365 кошмаров Wednesday Addams

      Из-за металлической перегородки, отделяющей тюремные отсеки друг от друга, слышится новый взрыв кашля — натужного, сухого, от которого лёгкие горят пламенем. Уэнсдей морщится, перемещается в дальний левый угол койки, переглядывается с сокамерником. Его эмоции вскрыть тяжелее, словно он неделями упражнялся в безразличии. Когда в пределах зоны поселения вновь воцаряется блаженная тишина, девушка нарушает её последовательным набором жестов. Ксавьер посмеивается, пожимает неопределённо плечами и подсаживается на другую часть шконки Уэнсдей Аддамс. Разговор продолжается. — Что ты помнишь? — с напускным презрением цедит брюнетка, поигрывая тыльной стороной ладони с цепью, сжимающей лодыжку. Спать в таком положении, вероятно, сложно.       Они устанавливают правила поведения и общения: Уэнсдей мрачнеет всё больше, едва Ксавьер выставляет перед дней своеобразный форт в виде звеньев цепи, которой также стянуты его ноги. Парень выдерживает дистанцию и смеряет её добродушным взглядом. В его глазах плещется бескрайний океан беспечности и чуткости, отчего девушку тянет блевать. Уэнсдей сканирует его своими бездонно-тёмными очами, незаметно перебирает губами от накатившего приступа злости и первая же проигрывает схватку. Торп кажется непроницаемым, надёжным тылом на поле боя. Сидит и тупо пялится в открытую, позволяет себе короткие, ничего не значащие смешки, будто глумится над оробевшей Аддамс.       И цепь, пролегающая между одним краем кровати и другим, выглядит как издёвка над ней — Уэнсдей отчётливо хранит в памяти те мгновения, когда парень бросал на неё затравленные взгляды, не решался идти наперекор её решениям и никогда прежде не отстаивал собственные границы — пределы своего «Я». Сейчас подобное явно приносит Торпу ни с чем несравнимое наслаждение.       Он первым выдвигает требования, перечит ей и тактично сводит на «нет» все эмоциональные поползновения Аддамс. В попытке испепелить Ксавье уничижительным взглядом, девушка натыкается на его широкую улыбку и, смутившись, сереет от досады. Прикладывает максимум усилий, чтобы игнорировать его долговязую фигуру на том конце койки, однако сама же наблюдает исподтишка, как охотник в погоне за долгожданной добычей.       Уэнсдей бесится, когда звук его голоса кажется ей звоном церковных колоколов, от которых кровь стынет в жилах, а душа стремится вознестись свободолюбивой птицей, лишь бы никогда не слышать этих сладостных переливов мелодии. Аддамс не изменяет своим привычкам, потому не прячется от парня, не решаясь первой прервать тишину. — Я помню тебя, Аддамс. — срывается с его губ, и Уэнсдей раскрывает ледяные ладони, выпуская цепь из рук. Та с грохотом приземляется на пол. — Конкретно? — ни словом больше, ни словом меньше. — Я помню, что попросил Бьянку стереть воспоминания, связанные с тобой. — Его глаза проникают будто под самую кожу, воспаляя кровоточащие душевные раны, нанесённые родителями и Пагсли. Аддамсы так старались на протяжении всего её существования приспособить психику девушки к этому иррациональному миру, что она, подобно пломбе, срывается и проглатывает болезненный ком, подкативший почему-то к горлу. — Но нам не приходится знакомиться снова, — перебивает Уэнсдей, придавая ноткам голоса привычную отчуждённость. — Я помню тебя, я не помню наших моментов.       Уэнсдей Аддамс выворачивает наизнанку, глаза бегают по очертаниям лица Ксавьера, стараясь вычленить его замешательство, подвох, намёк на неискренность, но ничего не находят — он облокачивается о стену спиной, целиком довольный собой. — Никаких «наших», — Уэнсдей подчёркнуто вежлива и спокойна. — моментов не было, Ксавье. Парень болванчиком кивает, и щёки Аддамс вспыхивают огнём — внешне это никак не проявляется, зато внутренне девушку будто бы полили бензином и поднесли спичку под нос. Они обмениваются немногозначительными взглядами, парочкой фраз, которые не предполагают развитие диалога и затихают вплоть до самого ужина.       