Лето в Тихой Роще

      Шпунтик аккуратно, будто боясь потревожить спящего дракона, шагнул в полумрак гаража, всё ещё не веря своему счастью и самой удаче. Сердце бешено колотилось от восторга, азарта и немного от страха, а глаза, уже привыкшие к тусклому свету, жадно обследовали каждый уголок некогда недоступного места.       Через единственное пыльное оконце пробивался солнечный луч, неохотно освещая то многое, что скопилось в гараже за последние лет десять. Дедов гараж был воплощением его самого — старый, пыльный, пропахший застоявшимся бензином и машинным маслом. Инструменты, висевшие неровными рядами прямо на приколоченных к стене досках, металлическая и деревянная стружки, болты и гвозди с шурупами в жестяных банках под самодельным верстаком. К нему же намертво прикрученные чугунные тиски со следами сотен зажатых деталей на губках. Где-то в углу покрылся паутиной давно сломанный точильный станок. Клубки старых проводов со следами ремонта изолентой. Множество канистр с жидкостями — от бензина для бензопилы до солидола. И где-то среди этих богатств живет несколько поколений суровых пауков.       Всё это — дедов гараж, куда ему, Шпунтику, наконец-то удалось попасть.       Даже под тканевым чехлом были видны давно спустившиеся шины, сколы красной краски, царапины, даже сгнивший металл по краям некоторых деталей, и пыль. Огромный слой пыли и паутины.       Шпунтик знал о механизмах не понаслышке. Не раз и не два они с Винтиком крутились рядом, когда отец чинил свою старенькую машину. Он, не отвлекаясь от работы, лениво посвящал сыновей в тонкости механики, порой совсем не церемонясь в словах. Мотоцикл, конечно, диковиннее, но ведь и в нем все должно быть схоже: мотор, провода, бензин.       Шпунтик сорвал чехол с мотоцикла. Тяжелая ткань с глухим хлопком упала на пол, подняв в воздух вихрь, в котором затанцевали золотые пылинки. И он предстал перед ним во всей своей ржавой, запущенной, но величественной красе.       Некогда ярко-алый, блестящий, но теперь — с проплешинами грунтовки и ржавчины. Шины стали походить на плоские блины. Хромированные детали потускнели, покрылись оспинами. Коляска, сделанная из бочки, казалась несуразной, будто лишней, но без неё мотоцикл постоянно бы кренился вправо. На сиденье из потрескавшегося дерматина виднелись следы кошачьих лап.       Шпунтик обошел его по кругу, благоговейно проводя рукой по холодному, пыльному металлу, замечая все следы прошлых поездок. Он притронулся к глубокой вмятине на боку бензобака. Дед неохотно рассказывал, что это он так «парковался» у сельского клуба после танцев, немного не рассчитав градус веселья и поворота. А вот эта длинная царапина на крыле — это когда он увозил свою будущую жену с сенокоса и на полном ходу пролетел через заросли дикой малины, спасаясь от её разгневанного отца. Судя по слухам именно тогда дед влюбился в бабушку по-настоящему — когда она то ли смеялась, то ли рыдала ему в ухо, пытаясь прикрыть прическу от колючих веток. Царапины на обивке люльки — дед с женой, еще молодые, везли поросенка с рынка, а потом ловили его в поле подсолнухов. Каждый шрам на этом мотоцикле был напоминанием о лихой дедовой молодости, о которой он так не любил говорить.       Он сел на сиденье, отчего то жалобно скрипнуло, положил руки на рукоятки руля. Машинально сжал тугие от ржавчины и грязи ручки газа и тормоза. Ничего. Мотоцикл стоял всё такой же мертвый, упрямый, как старый мул.       На мгновение в груди что-то упало. Холодное разочарование. Неужели всё зря?       Шпунтик снова посмотрел на шрамы на бензобаке, на царапины от поросячьих копыт на коляске. И понял — этот мотоцикл не был мёртвым. Он был спящим. Он видел приключения, слышал смех, он мчался сквозь поля подсолнухов. Он просто устал. Запылился. Заждался. И врал дед, что его нельзя починить. Можно! Отчего-то Шпунтик был в этом уверен.       И в этот момент разочарование сменилось чем-то другим. Горячим, колючим, почти злым. Азартом. Это был не просто кусок железа — это вызов. Личный вызов. Дед смог. Отец бы смог. Значит, и он сможет.       — Починим, — прошептал он сам себе, и это прозвучало как клятва.       Он спрыгнул с сиденья. Ноги буквально сами несли его по гаражу, руки сами тянулись к нужному, а голова работала как никогда прежде. Больше не было благоговейного трепета. Началась работа. Он решительно шагнул к канистре у старой бензопилы, зная, с чего нужно начинать. Первым делом — бензин. Всегда свежий бензин.       Шпунтик знал: старый бензин — яд. Он нашел на бензобаке маленький, покрытый налетом ржавчины краник, и повернул его. С трудом, но он поддался. В нос ударила непередаваемая вонь скисшего бензина и старой ржавчины, отчего Шпунтик невольно отшатнулся. Он заглянул под мотоцикл, ища сливной винт на карбюраторе, как у отцовской машины. Нашел сразу, но винт был затянут намертво, а ржавчина и грязь только крепче держали его. Шпунтик попытался открутить его пассатижами. Инструмент шел туго, нехотя, иногда срываясь, но вскоре упрямый винт поддался, и на пол тонкой, вонючей струйкой полилась желтоватая, мутная жидкость, подхватывая остатки ржавчины и грязи.       «Отлично!» — он подставил под струю первую попавшуюся ржавую банку из-под краски. Когда все вытекло, он подхватил с пола канистру со свежим бензином, который предназначался старой, едва работавшей бензопиле. Похоже готовить на зиму дрова деду придется по старинке — пилой и топором.       Еще немного поковырявшись в бесконечных дедовых запасах на все случаи жизни, и нечаянно прихлопнув семью пауков упавшей книгой, Шпунтик выудил железную воронку. Ловко залил свежий, прозрачный бензин.       Дальше — свечи. Второе по важности после бензина. Он буквально нырнул в бесчисленные банки с болтами, роясь в каждой. Из одной, казалось, самой неприметной банки, когда-то содержавшей шпроты и давно проржавевшей, он выудил старый, замасленный свечной ключ и склонился над сердцем зверя — двигателем.       Первую свечу он выкрутил легко, черную, как уголь. Вторую заклинило. Он тянул, рычал, упирался. Наконец, с оглушительным скрипом она поддалась.       Шпунтик с досадой осмотрел две свечи у себя на ладони, черные от нагара, грязные, с кислыми контактами. На таких мотоцикл точно не поедет. Шпунтик схватил с верстака металлический напильник и с остервенением начал скоблить контакты, сдирая нагар вместе с металлом. Он не думал о зазоре. Он думал о том, чтобы было «чисто».       Шпунтик сдул с электродов чёрную пыль и с удовлетворением осмотрел результат. Уже лучше. Не думая, Шпунтик дунул в свечное гнездо, чтобы убрать остатки пыли и грязи. Все, что копилось в гнезде годами полетело ему в лицо. Прочихавшись и размазав по щеке и под носом масляное пятно, он аккуратно вкрутил свечу на место и затянул её.       Теперь — карбюратор. Таинственная коробочка, которая смешивает бензин с воздухом. Отец говорил, что от долгого простоя в нём может «залипнуть игла». Шпунтик, вспоминая старый дедовский метод «выбить дурь», взял рукоятку отвёртки и несколько раз уверенно, но несильно постучал по боку карбюратора.       — Эй, проснись, — почти ласково сказал он мотоциклу, как живому.       Всё.       Искра есть (наверное). Топливо есть. Карбюратор разбужен (наверное). Гордый своей работой, Шпунтик шмыгнул носом и снова закинул ногу на сиденье. Сердце колотилось в предвкушении. Сейчас, сейчас он услышит этот рёв. Он упёрся ногой в лапку кик-стартера, приготовившись со всей силы на неё прыгнуть.       Ответ был лишь унылым, свистящим звуком. Ни хлопка. Ни чиха. Ни намёка на жизнь. Шпунтик, нахмурившись и гадая, что еще могло пойти не так, попробовал ещё раз. И ещё. С тем же результатом. Мотоцикл оставался глух к его мольбам и усилиям. Будто издевался.       — Да что тебе еще надо, тупая железяка?! — взревел он, ударив по кику вновь. Бесполезно.       — Ну как, мотогонщик, далеко уехал?       Голос, тихий, но уверенный, раздался в тишине гаража как гром среди ясного неба. Шпунтик подскочил на сиденье, едва не вскрикнув, и обернулся.       