Лето в Тихой Роще

      Команда «Гони!» прозвучала как выстрел из охотничьего ружья. Шпунтик, в эйфории от рёва мотора, выкрутил ручку газа. Не плавно, а резко, до упора.       Мотоцикл рванул с места с такой бешеной силой, что Винтика буквально впечатало в спинку люльки, заставив обреченно пискнуть. Сзади, из-под визжащего колеса, взметнулся не просто фонтан, а настоящий бурый столб земли, мелких камней и… ошарашенных, извивающихся червяков, которые дождём осыпали им спины.       Переднее колесо на мгновение зависло в воздухе, а когда опустилось, мотоцикл уже не смотрел прямо. Он, как разбуженный разъяренный зверь, сам выбирал себе добычу. Мутная тракторная фара уже смотрела на дедовы георгины, которые старик холил и лелеял.       Они пали первыми. Мотоцикл пронёсся сквозь стройные ряды, словно гигантская коса, разрывая почву, подбрасывая в воздух комья рыхлой земли и целые кусты с корнями. Плотные бутоны и бархатные лепестки взмыли в воздух красочным фейерверком, осыпая их ярким дождём. В нос ударил не только едкий бензиновый выхлоп, но и резкий, горьковатый аромат сломанных стеблей.       Мотоцикл, содрогнувшись на очередной, особенно коварной кочке (или это была целая кротовая нора?) дико вильнул в сторону. Колесо коляски, которое с этого момента, казалось, начало жить своей собственной, абсолютно злобной жизнью, пропахало глубокую борозду через огуречную грядку, а за ней — с треском сбило томатные подпорки. Сочные, ещё зелёные огурцы, были расплющены в секунду, их свежий, травянистый запах смешался с едким бензиновым выхлопом. Незрелые помидоры, срываемые с кустов, превратились в ярко-красное месиво под колесами взбесившегося транспорта. Каждое «плюх» и «хруст» недозревших овощей тонуло в оглушительном реве мотора и, когда Шпунтик особенно лихачил, в отчаянных визгах Винтика.       Шпунтик ничего этого не видел. Его глаза, вылезшие из орбит, были прикованы к узкой тропинке, а руки мёртвой хваткой вцепились в руль, пытаясь удержать неистовый мотоцикл на этом безумном курсе. А вот Винтик в коляске видел всё, цепляясь и за саму люльку и по возможности за воздух. И единственной его целью было не вылететь. Он сидел в самом эпицентре этой огородной катастрофы, и мимо его лица пролетали комья земли, огурцы, и, кажется, одна очень испуганная, зелёная лягушка.       Горох, фасоль, лук, даже нежные завязи дынь и арбузов — мотоцикл не щадил ничего, превращая плодородную почву рядом с тропинкой в липкую, зелёно-красную кашу. Стебли с мерзким скрипом накручивались на колёса, рвались, овощи хрустели под давлением и разлетались во все стороны, оставляя за собой дорожку из разрушения.       В самом конце огорода, как гордые, золотые стражи, стоял ряд подсолнухов, головы которых ещё вчера величественно смотрели на солнце. Колесо коляски, продолжая свою беспощадную разрушительную миссию, прошло вплотную к ним, с треском ломая толстые стволы, а некоторые выворачивая с корнем.       Мотоцикл, будто жаждая ещё больших разрушений и пытаясь доказать своё превосходство, резко ушёл влево — прямо к ухоженным грядкам капусты. Переднее колесо наехало прямо на плотный, упругий кочан. Он подлетел в воздух, вращаясь, как зелёное ядро, пролетел по красивой, но зловещей дуге и с глухо приземлился точно в люльку, прямо на колени к Винтику. Тот только и успел, что сдавленно охнуть, принимая на себя этот неожиданный «подарок» весом в пару килограммов. Винтик медленно скосил глаза вниз, посмотрел на кочан. Кочан посмотрел на него. У обоих был абсолютно ошарашенный вид.       Тропинка кончилась. Мотоцикл, вылетев из огорода, как пробка из бутылки шампанского, вдруг оказался на широкой деревенской дороге. Шпунтик, очнувшись от безумного транса, резко затормозил. Мотоцикл дико вильнул, едва не завалившись набок, подняв при этом целое облако пыли. Наконец, он выровнялся.       Двигатель, хрипло прокашлявшись, перешёл на более стабильный, но всё ещё оглушительный, вибрирующий рёв.       