Громыхает дверь камеры, и Уэнсдей невольно издаёт нечто похожее на рык, переглядываясь с Ксавьером, который несколькими часами ранее выпросил огрызок грифельного карандаша, ошмётки бумаги и делал какие-то эскизы.       Два охранника беззвучной тенью следуют за смотрителем, заглядывают внутрь и останавливаются ровно по обоим углам камеры с разряженными винтовками на поясе. Мужчина подвозит сперва к Уэнсдей, затем к парню тележку, на которой красуются предложенные блюда. При виде их Аддамс шокированно застывает, но вскоре принимает свой естественный бледнолицый облик. Девушка хватает с подноса тарелку, всматриваясь в алюминиевую миску с излишней подозрительностью.       Запечённая курица с рисом и кусочками отварных овощей выглядят как шутка после роскошных обедов в поместье родителей, где в воздухе кружит устойчивый запах крови и отлично прожаренного мяса. Девушка поднимает глаза на Ксавье и прищуривается: он неспешно справляется со своей порцией. Над ухом верещит тюремщик, оглашая распорядок дня и ночи, рассуждает о плюсах пребывания в тюрьме, словно не относится к ним как к людям низкопробным — второго сорта. Когда он грубыми засаленными пальцами надавливает на челюсть Уэнсдей, вмешивается сосредоточенный Ксавьер. Выбрасывает вперёд руку резко и отрывисто, заслоняя её всем своим телом. — Да я ж чё, — хохочет мужик, положа расписание на единственный столик в камере. — Единственная девушка на ближайшие отсеки. — Он оттирает усы и пялится на Аддамс. — Есть ещё, конечно, но то так ... — Мы наелись. — Не терпящим возражения басом говорит Торп и, не глядя, ставит обе миски на поднос, хмуря брови. Уэнсдей не произносит ни слова, не смотрит на него и не двигается, сражённая усталостью.       Прячется с головой под колючим одеялом и не показывает своих смешанных чувств, которые накатывают лихорадкой и учащённым дыханием. Торп возится с несчастным куском карандаша, убирает опилки в мусорное ведро и подолгу рисует. Так, что когда звучит команда отбоя, подросток лишь остервенело продолжает начищать лист бумаги и наносить эскизы будущего изображения. — Ксавьер, — лицо Уэнсдей вытягивается, глаза неотрывно наблюдают за ним. — Ксавьер.       Торп не шевелится, голова его покоится на руках, свет вкрученной шурупами лампы, бьёт в потолок. Девушка на носочках крадётся по камере, прислушиваясь к звукам извне — их камера тщательно охраняется, шелестят голоса двоих-троих надзирателей. Цепь больно врезается в нежную кожу, наверняка оставляя отметины, Уэнсдей улыбается — широко и противоестественно. Ксавье спит, сопит еле слышно, переговаривается во сне, подрагивая плечами. За окном, насколько улавливает зрение, Аддамс замечает свет прожекторов, вьющихся над территорией исправительной колонии. — Ксавьер. — Повторяет она и останавливается, переминаясь с ноги на ногу. Возвращается к койке, становится на носочки, стискивая храбро зубы — цепь натягивается до предела и зубьями впивается в уродливо-яркие оранжевые штаны. Нашаривает в полумраке рукой одеяло, предназначенное Торпу, и набрасывает на плечи уснувшего за работой Ксавье. — Знаешь, — начинает девушка, когда тело опять соприкасается с жутко неудобным матрацом — пружины оцарапывают спину и Аддамс прикусывает обветренные губы. — Ты последний человек, с кем я могла здесь оказаться. И, по правде говоря, я допускала мысль, что попаду в тюрьму. По моим скромным, — Уэнсдей усмехается и расплетает косы. — подсчётам я должна была попасть сюда годам к двадцати пяти. Так как считала себя умнее и изворотливее своего отца. В глубине души, это даже больно, как идти босиком по раскалённому железу.       Уэнсдей, не замечая ничего вокруг, пускается в пространные объяснения, в чём прелесть такого вида плавки металлов, в полузабытье переключается на тему обработки горных пород, увлечённо бубнит о наиболее изощрённых пытках человечества. Ксавье слушает, притворяясь спящим. Впитывает информацию подобно жёсткому диску компьютера, не открывает глаза, ослеплённый вспышкой прожекторов и лампы. Шея болезненно ноет, но Ксавьер, не шелохнувшись, следит за Аддамс — в этом тюремном комбинезоне морковного оттенка она выглядит донельзя неправильно, но оттого не менее интересно. Он единственный, кто видит её так близко не в привычно чёрно-белой гамме цветов. Уэнсдей Аддамс не монохромна, и это удивляет. Что-то в ней тяготит, примагничивает и опьяняет.       