На пороге гаража, прислонившись к косяку и сложив руки на груди, стоял Винтик. Он не выглядел злым или удивлённым. Он смотрел с той смесью осуждения и беспокойства, с которой смотрят на младшего, пусть и всего на год, брата, который вот-вот подожжёт дом.       — Что ты тут делаешь? — огрызнулся Шпунтик, вскакивая с сидения. Щеки и уши предательски залила краска — то ли от злости на самого себя и на ситуацию в целом, то ли от стыда за провал, — Иди отсюда! Это моё дело!       — Ой, только не начинай свое «сам». Вижу я твоё «дело», — спокойно ответил Винтик, входя в гараж и обводя взглядом разбросанные инструменты. — Ты его сейчас доломаешь, пока никто не видит. Ты «массу"-то прикрутил?       Шпунтик нахмурился. «Масса»? Какая ещё масса? Он вспомнил какой-то провод, который болтался… Чёрт.       — Я и без тебя бы догадался! — буркнул он, не желая признавать правоту брата. Винтик подошёл к мотоциклу, с видом знатока присел на корточки, разглядывая.       — Карбюратор потыкал? Молодец. А кран на бензобаке открыл?       Шпунтик посмотрел на маленький рычажок у основания бензобака. Горизонтально. Закрыто. Краска стыда снова залила его щёки. Он молча повернул его.       — Ладно, — Винтик указал на двигатель. — Тут свежий бензин должен быть, а то этот дедовский, он скис давно. Открой вон тот кран внизу карбюратора, а эту кнопку… — он ткнул пальцем в маленькую круглую штуку. — …подержи. Нам нужно, чтобы из карбюратора вышел старый бензин, а зашёл новый.       Шпунтик послушно открыл кран. Из трубочки потекла тёмная, вонючая жижа. Винтик держал кнопку, пока не пошёл свежий, прозрачный бензин.       — И вот что ещё, — добавил Винтик, направляясь к рулю. — Мотик холодный. Вытяни «подсос», вот этот рычажок. Ему сейчас бензина побольше надо, чтобы прочихаться.       Он говорил спокойно, без нравоучений, просто давая команды, отчего Шпунтик со всей своей напускной бравадой чувствовал себя последним чайником. И это обезоруживало сильнее любой ссоры. Он молчал. Смотрел на брата, на мотоцикл, на свои грязные руки. Он хотел всё сделать сам. Быть героем. А в итоге с досадой признавал правоту старшего брата, который, видимо, намного внимательнее слушал отца и наблюдал, пока Шпунтик считал себя самым умным и всезнающим.       Винтик, увидев его состояние, лишь вздохнул и мягко улыбнулся, глядя на непутевого брата сверху вниз.       — Слушай, — сказал он уже мягче. — Давай вместе. Ты будешь жать на кик, а я буду следить. Ты его заведёшь, а я проверю, чтобы он потом не заглох через десять метров. Один ты его не одолеешь. И я один не одолею. А вдвоём… — Он протянул Шпунтику маленькую гайку, которую подобрал с пола, — А, и вот ещё. Эту штуку, «массу», прикрути вот сюда, — он указал на болт на раме, где болтался провод. — А то совсем забыл. Без неё точно никуда.       Шпунтик смотрел на брата, на гайку в его руке. И злость ушла. Осталось только общее дело. Он молча взял гайку.       Теперь их было двое. А значит, шансы резко возросли.       Еще минут двадцать братья возились у, казалось, окончательно мертвого зверя, но с каждым верно соединенным проводом, с проверкой тормозов, смазкой цепи и заменой масла в карбюраторе, крепла надежда — он оживет. Глядя на ловкие руки брата и слушая уместные замечания, он позабыл о том, что считал брата мягкотелым пай-мальчиком. Ведь сейчас именно благодаря его знаниям мотоцикл медленно, но верно приходил в себя после десятилетнего сна в пыли. Сам того не замечая, Шпунтик начинал понимать, видеть, слушать технику. Учиться обходиться с ней вежливо. Учиться терпению. А еще он с нескрываемым удивлением узнал, что ключ зажигания, которым он с таким трепетом планировал завести мотоцикл, нужен отнюдь не для зажигания, а совсем наоборот — чтобы глушить двигатель. Странно? Да. Логично? Нет. Но под взглядом Винтика, который уже устал объяснять непутевому брату очевидное, принял его как данность.       Наконец, Винтик и Шпунтик отошли от мотоцикла на шаг, с гордостью, легкой усталостью и невероятным азартом оценивая плоды своих трудов, и, не глядя друг на друга, пожали грязные от масла, липкие руки.       — Готов?       — Спрашиваешь! Покатили его. Поедем через огород, а оттуда — прямо на дорогу. По двору мы его через калитку не пропихнём.       Братья заняли позиции — Шпунтик поудобнее взялся за рулевые ручки, встав сбоку, а Винтик уперся руками в люльку.       — Раз! Два! Взяли!       Мальчишки всем весом навалились на мотоцикл, пытаясь сдвинуть его с места и выкатить на улицу. Ключевое слово «пытаясь». Ноги в кедах предательски заскользили бетону, поднимая пыль, а конь не сдвинулся даже на пару сантиметров.       — Ну давай же, железяка! — Шпунтик вновь приложился к рулю, давя, что было сил.       — Стой! Шины… — Винтик выплямился, тяжело дыша и глядя то в потолок, то куда-то вниз.       — Что «шины»?       — Шины спущены! Напрочь! — Винтик с досадой хлопнул себя по бедрам, обвёл глазами все «очень нужное» дедово барахло. — Где насос?       — Дед говорил, где-то тут…       Братьям вновь пришлось перерывать десятилетние завалы. Они подняли старые покрышки, отодвинули ржавые дырявые вёдра, напугали очередное поколение пауков. Наконец, с облегченным вздохом и громогласным «Нашёл, зараза!» Винтик с трудом перебрался через тракторное колесо (откуда взялось?..), держа в руке ножной насос. Лягушку. Весь в пыли, со шлангом, резина на котором потрескалась, как земля в засуху.       Почти сорок минут мальчишки качали колёса, сменяя друг друга и изредка матерясь от натуги. Они прошли все стадии принятия, и несколько раз пожалели, что вообще взялись за это дело. Проще было бы спереть колёса у соседа и поменять!       Начали братья успешно. Они бодро прыгали на насос, подгоняя друг друга смешками. Переднее колесо, первое на очереди, росло на глазах. «Давай, жми! Ещё чуть-чуть! Чтоб как камень было!» — кричал Шпунтик, и Винтик, поддавшись азарту, вгонял в него лишние двадцать качков.       Заднее колесо поддавалось хуже. Энтузиазм сменился усталостью. «Всё, хватит, оно нормальное», — выдохнул Винтик, утирая пот со лба. «Да не, мягковато», — засомневался Шпунтик, пиная шину ногой. «Нормально, я сказал! Хочешь, сам качай!» — огрызнулся Винтик. Шпунтик лениво нажал на насос ещё пару раз и махнул рукой.       Дальше было колесо коляски. Последнее, самое ненавистное. Шланг шипел, как разъярённая гадюка, выпуская половину воздуха мимо. «Да качай ты нормально!» — рявкнул Шпунтик. «А ты попробуй сам, умник!» — ответил Винтик, и «лягушка» с обиженным лязгом была брошена на бетонный пол. Они сидели на корточках, молча глядя на полуспущенное третье колесо. Мир казался серым, мотоцикл — непобедимым, а идея — идиотской. «Может, ну его?» — тихо спросил Шпунтик, и впервые за весь день Винтик почти согласился.       Наконец, тяжело выдохнув и смирившись, Винтик молча поднял насос. Шпунтик молча придержал шланг у ниппеля. Без слов, без криков, они сделали ещё тридцать совместных, вымученных качков. Колесо стало чуть твёрже. Не таким, как переднее. И даже не таким, как заднее. Но оно уже не лежало жалким блином на полу. Сойдёт. И это была не констатация факта, а полное принятие ситуации.       — Всё? — с надеждой спросил Шпунтик, отбрасывая ненавистный насос в самый дальний угол.       — Всё. Теперь точно всё. Покатили?       Братья вновь налегли на мотоцикл. Тяжесть железной машины никуда не делась, но на этот раз мотоцикл, лениво скрипнув, поддался. Медленно, как сонный медведь, выползающий из берлоги, он выкатился из полумрака гаража под безжалостные лучи полуденного солнца.       И тут они увидели его по-настоящему.       В тусклом свете гаража он был таинственным, спящим зверем, полным скрытой мощи. А здесь, под прямыми солнечными лучами, он предстал во всей своей жалкой, потрёпанной красе. Солнце не пощадило его, выставив напоказ каждую царапину, каждую проплешину ржавчины, каждую трещинку на шинах, которые теперь выглядели так, будто вот-вот рассыплются в пыль. Некогда грозный конь превратился в старую, облезлую клячу. На мгновение энтузиазм Шпунтика снова пошатнулся.       Они молча развернули его, с трудом и пыхтением катя по мягкой траве, и обогнули гараж. И перед ними открылась она. Слегка неровная, тропинка утоптанной сухой земли, ведущая через весь огород. Их личная взлётная полоса. И в конце этой полосы их ждала свобода — пыльная деревенская дорога.       