Братья замерли. Шпунтик, с всё ещё вытаращенными глазами, уставился на дорогу перед собой. Винтик медленно, с трудом поднял голову из люльки, отплёвываясь от земли и вытирая с щеки что-то подозрительно склизкое и противное, очень похожее на раздавленного слизняка.       За ними тянулась не тропинка, а настоящая просека. Виляющая дорога, устланная разорванными лепестками георгинов, огуречными листьями, раздавленными помидорами, вырванными с корнем растениями и обезглавленными подсолнухами. Картина полного, тотального разрушения.       — Кажется… — хрипло, почти неразборчиво произнёс Винтик, — дед нас убьёт.       — Ага, — сипло ответил Шпунтик, не отрывая взгляда от дороги. Его голос был полон отчаяния. — Поехали отсюда. Быстрее.       И они поехали. Подальше от места своего преступления, подальше от гнева деда, подальше от руин огорода.       Хаотичный рёв сменился ровным, басовитым гулом, в котором чувствовалась настоящая, дикая мощь. Вибрация прошла по всему телу Шпунтика, от пяток до кончиков волос, и он, впервые за всё это время, расслабился и широко, безумно улыбнулся. Это было оно. То самое чувство.       Он был не просто мальчишкой, угнавшим дедов мотоцикл. Он был королём дороги.       Винтик, всё ещё оглушённый, вытряхнул из волос остатки георгинов и с опаской выглянул из люльки. Дорога, старая, потрескавшаяся, но настоящая, убегала вдаль, к самому горизонту, теряясь в дрожащем мареве летнего зноя. И вдруг его страх начал таять, растворяясь в этом гуле и скорости. Ветер, горячий и пахнущий пылью, травами и свободой, бил в лицо, заставляя щуриться, но это было невероятно приятно. Он посмотрел на своего младшего брата и, кажется, впервые был в нём уверен. Шпунтик, вцепившись в руль, был не просто безумцем, уничтожившим огород. Его спина была прямой, взгляд — сосредоточенным, а на губах играла улыбка победителя. Он не просто вёл мотоцикл, он укрощал его, и в этот момент Винтик впервые за день почувствовал не страх, а дикую, сумасшедшую гордость. Эта вибрация под ногами, этот рёв, этот ветер, свистящий в ушах… всё это слилось в одно пьянящее чувство полёта. Он откинул голову назад, подставив лицо солнцу, и заливисто, от души расхохотался. Весь страх, вся паника смылись, осталась только скорость и бескрайнее синее небо над головой.       — Летим! — заорал он, пытаясь перекричать мотор, но слова тут же унёс ветер.       Шпунтик, услышав его, только сильнее выкрутил ручку газа. Скорость росла. Деревья по обочинам сливались в сплошную зелёную полосу. Старые электрические столбы проносились мимо, как часовые, отмеряющие их путь к свободе.       Мотоцикл пронесся вдоль коровьих пастбищ, где сонные буренки лениво пережевывали траву, провожая их круглыми, безразличными глазами. За низкими, щербатыми заборами мелькали соседские дома — один с ярко-синими наличниками, другой с резной верандой, третий почти утонул в разросшейся сирени. Из окон выглядывали любопытные старушки, а у калиток замирали ребятишки, указывая пальцами на двух безумцев на ревущей железяке. Лай собак эхом разносился по окрестностям, смешиваясь с гвалтом домашней птицы и редкими, протяжными перекрикиваниями соседей.       Спустя пару минут относительно спокойной езды они выехали за пределы Тихой Рощи. Запах навоза и коров, лай собак, и редкие перепалки соседей сменились почти умиротворяющими ароматами поля, пшеницы и свободы. Асфальт кончился — мотоцикл, нещадно подпрыгивая на кочках и ямах, поехал по грунтовой дороге, точно по двум давно утоптанным полосам.       