Утром Аддамс с завидным проворством выскальзывает в коридор — сегодня им разрешили выходить за пределы камеры, и на весь день теряется среди других заключённых. Они молчат, подолгу сверлят друг друга цепкими взглядами — игра в гляделки становится привычным делом: в Уэнсдей это распаляет азарт, в Ксавье — закаляет характер.       Следить за ней в общей зоне не приходится — макушка Аддамс чёрным пятном выделяется среди остальных мужчин и даже женщин. Их в этой тюрьме значительно меньше. Ксавьер устраивается у подоконника, хватается за кисть, охапку карандашей и фломастеры с заядлым интересом и начинает творить. Изображает наиболее выдающиеся формы и лица преступников, замирает и смотрит часами. — Твоё? — спрашивает Уэнсдей, когда в один из дней предстаёт перед лицом Ксавье с альбомным листом. Он сосредоточено выводит линии нового рисунка, одним движением опаляя края бумаги под возгласы остальных заключённых. — Моё. — Роняет так просто и так обыденно, словно перед ним не Уэнсдей Аддамс, которая не отличается дружелюбием, а вечно улыбчивая Энид Синклер. — Не стой, Уэнсдей. — Он приглашает её сесть рядом с собой, пока рисунок приобретает краски. — Слишком ярко. — Язвит девушка и вздыхает, рассматривает его длинные пальцы. Ксавьер разражается смехом, очевидно, привлекая к себе много лишнего внимания, что злит Аддамс пуще прежнего. Люди — даже самые отмороженные преступники — подсаживаются ближе.       Парень потирает ладони, выставляет мольберт перед публикой и надзирателями, что толпятся при входе в общую зону, пока Уэнсдей внутренне дребезжит и распаляется от злости — она почти уверена, что из ушей вот-вот повалит пар.       Ученик Невермора делает несколько плавных, выверенных движений кистью, контролируя дыхание, и оживляет рисунок. Десятки рук вытягиваются, извиваются, рукоплескают девушке с чёрными косичками, восседающей в центре концертного зала с виолончелью. Уэнсдей Аддамс задыхается от ярости и выскакивает прочь под ничего не выражающие, алчные и напыщенные взгляды заключённых.

***

      Они не разговаривают с первой совместной ночи, проведённой в камере. Уэнсдей заискивающе улыбается в моменты, когда их навещает начальник тюрьмы, осторожничает со способностями, которые проявляются неожиданно и в агрессивной форме и держится максимально холодно с одногруппником. Он покладисто уступает, не предпринимает попыток вывести молчаливую и хмурую Аддамс на контакт, убегает едва ли после завтрака и ни разу не смотрит на неё так, как глядел раньше — глазами преданного щенка. Уэнсдей Аддамс чувствует себя подавлено, осознавая, что Ксавьер Торп для неё — тёмная лошадка, незнакомец, чьи интересы не совпадают с её собственными. Уэнсдей Аддамс медленно разрушается изнутри в полном одиночестве. — Держи, — на стол со звоном опускается рука Ксавье, и Аддамс растерянно моргает, но вскорости принимает безразличный вид. Небольшой мешочек, затянутый золотистой ниткой, привлекает внимание Уэнсдей и она постепенно убирает ладонь Торпа, скользя по нему взглядом, в котором читается заинтересованность. — Что это? — Ксавьер настойчиво вкладывает в руку Аддамс деньги и садится на койку. — Твои деньги. — Нет. — Я заработал нам на дальнейшее существование. — То есть? — девушка семенит к кровати и присаживается рядом. — Уэнсдей, здесь всё продаётся и покупается, как и везде. И даже твоя безопасность. — Торп взирает на брюнетку потрясённо, поправляя по-свойски её непослушную прядь волос. — Что ты сделал? — Я оживляю свои рисунки, продаю их. — Аддамс не убирает его ладонь, слегка мозолистую от постоянного рисования, и позволяет себе опустить плечи и короткий кивок. — Понятно. — Ксавьер, будто опомнившись, отстраняется от неё, девушка прячет сбережения и выдавливает из себя улыбку, но так, что никто этого не видит. — Завтра будет суд, Уэнсдей. Парень размещается на верхнем ярусе кровати и наблюдает за ней, свесив одну ногу вниз.

