Издевается

Да он издевается. Окно в морозных узорах, но даже сквозь витиеватые белесые закорючки видно, как там, за стеклом, носятся по воздуху дебильные пластиковые фигурки. Шесть сразу. Даниэль, засранец, отточил ловкость, копаясь со своим лего-набором, на который Шон напарывается каждое утро уже вторую неделю то пяткой, то мизинцем. Он может, блин, устраивать в воздухе уже целые представления. Чем и занимается там. На глазах у странноватого Криса, как всегда – Шон закипает от ярости, но все равно замечает – нацепившего на спину красную тряпку. Гребаные супергерои. Гребаный Даниэль. Шон стоит, стиснув пальцами рукава толстовки, и вспоминает. Кубики летят на игральное поле, кувыркаясь в воздухе как-то слишком аккуратно. Приемлемо, ладно, пусть веселится. Снежок летит на середину озера и разбивается вдребезги. Ради бога, там никого нет. Бабуля Клэр затягивает очередную нудятину, намывая тарелки в раковине, а Даниэль кривляется у нее за спиной и запускает собственную тарелку с остатками омлета парить по кругу. Дед закрылся газетой и не заметит, даже если тут начнется рок-концерт, но все равно – какого черта? Клэр просит протереть пыль, и Даниэль отправляет тряпку гулять по шкафу, скучающе развалившись на диване. Дед катит по дорожкам снегоуборочную машину, а за его спиной парит снежное облако, складываясь в улыбающуюся рожицу. Ни черта не приемлемо. Правила, Даниэль, черт возьми. Да они, блин, повторяют правила каждый день, только Даниэль плевать на них хотел. Будто нарочно выделывается, чтобы побесить. Теперь у него есть бабуля с дедулей, чтобы им командовать, а с Шоном они будто вернулись на несколько месяцев назад – когда они еще могли поцапаться, а потом дождаться отца, который рассудит. Только тогда Шону не надо было переживать за что-то серьезное. Максимум – чтобы Даниэль не жрал одни сладости, пока отец засел в гараже. За окном пластиковые уродцы описывают круг. Даниэль лыбится и делает вид, что он ни при чем. Крис сидит, вытянув руку перед собой, как паршивый гипнотизер, и тут до Шона доходит. Даниэль не просто раскрыл свой секрет. Он вообще его не раскрыл. Да ну нахер. Где-то внутри Шон понимает, что сейчас, взлетая по лестнице и сердито стряхивая с кроссовок снег, он попросту психует. Что на него давит это временное убежище, что он еще чувствует себя виноватым за то, в каком состоянии был Даниэль, когда они сюда добрались, что каждый звонок телефона заставляет его до крови прокусить губу, что он, блин, больше всего на свете боится не сберечь тупого младшего брата, и это, блин, единственное, на что он должен, обязан оказаться годен. Но «внутри» остается внутри. Шон пинком распахивает дверь – успокойся, блин, это не твой дом, папаша Криса не скажет тебе спасибо, если ты тут все разнесешь – и упирается взглядом в Даниэля. Ну и что ты мне скажешь? Игрушки падают на пол. Даниэль прикусывает губу. – Шон! Это не то, что ты… – Давай я, – перебивает его Крис. Шон все еще смотрит на брата, до белобрысого ребенка ему нет дела, но Крис еще и очень упрям. Он встает и подходит почти вплотную. – Ты, наверное, не веришь своим глазам, да? – О да, – тяжело роняет Шон. Кончики пальцев, все еще сминающие рукава толстовки, уже почти ничего не чувствуют. – Это можно понять, – вздыхает Крис. – Люди всегда испытывают шок, сталкиваясь с супергероями. Что за доверчивый маленький кретин. – Вали домой, Даниэль. – Шон… – Живо, блин. Раньше – там, в промороженном доме с коптящей дровяной печкой – Даниэль послушался бы мигом, но здесь он поджимает губы и колеблется. – Шон, не психуй. Я потом тебе все объясню. Ты, блин, многое мне объяснишь. Крис еще что-то лопочет – о тайне, которую, надо же, нельзя выдавать, о том, что Шон мог бы присоединиться и поиграть с ними, но Шон уже не слушает. Он молча пересекает комнату, хватает