвёл взгляд. Он снова взял в руки трубку, и это был знак, что разговор окончен.       — Я жену свою не уберёг, — сказал он так тихо, будто говорил сам с собой, а не с внуком. — Она болела, а я не спас. А вас я… — Он поджал губы. — Нет, Шпунтик.       Это «нет» прозвучало, как приговор. Не громко. Не зло. Окончательно.       — Мотоцикла не будет. Никогда. Разговор окончен. Иди в дом.       Шпунтик стоял ещё несколько секунд, чувствуя, как его последняя надежда рассыпается в пыль. Он ничего не понял про жену, про «не уберёг». Он услышал только одно — окончательный, бесповоротный отказ. Отказ в доверии.       Он молча развернулся и пошёл в дом. А дед так и остался сидеть на крыльце, сжимая в руке холодную, пустую трубку и глядя в темноту. И никто не видел, как дрогнули его пальцы.

***

      Спустя пару дней утро началось не с привычных ворчаний и раздачи ценных указаний на целый день, а с неожиданно приподнятого настроения деда. Он, даже почти не шаркая тапочками, двигался по дому с какой-то забытой лёгкостью, говорил чуть быстрее, и в воздухе витал слабый, но отчётливый запах одеколона — верный признак события невероятной важности. Он то заглядывал в сени, то возвращался в комнату, будто искал что-то, но на самом деле просто не мог унять эту внутреннюю, праздничную суету и боялся что-то забыть.       — Дед, а ты куда собрался такой нарядный? — спросил Винтик, отрываясь от своей книжки. Он сидел на крыльце и с любопытством наблюдал, как дед появился на пороге, на ходу поправляя белоснежный, до скрипа накрахмаленный воротник рубашки и утягивая кожаный ремень на брюках. Брюки, единственные «парадные», сидели на нём свободно, почти как мешок на жерди, но всё равно придавали ему вид солидный и даже немного городской.       — Не закудыкивай дорогу! На свадьбу я. — дед разгладил несуществующую складку на рубахе. — Буду после обеда, может, к вечеру. Ведите себя прилично.       Шпунтик, который до этого с подчёркнутым безразличием ковырял палкой муравейник, тут же поднял голову. Его внутренний радар уловил ключевые слова: «уезжает», «надолго». В глазах мелькнул хитрый огонёк, который он тут же постарался скрыть.       — На свою что ли? — ляпнул он, и сам же хохотнул над своей гениальной шуткой.       — Наговоришь глупостей. — Дед лишь фыркнул, зачесывая седые волосы перед зеркалом. — У свояка свадьба, внучку замуж выдаёт, вся деревня там будет. Так что глядите у меня. Спросить будет не с кого, но если что натворите — шкуру спущу с обоих. Особенно с тебя, — он многозначительно посмотрел на Шпунтика. — И за Бубликом присмотрите.       Дед, дав внукам еще несколько поручений на целый день, сунул под мышку пиджак, прихватил из сеней коробку с лентой и, похлопывая по карманам брюк и бурча что-то под нос, спешно ушел. Уже за калиткой он встретился с соседом и вскоре оба скрылись за поворотом.       Шпунтик еще несколько минут сидел перед муравейником и не мог поверить в происходящее. Он прокручивал в голове слова деда, и медленно до него доходило — целый день они с братом одни, если не считать кота. Одни в целой половине села.       Словно под действием невидимой пружины, он резко вскочил. Отбросив палку, он понесся к дому. Внутри что-то щёлкнуло, и он понял: сейчас. Или никогда.       Он влетел в сени, резко остановившись, как будто его дёрнули за невидимую нить. В прохладной полутьме, где пахло сушёными травами и старым деревом, на старом, покосившемся стуле висела дутая куртка. Та самая, с растянутыми карманами, в которой дед ходил круглый год, невзирая на жару.       Сердце Шпунтика заколотилось, как загнанный зверёк. На мгновение он замер, не решаясь. А что если нет? Что если он сейчас полезет, а там пусто? Что если это очередное разочарование? Но что-то внутри, горячее и отчаянное, подтолкнуло его.       Руки задрожали, когда он осторожно сунул их в глубокие, отвисающие карманы. Левый — лишь какие-то лоскутки ткани, бумажки, пуговицы, даже шуруп. Правый… Его пальцы нащупали что-то холодное и тяжёлое. Несколько мгновений он просто держал это, боясь вытащить, боясь разрушить это хрупкое, почти нереальное предвкушение.       Наконец, он вытащил. Тяжёлая, поблёскивающая связка ключей. Массивный ключ от дома, ключи от сарая, от погреба… И ключ от гаража! А рядом небольшой, весь поцарапанный ключ зажигания.       Шпунтик едва не взвизгнул от восторга, но вовремя сдержался. Его лицо озарила широченная, безумная улыбка. Наконец-то! Он пулей вылетел из сеней, не замечая Винтика, который сидел на крыльце, одним глазом читая книгу, а вторым — наблюдая за муравьями.       — Шпунтик, ты куда? — он резко подскочил, отбросил книгу, будто почуял то, что собрался учинить его младший брат, — Дед сказал, что надо…       — Потом! — бросил Шпунтик через плечо, не замедляя шага. Его глаза горели лихорадочным огнём.       Он не собирался ждать. Не собирался слушать. Этот мотоцикл принадлежал ему, и никто не помешает ему насладиться победой в одиночку. Винтик? Он слишком правильный. Слишком осторожный. Слишком… не такой, как те крутые парни. Он не понимает. И ему нечего делать в этом триумфе.       Шпунтик на бегу перепрыгнул через куст сирени, едва не запутавшись в ветках. Ноги несли его по росистой траве к цели. Сердце набатом колотилось в груди, будто подгоняя, давая толчок. Он выскочил из-за зарослей крыжовника, и перед ним предстал он. Старый гараж. Стены из белого кирпича, поросшие плющом. И на воротах… замок. Тот самый. Но теперь он был не преградой. Он был лишь последним, символическим препятствием на пути к свободе.       Шпунтик, дрожащими от волнения руками, выбрал нужный ключ — тяжелый, массивный, темный от ржавчины, с одним большим зубцом с парой зазубрин. Вставил его в скважину. Холодный металл легко вошёл до упора. Он медленно, с наслаждением, повернул его.       Щёлк!       Оглушительный, победный звук. Замок подался. Шпунтик резко дёрнул тяжёлые железные ворота на себя. Заскрипели ржавые петли, а край ворот пропахал землю на утоптанном пятачке. Слой пыли, который покоился на пороге гаража, взметнулся облаком, танцуя в первых, пробивающихся сквозь трещины солнечных лучах.       И там, в полумраке, под потрёпанным тканевым чехлом, ждал он. Железный конь. Его мотоцикл. На мгновение Шпунтик замер, вдыхая смешанный запах пыли, старого бензина и… свободы.