***

      Ледяные струи воды монотонно барабанят по полу душевой, брызгают на самое днище, задевают запотевшее, едва заметное глазу зеркало — совсем крохотный осколочек, вставленный в раму. В целях безопасности в душевых отсутствуют зеркала, но кто-то уж очень упрямый находит выход из положения.       Уэнсдей запрокидывает взмокшие волосы, вспенивает их и рвёт с невиданной оголтелостью, получая заряд бодрости и какого-никакого всплеска адреналина в кровь. Мочалка грубо сдирает кожу, словно с девушки живьём снимают первый слой, и Аддамс зубоскалится.       Низкая температура воды ни капельки не ощущается, поэтому брюнетка работает руками ещё интенсивнее, пока на спине и боках не остаются следы. Её чувства обостряются, и Уэнсдей дрожит сильнее, но не от холода, который приятен как могильная плита на семейном кладбище, а от жара. Она прислоняется к стене, обхватывает себя руками и горит. Всё вокруг затягивается дымовой завесой, влага моментально испаряется при соприкосновении с её молочной кожей, душевая наполняется пламенем.       Пятнадцать ночей и четырнадцать дней Уэнсдей Аддамс наивно, как маленькая девочка, надеется на спасение. Вещь, должно быть, ставит на уши весь Джерико и Невермор, не оставляет попыток до неё добраться. Такие мысли действуют несколько ободряюще и девушка первое время выглядит, как стойкий оловянный солдатик — от неё разит смертью и ладаном, а ещё опасностью за версту. Заключённые (не буйные, но вполне порядочные) больше не пялятся на Аддамс как на бракованный экспонат, держатся на расстоянии и даже уступают ей лучшие места в общем зале во время собраний, которые Уэнсдей чаще всего не посещает. Ксавьер лично докладывает ей обо всём так, будто рассказывает назубок выученную инструкцию. Девушка ненавидит его.       На десятый день ей хочется вцепиться в его лицо, посетить без спроса самые отдалённые участки мозга, хорошенько встряхнуть, привести в чувства и закричать. Сводит зубы от его услужливости и что ни на есть ласкового обращения с ней, которое на деле оказывается пропитанным равнодушием и прямолинейностью. — Уэнсдей, — стоя у порога камеры, зовёт парень и швыряет ей очередную партию заработанного, — мы напарники. — Конечно. — брюнетка глядит на него в упор, ловит мешочек и со знанием дела складывает в тайник. Сердце замедляет свой ход и Уэнсдей обнаруживает впервые в жизни, что у неё дрожат руки.       Она не плачет по ночам в подушку, не вгрызается в её пыльные оборки от разочарования и обиды на родителей, но всё чаще улавливает нотки горечи в собственном голосе. Иссякает её индивидуальность. И стойкий оловянный солдатик по происшествии пятнадцати суток беззвучно утопает в слезах и ломается. Нежиться в объятиях огня оказывается легко и Аддамс с головой окунается в этот омут — кричит так громко, что закладывает уши, царапает побеленную стену душевой ногтями и думает, что из этой передряги, верно, никогда не отыщет выхода. Энергия, что копилась и тлела под сердцем девушки, наконец находит выход и стирает в пыль помещение душевой. Раздаётся вой сирен.