Даниэля за шиворот и, рывком накинув на него куртку, выпирает вон из дома. Хотя бы он не обнаглел настолько, чтобы сопротивляться, мелькает мысль, пока они пересекают заснеженный двор. Даниэль вырывается, но не особенно старательно и не используя свою суперсилу. Хлопок входной двери сопровождается звонком колокольчиков – Клэр обвесила ими весь дом, готовясь к Рождеству, и теперь даже в туалет не сходить без этого дебильного звона. Даниэль выкручивается из куртки и отпрыгивает на шаг, сердито сверкая глазами. – Ты псих, Шон! Тебе нельзя меня хватать! – Да что ты, блять, говоришь! Хорошо, что Клэр и Стивена нет. – И материться нельзя! Ты сам меня ругаешь! – Заткнись. Какого хера ты там устроил? Ты, блин, вообще не думаешь головой? Черт, мы сто раз повторили правила, ты не можешь быть настолько слабоумным, чтобы нахрен все забыть! – Если ты ругаешь, то и я буду, – заявляет Даниэль, скрещивая на груди руки. Поверх дебильной футболки с мультяшным медвежонком это выглядит охренеть как тупо. Как же это бесит. Этот новый Даниэль, упрямый и злой, проступающий иногда поверх просто противного капризного ребенка. Шон стаскивает с себя куртку и не глядя швыряет на вешалку. Повторяет его жест, скрещивая руки. Блять, да он нарвется. – Рискни, дриста. Решил, тебе все можно с твоей гребаной силой? – Иди в жопу, Шон. – «Жопа» – это охренеть как ругательно. Все, закончил выебываться? – Ты завидуешь. – Что? – Я видел, как ты пытаешься поднять камень. Повторюшка. – Лицо Даниэля искажает кривая улыбка. – У того дома в лесу! Я видел, как ты стоишь, как идиот, вытянув руку. – Заткнись, – цедит Шон. – Ты просто хотел бы себе мою силу, поэтому постоянно бесишься. А ты не особенный. Ты вовсе не суперволк, Шон, а просто… Что-то невнятное, что зрело внутри несколько секунд, наконец прорывается, и Шон с коротким рыком подскакивает к Даниэлю и сгребает его за шиворот футболки. Встряхивает хорошенько, слышит, как где-то за спиной опрокидывается стул, грохоча металлическими ножками по кафельному полу; никто из них стул, конечно, не трогал. – Отпусти! – Закрой свой рот! Ты, блин, будешь меня слушать, ты меня понял? Даниэль давно не малявка и не болтается в его хватке, как дурацкая кукла. Его, вообще-то, хрен удержишь, но Шон не собирается сдаваться. Они пожирают друг друга злобными взглядами, Даниэль пытается ударить его по руке, но получает только крепко стиснутое запястье, пытается пнуть Шона по колену – но получает еще одну встряску и – Шон сам не понимает, как это получается, он вообще ни черта не понимает – мощный шлепок под зад. – Шон! Шон спотыкается о ковер, задевает спиной диван и, все еще не затрудняясь о чем-то подумать, перегибает Даниэля через подлокотник, отвешивая шлепок за шлепком. Потому что. Мать. Твою. Ты будешь. Слушаться. Шон не понимает, что орет это вслух, пока дом не возвращает ему эхо – издевательское, гулкое, будто кто-то надсаживает глотку на чердаке. Зуд в собственной ладони, брыкающийся Даниэль, хлопающие дверцы шкафов, к которым никто не прикасается – все это вдруг вспыхивает, притупляя ярость, и Шон застывает, тяжело дыша. Даниэль тут же вскакивает, размазывая злые слезы. – Не смей так делать! Ты даже не папа! Даже он никогда! Шона будто окунают в сугроб. Он пытается представить отца – и в первую секунду, пока злость еще догорает в крови, не может. Мастерскую, раскиданные повсюду гаечные ключи, запах машинного масла и железа – может, торчащие из-под машины ноги в заляпанных рабочих джинсах – может, но самого отца… Картинка собирается медленно и будто нехотя. Горе сдавливает горло. – Мать твою, Даниэль. Иди к черту. Хочешь творить херню – с меня хватит, я сваливаю. Шон, вздыхает отец в его мыслях, не руби с плеча. Это же твой младший брат. Ты думаешь, ты был менее упрямым? Да ты облизывал домкрат только потому, что