Они проносились вдоль, казалось, бескрайних, уходящих за горизонт полей — сначала золотистой пшеницы, что колыхалась под ветром, потом высоких, гордых подсолнухов, что лениво покачивали своими желтыми головами. Кукурузные заросли сменялись полосами сочной зелени, а воздух наполнялся запахом созревших растений и нагретой солнцем земли. Шпунтик, мертвой хваткой вцепившись в руль, успевал смотреть и на дорогу, и по сторонам, жадно впитывая эту ускользающую красоту. Ветер трепал волосы, свистел в ушах, наполняя лёгкие чистым воздухом свободы. Винтик же… Бедный Винтик. Он так и не осмеливался лишний раз поднять голову из своей люльки, боясь получить по лицу от плотной, непроходимой стены сорняков, что возвышалась прямо над ним, как зелёный лес. Перед его глазами то и дело мелькали зловещие, жгучие листья крапивы, огромные, шершавые лопухи, будто специально тянущие к нему свои лапы, и густые, цепкие завязи дикого хмеля, грозившие опутать его с ног до головы. Каждый куст казался ему врагом, готовым атаковать в любую секунду, и он съёживался, надеясь, что братец как-нибудь проскочит этот зелёный коридор.       Винтик уже почти расслабился, полностью доверяя брату, и даже начал напевать что-то себе под нос, раскинув руки в люльке, словно в гамаке. Ветер приятно трепал волосы, солнце нежно грело лицо, а кочан капусты уютно лежал на коленях, почти как домашний питомец. Полная идиллия.       И тут до него донесся высокий, до противного самодовольный голос брата, полный той самой наглости и безудержной самоуверенности, которые Винтик так не любил, и от которых всегда ждал подвоха:       — Давай туда!       — Куда?!       — Туда! — заорал Шпунтик, даже не удосужившись объяснить. Он резко, без предупреждения, дёрнул руль влево, не сбрасывая скорости.       Мотоцикл, словно ошалевший, мгновенно свернул с относительно ровной грунтовки на неприметный, но очень крутой спуск, который нырял прямо в заросли кустов и деревьев. Это был не просто съезд, это был прыжок в зеленую пасть.       — Ты больно-а-а-а!!! — взвизгнул Винтик, которого не просто швырнуло. Его буквально вырвало из люльки, а потом с грохотом впечатало обратно.       Мотоцикл на секунду оторвался от земли всеми тремя колёсами. Это был не полёт, это был рывок взбесившегося зверя, который с безумным рёвом прыгнул в пропасть. Время замедлилось. Кочан капусты, до этого мирно покоившийся на коленях Винтика, подпрыгнул, как мячик, и замер в воздухе, словно в невесомости, зависнув прямо перед его лицом. У него были даже не секунды, а какие-то доли секунды, чтобы осознать ужас происходящего, и на немом языке поблагодарить деда за старую, но прочную люльку.       А потом был удар. Мотоцикл приземлился с таким чудовищным грохотом, что, казалось, у него сейчас отвалятся все колёса. Удар пришёлся прямо на заднее колесо, отчего вся конструкция клюнула носом, а Винтика вновь швырнуло вперёд. Он всем телом приложился о передний борт люльки, выбив из себя дух и зажмурившись. Кочан капусты, который только что висел в воздухе, со всей силы шлёпнулся ему прямо на голову, от чего повалил мальчишку на дно люльки. Винтик лежал, зажатый между жёстким дном, стенкой люльки и внушительным кочаном, а мотоцикл продолжал прыгать, скользить и нестись вниз по этому кошмарному склону.       Он слышал только безумный рёв мотора, дикие визги Шпунтика, который, кажется, потерял управление и осознал, куда он свернул, и хруст веток, которые мотоцикл безжалостно ломал на своём пути.       — Ты, придурок, куда ты рулишь?! — заорал Винтик, пытаясь перекричать рёв мотора, хруст веток и отчаянно барахтаясь в попытках скинуть треклятую капусту, которая ворочалась у него на голове.       — Куды-куды! Сам попробуй! — сипло отозвался Шпунтик, его голос был полон отчаяния и паники, он уже не рулил, а просто изо всех сил держался за руль, пытаясь не вылететь.       Где-то там, внизу, этот кошмарный, изрытый корнями и камнями склон наконец-то выплюнул их на узкую, еле заметную тропку, петляющую вдоль самой воды. Мотоцикл приземлился с последним, содрогающим лязгом, а затем, словно очнувшись, вновь понёсся вперёд, но уже по относительно ровной поверхности.       Слева, совсем близко, змеилась тёмно-зелёная лента реки. От неё тянуло влажной прохладой и острым, болотным запахом тины и мокрой земли.       Правее, неприступной стеной вставал густой, непроглядный лес. Старые, замшелые деревья, плотно переплетённые кустами, высокими зарослями крапивы и цепкими, густыми лианами, создавали плотную, мрачную чащу, куда не проникал даже самый смелый солнечный луч.       