Шпунтик сглотнул, снова глядя на мотоцикл, и его сомнения вернулись.       — Думаешь, он заведётся?       — Должен, — уверенно ответил Винтик, хотя в его голосе слышались нотки бравады. — Мы всё по науке сделали.       — А если нет?       — Тогда будем прямо тут искать проблему, — Винтик с неожиданной злостью пнул колесо коляски, которое отчего-то неодобрительно скрипнуло. — Или я эту рухлядь на металлолом сдам к чёртовой бабушке. Запрыгивай давай в седло, а я потом в люльку сяду.       Шпунтик сел на сидение, которое жалобно скрипнуло под его весом. Вцепился в рукоятки руля, ощущая, как по рукам бежит нервная дрожь. Винтик, как заправский механик, обошёл мотоцикл, пнул каждое колесо, проверил кран бензобака и вытянутый «подсос». В какой-то момент Шпунтику показалось, что перед ним не его старший брат, а матёрый мужик, проведший в гаражах и технике всю жизнь. Не хватало только сигареты в зубах и старого джинсового полукомбинезона с множеством пятен неизвестного происхождения.       — Так, слушай сюда, — скомандовал Винтик, становясь так, чтобы видеть и брата, и двигатель. — Никаких прыжков. Пока. Просто плавно, но сильно нажми на кик. Провернём его пару раз.       Шпунтик кивнул, сглотнул и послушно нажал. Раздался лишь глухой, маслянистый «чвяк». Ещё раз. Тот же звук.       — Хорошо, — Винтик выдохнул. — А теперь… как договаривались. Я скажу «давай», и ты вкладываешь в удар всю свою дурь. Понял?       Шпунтик снова кивнул, упираясь ногой в лапку кик-стартера.       В этот самый момент на тёплых досках крыльца, распластавшись в лучах послеобеденного солнца, спал кот Бублик. Ему снились сметана, мыши и тёплая хозяйская рука. Его пушистый хвост лениво подрагивал во сне, отгоняя невидимых мух. Он был в своём кошачьем раю. Недалеко, в небольшом загоне, лениво клевали землю куры, чуть поодаль выясняли отношения индюки. Тишь да гладь.       — Готов? — крикнул Винтик. — Давай!       Шпунтик, собрав всю свою злость на этот мотоцикл, на насос, на самого себя, со всей дури ударил на кик-стартер.       И мотоцикл не завёлся. Он взорвался!       Сначала был оглушительный, трескучий хлопок из выхлопной трубы, будто взорвалась петарда размером с голову. Следом из трубы вырвался клуб сизого, едкого дыма, который мгновенно окутал братьев. А потом — закладывающий уши рёв!       Это был не ровный гул работающего мотора. Это был хриплый, нестабильный, яростный рёв раненого, только что разбуженного зверя. Мотоцикл затрясся всем своим ржавым телом, вибрируя так, что, казалось, вот-вот развалится на части.       Шум разнесся по всему двору, и кошачий рай Бублика испарился в одну секунду, а птицы испуганно подлетели в воздух, хлопая крыльями и крича.       Глаза Бублика распахнулись. В них не было ничего — ни удивления, ни любопытства. Только первобытный, вселенский ужас. Он не подпрыгнул. Он взлетел.       Поджав все четыре лапы и выгнув спину дугой, он взмыл в воздух прямо с места, как ракета. Его шерсть встала дыбом, на мгновение превратив его в пушистый, орущий шар паники. Приземление произошло уже на ходу. Он, не касаясь земли, оттолкнулся от неё, как от раскалённой плиты. И, снося на ходу входной коврик, отлетевший куда-то в калину, понесся к единственному безопасному месту в этом проклятом дворе — в дом. Бублик, не помня себя от ужаса и паники, залетел под самую дальнюю кровать, в самый тёмный угол, чтобы сидеть там, дрожа, до самого прихода деда.       Шпунтик и Винтик даже и думать забыли и о коте, и о птице. Оглохшие от рёва, перемазанные копотью, они смотрели друг на друга горящими глазами, больше похожие на блюдца одновременно от ужаса и восторга.       — Завёлся! — перекрикивая рёв мотора, заорал Шпунтик. — Винтик, он завёлся, завёлся!       Винтик не ответил. Он просто стоял с самой широкой и счастливой улыбкой, которую Шпунтик когда-либо видел на его лице. А после, не медля, ловко запрыгнул в люльку и сказал одно уверенное «Гони!».