***

      Лазарет переполняется заключёнными. Ксавьеру разрешают ненадолго навестить Аддамс, и он стремглав несётся по плутающим коридорам тюремного отделения. К решёткам мгновенно прирастают желающие поживиться зрелищем, улюлюкают, лепечут, выкрикивают бранные слова, некоторые на ломаном английском, и Торп прожигает их глазами.       За две недели Торп осознаёт, что Уэнсдей действует на него, как язва желудка, с которой они неразлучны волею судьбы с самого детства — она властно командует, много размышляет, делает невесть что, движимая личными мотивами, походит на призрака и на отвратительно не эмпатичный труп невесты, но Ксавье приносит это, как ни странно, умиротворение. Аддамс не лезет с расспросами о его жизни, не старается предстать перед ним в лучшем свете, показаться той, кем взаправду не является, поддерживает беседы об искусстве, с упоением поглощает рассказы о его приключениях в Европе и слушает. Поразительно тихо и вкрадчиво слушает. Их отношения накалены до предела, кажется, ещё миг — неверно истолкованное слово или не под тем углом брошенный взгляд, и прогремит взрыв, грянет настоящая катастрофа. И взрыв оглушает, обходится с Торпом, как с тряпичной куклой, сперва подбрасывая его тело вверх, затем схлопывая его ударом о металлическое заграждение.       Уэнсдей лежит на кровати без сознания — только руки, расположенные по швам, и грудь, которая то вздымается, то опадает, свидетельствует о том, что девушка жива. Ксавье сопровождают в камеру двое охранников и оставляют одного, занимая позиции с внешней стороны двери. Парень с трудом переставляет, будто набитые ватой, ноги и безжизненно опускается на стул. Свидание с Аддамс занимает немногим больше трёх минут: Ксавьер находит её пальцы своими, ласково проводит по каждому из них, с сожалением охает и неотрывно следит за мимикой девушки. Что-то говорит, делится подробностями о новом витке вдохновения и терпеливо ожидает, пока Уэнсдей распахнёт свои чёрные, словно вороново крыло, глаза. Но ничего не происходит ни через минуту, ни через три, ни через пять. Медики дают утешительные прогнозы о самочувствии подопечной, обещают сегодня же отправить её в камеру и выпроваживают парня из больничного лазарета. Ожоги, которые алеют на коже Уэнсдей, затягиваются со скоростью света, и Торп шокированно вбирает носом воздух — это последнее, что ему доводится видеть, прежде чем его уводят под руки прочь.       В камере он продолжает истязать мозг воспоминаниями, прокручивает каждое мгновение, проведённое у постели одногруппницы, рисует, стирает, черкает по листам ручкой, делает неаккуратные пометки и свирепствует от непонимания происходящего: отец по телефону избегает прямого разговора с ним о дальнейшем пребывании здесь, ограждается от сына и угрюмо помалкивает, так, что зубы от бессилия сводит. Парень слетает с катушек и уничтожает целый сорокавосьмилистовый альбом с рисунками одним касанием — над ладонью медленно занимается пожар. Ксавье падает на койку Уэнсдей и пялится наверх.

***

      Уэнсдей Аддамс тонет в яме, наполненной доверха паразитическими червями. Уэнсдей Аддамс отчаянно топчет ногами мелких тварей, вырывающихся фонтаном из-под недр земли. Уэнсдей Аддамс задыхается, когда на губах высыхает цианид. Уэнсдэй Аддамс медленно лишается рассудка. Уэнсдей Аддамс тихо шепчет: — Сколько в тебе обличий, Ксавьер Торп? — и просыпается.       Перед лицом мельтешат чёрные точки, не желающие собираться в целостную картину, и Аддамс плавно опускает голову на подушку. Её приводят в камеру под строгим наблюдением санитаров — сознание девушки всё ещё путается, образы расплываются, а слабость оплетает все кости и суставы. Ксавье обеспокоенно моргает, не тянет к ней свои руки, но тем не менее бережно укладывает голову на её законное место и помогает избавиться от болезненного ощущения сухости во рту. Где-то противно сосёт под ложечкой глупое сердце, готовое пуститься в галоп от одного вида его бледного измождённого лица, и Уэнсдей становится серьёзной. — Привет, Уэнсдей — шепчет Торп и теряется от её проникновенного, как обычно осуждающего взгляда, убирает руки в складки своей робы. — Утром будет суд, ты готова?       