На зеркальной поверхности воды, где до этого мирно качались, расчёсывая перья, грациозные белые лебеди и сонные стайки уток, царило спокойствие. Но стоило двум безумцам с визгами промчаться рядом, как вся птичья идиллия рухнула.       Панический кряк. Испуганный свист. Белые тени. В мгновение ока вся пернатая аристократия и чернь взлетела в воздух с криками, отчаянно молотя мощными крыльями. Брызги поднялись фонтаном, а испуганные птичьи вопли разнеслись над рекой, заглушая рёв мотора. Лебеди, с достоинством, но в безумной панике, взорвались из воды, оставляя после себя лишь круги на воде и несколько сиротливо плавающих перьев.       Шпунтик, наконец, смог выпрямиться. Он изо всех сил рулил, пытаясь удержать мотоцикл на этой узкой, предательски скользкой полоске земли, чудом не сваливаясь ни в чёрную воду, ни в мрачную чащу леса. Кажется, он даже начал верить в свои силы. Ведь скоро они выедут из этой чащи, на хорошую грунтовку… Шпунтик надеялся на это.       Винтик с трудом поднял голову из люльки. Его щёки были исцарапаны ветками, а в глазах стояли панический ужас и ярость на брата. Он чувствовал, как колючие ветки кустарников скребут по люльке, а ледяные брызги воды, поднятые испуганными птицами, летят прямо в лицо. Он мечтал об одном — выехать отсюда, остановиться и хорошенько врезать младшему братцу. Кочаном.       И тут…       Оглушительный, резкий хлопок разорвал рёв мотора и писк птиц, пронзив воздух, словно выстрел из пушки. Это был не просто звук, это был удар. Мотоцикл подпрыгнул, дико дёрнулся, и переднее колесо, то самое, которое они перекачали «чтоб как камень было», мгновенно превратилось в бесформенную тряпку резины, а из-под него с шипением вырвалась струя воздуха.       Руль Шпунтика вырвало из рук, его швырнуло вперёд, и он еле успел вцепиться в бак. Мотоцикл, потерявший равновесие, резко завалился набок, скребя боком о землю, и понёсся дальше, оставляя за собой борозду. А прямо впереди, словно насмешка судьбы, маячил огромный, могучий старый дуб, раскинувший свои корявые ветви, словно ждал их. И мотоцикл нёсся прямо на него.       Винтик сориентировался сразу. В то время как Шпунтик, в панике вцепившись в бак, лишь наблюдал, как приближается створ дуба, Винтик действовал.       Либо дуб, либо вода… Выбор был очевиден. Собрав последние силы, он резко рванулся из люльки. Руки намертво вцепились в бешено виляюший руль мотоцикла, который Шпунтик давно уже не контролировал.       Винтик, не слушая ни крика брата, ни рева мотора, налёг всем своим телом, с бешеной силой выруливая влево. Мотоцикл, тяжело взвизгнув колёсами по мокрой земле и проскользив по прибрежной траве, мгновенно сменил курс. Всего лишь на волосок разминувшись с могучим, шершавым стволом дуба, он, словно таран, со страшной скоростью полетел прямо к воде.       Мотоцикл с лопнувшей шиной, на всех парах ударился о мутную речную гладь.       Ударившись о поверхность, он мгновенно клюнул носом, и братьев, вместе с их капустным попутчиком, швырнуло вперёд, в вязкую темноту.       Холодная, мутная вода отрезвила мгновенно. Пузыри, тина, паника. Шпунтик судорожно заработал руками и ногами, пытаясь выбраться наверх. Винтик, которому капуста не давала покоя даже под водой, с яростью оттолкнул от себя зелёного предателя и тоже рванулся к свету.       Они вынырнули почти одновременно, в паре метров друг от друга. Мокрые, как два побитых щенка, кашляющие, отплёвывающиеся, они в ужасе смотрели друг на друга. Не сговариваясь, они неуклюже поплыли к берегу, с трудом выбрались из воды и лишь тогда набрались смелости оглянуться и посмотреть на то, что натворили.       Мотоцикл ещё не утонул. Заднее колесо торчало из воды, будто салютуя в последний раз, беспомощно вращалось по инерции. Из-под воды доносилось жалобное бульканье. Тракторная фара плавала чуть дальше, но и она вскоре с последними пузырьками ушла на дно.       Булькнув в последний раз, дедов мотоцикл, гордость и мечта Шпунтика, медленно, с достоинством ушёл на дно, оставляя после себя лишь редкие пузыри, расходящиеся круги и маслянистое пятно на поверхности.       Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь редким кряканьем где-то вдалеке и паническим стуком зубов двух идиотов.       И вдруг на поверхность, невозмутимо и величественно, как спасательный круг, всплыл кочан капусты. Он покачивался на волнах, целый и невредимый, единственный победитель в этой безумной гонке.       Братья переглянулись. В их глазах не было ни злости, ни обиды. Только пустота. И осознание того, насколько глубоко, во всех смыслах, они влипли. И что им устроит дед по возвращению.       Они остались одни. Посреди реки. Без мотоцикла. Без капусты.       — Пойдем домой… — Винтик тяжело встал, не обращая внимания, что остался в одном кеде — второй, скорее всего, составил компанию мотоциклу.       Домой они шли как два отпетых преступника — через огороды и кусты, боясь кому-нибудь попасться на глаза. Время уже близилось к обеду, так что по расчетам мальчишек вся деревня только вошла в раж на свадьбе дедово свояка, но рисковать не хотелось. Братья понимали — дед всё равно узнает. Через сарафанное радио. Но хотелось оттянуть этот страшный момент как можно дальше.       Грязные, замершие, с огромным чувством вины и страха, они вынырнули из кустов, и вышли прямо к заднему двору своего дома. Всё было так же — открытые настежь ворота гаража, следы шин на лужайке и уничтоженный огород вдоль тропинки. И чем они только думали?       На заборе их уже ждали. Бублик с самым невозмутимым видом вылизывался, будто это не он пятнадцать минут назад научился вертикально летать. Но стоило ему заметить братьев, как им сразу стало не по себе от такого взгляда. Там было всё: и понимание, и знание, и осуждение. В зеленых глазах Бублика будто читалось: «Ну что, дураки? Накатались?»       Кот спрыгнул с забора, но тут же повернулся к ним задом. Он демонстративно, с высоко задранным хвостом, прошествовал к дому, словно докладывать обстановку.       — Может дед еще не вернулся? — робко спросил Шпунтик, цепляясь за последнюю, самую призрачную надежду. Голос его был сиплым от холодной воды и страха.       Винтик лишь тяжело вздохнул. Слова были не нужны. Он просто побрел к дому, шлепая по грязи единственным уцелевшим кедом. Шпунтик поплелся следом, чувствуя, как липкая грязь на штанах становится ледяной, а холод мокрой одежды пробирает до самых костей.       Но и на крыльце их уже ждали.       Братья застыли, боясь дышать.       Он стоял на верхней ступеньке, возвышаясь над ними, как гранитный истукан. Дед.       Но это был не их привычный, ворчливый дед, а нечто иное. Все их детские страхи, все сказки про бабайку под кроватью и лешего в лесу — всё это было ерундой, детским лепетом по сравнению с дедом, стоявшим сейчас на крыльце.       Глаза его были бешеными. Не просто злыми. В них плескалось всё: и багровая, клокочущая ярость, и горькая, смертельная обида, и какая-то почти бабья тоска. Он всё ещё был в своих парадных брюках и накрахмаленной белоснежной рубашке, в которой уходил на свадьбу. Только теперь безупречно белый воротник был расстегнут, а на штанинах виднелись свежие грязные пятна — видимо, он падал на колени, осматривая руины своих георгинов. Праздничная одежда на фоне этого вселенского гнева выглядела жутко, неуместно.       И в руке он держал не подарок со свадьбы.       Он держал огромный, свежесорванный веник из жгучей, злой крапивы. Такой густой и плотный, что больше походил на банный веник. От него исходил острый, травянистый запах, который смешивался с запахом мокрой земли и их собственного страха.       Дед молчал. Эта тишина была страшнее любого крика. Она звенела в ушах, давила, заставляла сердце колотиться где-то в горле. Наконец, он проговорил. Тихо. Страшно.       — Ну что?       Братья вздрогнули, прижавшись друг к другу.       — Накатались, орлы?       И он сделал шаг им навстречу, медленно спускаясь со ступенек. Веник из крапивы в его руке слегка качнулся, и, казалось, сами листья зашипели в предвкушении.       Этого хватило. Инстинкт самосохранения, до этого парализованный ужасом, заорал в их головах громче любого мотоциклетного мотора. Винтик, забыв про свой одинокий кед, рванул так, словно за ним гналась стая волков. Шпунтик, сдавленно пискнув, сорвался следом.       Бежать. Просто бежать. Куда угодно. Подальше от деда, подальше от крапивы, подальше от неминуемой расплаты.       — Ах вы, сволочи! Паразиты! — неслось им вслед, смешиваясь с проклятиями, от которых у братьев холодели спины. Почему дед такой быстрый?! Он же старый! Он должен был сидеть на лавочке и пить чай с травами, а не нестись за ними через двор, как медведь, размахивая своим зеленым орудием возмездия.       Первый удар настиг Шпунтика. Жгучий, огненный шлепок по заднице заставил его подпрыгнуть и взвизгнуть, как поросенка. Второй удар достался Винтику — прямо по шее. Тысячи невидимых иголок впились в кожу, и он, не сбавляя скорости, отчаянно заскреб по горящему месту.       Но адреналин и молодой возраст сделали свое дело. Они оторвались. Залетев за угол старого сарая, они увидели свой единственный шанс на спасение — приставленную к стене тяжелую, дубовую лестницу, ведущую на покатую шиферную крышу.       — Наверх!       Они взлетели по перекладинам, как две испуганные белки. Последним лез Шпунтик, и уже наверху, стоя на краю, они вместе вцепились в лестницу.       — Тащи!       Откуда взялись силы — они и сами не поняли. Скрипя зубами, срывая ногти, они втащили тяжелую, неподъемную лестницу на крышу. С грохотом свалили ее на горячий шифер. Всё. Они были в осаде. Внизу появился дед. Он не стал кричать. Он просто посмотрел на них, потом на стену без лестницы, потом снова на них. Усмехнулся краешком рта.       — Ничего. Жрать захотите — сами слезете!       Он развернулся и пошел в дом, оставив их одних. На крыше сарая. Посреди двора. Под палящим полуденным солнцем.       Первые несколько минут они просто сидели, тяжело дыша, пытаясь унять дрожь. Задницы, шеи, спины — всё, чего коснулась крапива, горело и нестерпимо чесалось. Но они были в безопасности. Относительной.       Но адреналин спал, и на смену им пришла скука и взаимные обвинения. Они сидели на раскаленной крыше. Тень от дерева рядом почти не спасала от жары. И молчание стало невыносимым.       — Это ты виноват, — первым начал Винтик, не поднимая головы. — Я же говорил, не трогай!       — А ты чего со мной поехал?! — тут же взорвался Шпунтик. — Сидел бы в доме, книжки читал, зануда!       — Я поехал, чтобы ты нас не убил! Если бы не я, мы бы в тот дуб впечатались!       — Если бы не ты, я бы нормально вырулил! Ты мне под руку лез! Ты всё испортил!       — Я?! Да ты…       Ссора переросла в неуклюжую потасовку. Они катались по горячему шиферу, пытаясь отвесить друг другу тумаков, но быстро выдохлись на жаре. Разъяренные и измученные, они расселись по разным концам крыши, отвернувшись друг от друга.       Прошел, наверное, час. Солнце пекло нещадно. Молчание давило еще сильнее, чем ссора.       — Жжется, — тихо сказал Шпунтик, почесывая зад.       — И у меня, — так же тихо ответил Винтик с другого конца крыши. — Шея.       Они посмотрели друг на друга. Злость испарилась, осталась только общая беда.       — Все равно нам обоим от деда получать, — вздохнул Винтик.       — Ага, — кивнул Шпунтик. — Вместе.       Они снова сидели рядом, глядя на свой дом, где за окном, наверное, уже остывал обед. Лето в Тихой Роще продолжалось. И, кажется, это был только первый день их наказания.       Вечер опускался на Тихую Рощу медленно, нехотя. Раскаленный за день шифер начал остывать, но теперь у братьев появился новый враг, куда более беспощадный, чем солнце. Комары.       Они садились на открытые шеи, на исцарапанные руки, на горящие от крапивы лодыжки. Братья отмахивались, хлопали себя, но это не помогало. Немного радовало, что теперь можно было законно отвешивать друг другу подзатыльники, говоря, что там комар.       