Уэнсдей вновь испытывает жгучее желание ударить его посильнее и бьёт наотмашь, попадая точно по левой скуле, а после пару раз моргает и спешит спрятать руку под одеяло, хотя по ощущениям дышать в камере становится труднее с каждым вдохом. Ксавьер ошарашенно прикладывает руку к месту удара, поджимает губы и, не моргая, изучает её лицо. Он объят гневом, губы пышут ядом, который сочится из-под неприкрытых век, лицо искажается гримасой отчаяния, и его рука врезается недалеко от Уэнсдей — в стену, оставляя приличную вмятину. Уэнсдей Аддамс застилает боль — она цепко обосновывается в её душе, пускает ростки желчи и отравляет девчачий организм. Они опять играют в гляделки, только теперь Уэнсдей терпит сокрушительное поражение и беззастенчиво прячет карие глаза. Она ощущает свинцовую тяжесть болезни, легшую на её плечи, сипит и любуется Ксавье. — Готова, — сморщившись, кивает девушка и протягивает к парню правую руку, которую он тут же предусмотрительно перехватывает. Аддамс глядит на него воспалёнными от недуга глазами и почти умоляет его взять инициативу на себя.       Ксавьер приказывает Уэнсдей удивительно твёрдым голосом переместиться влево — на свободную половину и без того тесной кровати, и сам укладывается рядом. Аддамс ощетинивается, выставляет вперёд ладони, беспорядочно прощупывает его грудь и сопит не от усталости, а от растерянности. — Ты горишь, — констатирует парень и придвигается к ней вплотную, смущая воспитанницу Невермора. — Температура. Тебе нужны лекарства, Уэнс.       Уэнсдей молчит, прокручивает в голове сон, который бессовестно потревожил её сознание, уставившись на лицо Ксавье — в свете одиноко горящей лампы, оно удлиняется ещё больше, его тело отбрасывает тень, и кажется, словно девушка застигнута в объятиях монстра. — Не думаю, — нарушает тишину брюнетка и ощущает, как кости выкручивает с неистовой силой.       Ксавье, не дожидаясь разрешения, кладет руку на её отдающий жаром лоб и еле сдерживает себя, чтобы не прикрикнуть — должно быть, температура существенная. Аддамс бьёт озноб, но она упрямо храбрится и кутается в одеяло. — Про...— стучат зубы от лихорадки. — про-прос..прости меня. — выдыхает ему в губы Уэнсдей Аддамс и отодвигается к стене. — За что? — За щёку.       На губах Торпа ожидаемо расцветает скромная улыбка, появляются углубления на щеках, которые принято называть «ямочками». Люди романтизируют подобную чушь, находят эти особенности сексуальными, Уэнсдей же хочет прикоснуться к ним и лопнуть, стереть улыбку с его лица. — Ты хотел меня ударить? — Осведомляется Аддамс ослабевшим голосом и бросает взгляд на стену. — Нет, Уэнсдей. Кажется, я просто схожу с ума. Уэнсдей кивает — ей знакомо это чувство, когда утрачиваешь контроль над всем тем, что тебе известно. Девушку трусит ещё больше — это не может укрыться от взора Ксавье, кожа её — девственно чиста, никаких признаков ранее перенесённых ожогов, и парень рывком сгребает Уэнсдей в охапку, притягивает к себе и укутывает обоими одеялами. Аддамс не двигается, не сопротивляется, не дышит. — У тебя жар. — Всегда мечтала сгореть заживо, но все три раза, два из которых происходят сегодня, потерпела неудачу.       Уэнсдей забывает дышать — панически не знает, куда деть руки, болезненно реагирует на его прикосновения по позвоночнику и закрывает глаза — эта пытка удушения приводит девушку в негласный восторг, пальцы вцепляются в края тюремной робы, Уэнсдей поднимает голову. Ксавьер нашёптывает на ухо что-то похожее на считалочку, теребит в свободной руке опалённые кончики её волос, и Аддамс ощущает приятную негу внизу живота. — Я тоже схожу с ума, Ксавье. Я не знаю, что со мной происходит. — выпаливает она прежде, чем встречается глазами с Торпом. Он хочет сказать, поддержать её в этом порыве, но глотает слова и глупо рассматривает резкие очертания её лица, накручивая на большой палец пряди волос Уэнсдей.       Жар постепенно схлынивает, уступая место размеренному дыханию девушки, привычной белизне щёк и здоровому хищному блеску глаз. Ксавье не убирает ладони, подушечками пальцев изучая линии её позвоночника, застывает, удостоверившись, что Уэнсдей проваливается в сон. Они обязательно расставят точки над «i», однако пока быть сжатой в руках Ксавьера Торпа бесценно и Уэнсдей растягивает эти минуты, не спешит выпячивать иголки.       Ксавье, подобно катализатору, нейтрализует жар, возвращает Уэнсдей Аддамс к реальности, вдыхает в неё ненавистную жизнь со всеми её красками, и девушка шарахается — кошмар сближения берёт вверх над её рассудком, и девушка особенно не сопротивляется.