Внизу, во дворе, жизнь шла своим чередом. Дед, переодевшийся в свою рабочую одежду, спокойно занимался хозяйством. Он прошел мимо сарая, даже не подняв головы, чтобы закрыть на ночь курятник. Будто каждый день его внуки сидели на крыше. Потом его силуэт мелькнул в освещенном окне кухни. И вскоре по двору поплыл мучительный, сводящий с ума запах жареной картошки с луком.       Животы братьев заурчали так громко и скорбно, что, казалось, это услышали даже на другом конце деревни. Шпунтик сглотнул слюну и обнял себя за живот. Винтик просто закрыл глаза, пытаясь отогнать видения шипящей на сковороде картошки.       Ночь окончательно вступила в свои права. Небо стало бархатно-черным, усыпанным яркими, холодными звездами. Стало по-настоящему зябко. Пусть одежда давно высохла под палящим солнцем, но холод все равно пробирал до костей. Братья сидели, прижавшись друг к другу как два воробушка, уже готовясь ночевать на крыше.       В темноте из дома снова вышел дед с фонариком в руке. Яркий луч света шарил по земле, выхватывая из темноты то куст смородины, то садовую лейку. Он прошел совсем рядом с сараем, и луч фонаря скользнул по стене, буквально в метре под ними, но так и не поднялся выше. Он знал, что они там. И это демонстративное игнорирование было хуже самой страшной порки.       Это сломило их окончательно.       — Деда, а деда? — жалобно, почти шепотом позвал Винтик, подползая к краю. Шпунтик подхватил, его голос дрожал от холода и страха:       — Ты больше не сердишься?       — Мы больше не будем! — хором пролепетали братья.       Дед внизу замер. В наступившей тишине его голос прозвучал холодно и жестко, как лязг металла.       — Конечно не будете! Единственный мотоцикл утопили! И сами чуть не убились!       Дед ушел обратно в дом, даже не дослушав. Дверь хлопнула с окончательностью приговора.       Братья съежились. Всё. Это конец. Дед их никогда не простит. Лучше сидеть здесь. Замерзнуть, быть съеденными комарами, но не попадаться ему на глаза.       Прошло минут десять. Вечность. Они уже смирились со своей участью ночевать на крыше, даже обсуждали, как сделать из веток мягкий настил.       И тут из темноты, со стороны крыльца, раздался знакомый, ворчливый голос. Гнев в нем уже выгорел, осталась только застарелая усталость.       — Замёрзли, засранцы мелкие?       Братья вздрогнули, не веря своим ушам.       — Спускайтесь ужо, — продолжил дед, — а завтра гараж в порядок приведете, раз работать в нем настропалились       Голос деда, лишенный былой ярости, подействовал на них, как команда. Они тут же, как побитые щенки, подползли к краю крыши, готовые спускаться хоть по водосточной трубе.       — Деда… а лестница-то тут, — тихо, почти виновато сказал Винтик, кивая на дубового монстра, лежащего рядом с ними на шифере. — Мы ее… затащили. А если обратно спустим, то с ней и улетим…       В темноте внизу раздался тяжелый, вселенский вздох. Такой вздох издает человек, который понял, что его доля в этой жизни — разгребать последствия чужой глупости до самого конца своих дней.       — Сидите там, — пробурчал дед. — И не навернитесь впотьмах, орлы.       Через минуту со стороны дома послышался негромкий металлический лязг. Вскоре из темноты снова появился силуэт деда. В руках он нес что-то легкое и складное. С тихим щелчком он разложил тонкую алюминиевую лестницу и приставил ее к краю сарая. Она достала до крыши с идеальной точностью.       Шпунтик молчал. Он просто смотрел на эту новую, легкую лестницу, и ему стало стыдно. По-настоящему стыдно. Дед не полез за ними не потому, что не мог. Он дал им время. Время посидеть, померзнуть, почесаться, поссориться, помириться и, самое главное, — подумать. И этот урок был куда действеннее любого крапивного веника.       — Ну? Слезайте, альпинисты, — беззлобно окликнул их дед.       Они спускались по шатким металлическим перекладинам неуклюже, цепляясь замерзшими пальцами. Ноги не слушались после долгого сидения. И вот они на земле. Стоят перед ним. Дед поднял фонарик, и яркий луч света выхватил их из темноты, прошелся сверху вниз. Дед долго молчал, разглядывая их. Потом снова тяжело вздохнул.       — М-да…       Он увидел всё. И красные, распухшие укусы комаров. И длинные царапины от веток. И прилипшие к щекам листья. И одежду, которая была не просто грязной, а стояла колом от высохшей тины и речной воды. И, конечно, одинокий кед на ноге Винтика.       — Видок у вас… — наконец произнес он, и в голосе его не было злости, только какая-то безмерная усталость. — Словно вы из трясины два дня вылезали, да по пути с диким кабаном сцепились.       Братья молчали, понуро опустив головы. Дед выключил фонарик, снова погрузив их в спасительную темноту.       — Марш в дом. Мыться. Оба.       Горячая вода смывала не только грязь и речную тину. Она смывала остатки страха, жалила на царапинах и расчесанных укусах, возвращая их из дикого мира паники обратно, в тепло и безопасность. Переодевшись в сухую, чистую одежду, они, шаркая ногами, прошли на кухню.       На столе стояла огромная чугунная сковорода, полная дымящейся, золотистой жареной картошки с румяными кружочками колбасы. Они ели в полной, гнетущей тишине, нарушаемой лишь стуком вилок о тарелки. Им было так стыдно, что они не могли поднять глаз на деда, который сидел напротив и молча пил чай. Бублик, уже давно простивший их, спал на своей любимой пуховой подушке на старом диване, свернувшись идеальным рыжим клубком. Он был символом того, что порядок в доме, в конце концов, восстановлен.       После ужина дед растопил старый, пахнущий медью и дымком самовар. Поставил на стол вазочку с конфетами и тарелку с печеньем. Чай разливали тоже в тишине. И когда чашки были наполнены, дед, наконец, заговорил.       — Думаете, я из-за железяки этой так взбесился?       Братья вздрогнули и посмотрели на него.       — Черт с ней, с железякой, — он махнул рукой. — Отжила свое. Я когда увидел эту… дорогу… через огород, я не о георгинах подумал. Я подумал, что вы в реке лежите. Или в том дубе. Холодные.       Он замолчал, отхлебнув чай. Мальчишки сидели, вжав головы в плечи.       — Злился я не на вас, а на глупость вашу. Безрассудство. На то, что головы на плечах нет. Хотя… — дед тяжело вздохнул, — и сам хорош. Надо было научить, а не просто запрещать. Просто запретить — самое легкое. Дурацкое дело. А вот научить… времени вечно нет. Да и ключи эти… с этой дурацкой свадьбой, совсем из головы вылетело… - Он посмотрел на них долгим, усталым взглядом. — Живы — и хорошо. А остальное… остальное починим. Наживем. Отработаете.       И он протянул им тарелку с печеньем.       — Дед, ты прости нас… Мы повели себя как последние дураки… — сказал Шпунтик, наконец-то подняв на него свои виноватые глаза.       — И за огород прости… — тихо добавил Винтик, глядя на свои руки на столе.       Дед молчал с минуту. Он смотрел на их две понурые, мокрые макушки, на их ссутулившиеся плечи. А потом он протянул свою худую, сухую ладонь. Не для шлепка. Он опустил её на голову Шпунтику и взъерошил ему волосы, как делал, когда тот был совсем маленьким. Потом так же, но чуть мягче, коснулся плеча Винтика и слегка сжал его.       — Огород… — он хмыкнул, и в этом звуке уже не было злости, только усталость. — Огород — дело наживное. Новый вырастет. Да и капусты той с дынями не жалко, всё равно бы на силос пошли. А вот вас, дураков, новых не вырастишь.       Он убрал руку и тяжело поднялся из-за стола.       — Главное, что мозги, кажись, на место встали, — проворчал он, направляясь к выходу из кухни. — Хоть и через задницу, как обычно.       Он остановился в дверях и, не оборачиваясь, бросил через плечо:       — Всё. Отбой. И чтоб завтра в шесть утра были на ногах. Гараж сам себя не уберёт.       И он ушёл, оставив их одних с остывающим чаем, чувством огромного, тёплого облегчения и твёрдым пониманием, что сегодня они стали на одно утопленное приключение взрослее. А мотоцикл… Он так и останется на дне. Молчаливым памятником их безумному лету и самому главному уроку, который они получили не за партой, а на раскаленной крыше старого сарая.