я тебе запрещал. Даниэль стоит, сжав кулаки, и вместо чего-то вроде «в смысле ты сваливаешь?!» говорит то, что и стоило бы ждать от этой новой версии Даниэля: – Ну и сваливай. Ты тут никому не нужен. – Зашибись. Шон цапает с вешалки куртку и, перекинув через руку, хлопает входной дверью. С козырька за шиворот падает горсть снега, но вместо того, чтобы выругаться, Шон сжимает зубы. Ну и пошел ты нахер, Даниэль. Он гуляет несколько часов – насколько хватает оставшихся сигарет. Капюшон толстовки не слишком греет, руки тоже начинают замерзать. Шон разворачивается каждый раз, когда доходит до места, где грунтовая дорога, укрытая снегом, пересекается с такой же заснеженной асфальтовой; даже есть люди, а это плохо. Их с Дэниэлем фотографии, кажется, побывали уже во всех новостях. От «помогите найти пропавших сироток» до «опасный подросток убил полицейского и похитил собственного младшего брата». Поэтому Шон ходит туда-сюда, тратя сигареты, пока не перестает чувствовать ноги. Возвращаться приходится, ориентируясь на свет в окнах – значит, бабуля с дедом вернулись. Возвращаясь, Шон понимает, что прогулка не спасла ни от злости, ни от стыда, ни от многочисленных «что сказал бы на это отец». Пожалуй, посмотрев на них сегодня, отец заявил бы, что шоколадку после ужина никто из них не заслужил и он с чистой совестью съест ее сам. Клэр встречает его, уперев руки в бока, перетянутые завязками фартука с красноносыми оленями. – Шон, ты с ума сошел? Где ты ходишь? Ты видел, который час?! Боже, посмотри на себя! Немедленно иди к камину. Ты что, ходил гулять в джинсах? – Как он, интересно, должен ответить сразу на все твои вопросы? – ворчит Стивен. – Я в порядке. Где Даниэль? На мгновение накрывает тревожная мысль – что, если он тоже решил куда-то свалить? – Давным-давно спит, – недовольство так и сочится из голоса Клэр, но Шон вымотался до того, что привычное желание огрызнуться дремлет. – Не буди его, будь добр. И завтра мы поговорим с тобой об этих твоих отлучках! Шон молча поднимается наверх. Черта с два мелкий засранец спит. Свет в комнате погашен. Шон напарывается на чертову детальку лего, едва переступает порог. Вторая подстерегает его у самой кровати, и, присаживаясь на краешек, он морщится от боли в обеих пятках. – Эй. Даниэль. Сопение такое старательное, что поверил бы Даниэлю только полный кретин. Мгновение – и Шон ощущает, как невидимая сила пытается спихнуть его на пол. Ну, ладно. Справедливо. Он сползает на ковер перед кроватью – черт, гребаное лего! – и закусывает губу. Мириться с Даниэлем всегда было делом не из приятных. Ладно, мириться с кем бы то ни было. Обычно помогало принести ему какую-то фигню – игрушку, уродливую шишку, жвачку с его любимым вкладышем, но это срабатывало со старым Даниэлем. Этот, новый, был тем еще засранцем. – Прости, братишка. Я… Психанул. – Потому что ты псих конченый. – Эй, – вздыхает Шон. – Все-таки следи за языком. – Ты жопа кретинская. – Ты специально раскидал лего по всему полу, да? – Ты собирался сваливать. – Забей. Я никогда от тебя никуда не свалю. – Иди куда хочешь. Шон просовывает руку в одеяльный кокон, чтобы ущипнуть Даниэля за бок, и по сердитому шипению понимает, что достиг цели. – Никуда я не хочу. Успокойся. Но блин, кончай выделываться и игнорировать правила. Из кокона долго доносится только прерывистое дыхание, а потом Даниэль высовывает лохматую голову. – А я хочу домой. Прости, братишка, но наш дом ты взорвал. Копы пристрелили отца, ты взорвал дом, а теперь мы в розыске по всем Штатам. Но ты слишком мелкий, чтобы понимать, насколько это пиздец. – Я тоже. – Я мог бы убить всех полицейских, Шон. Всех, кто к нам сунется. – Эй. Хватит. – Я мог бы, – хмурится Даниэль. – Я убил ту рысь. И рыдал потом три дня. – Да, да. У меня очень стремный младший братишка. Но давай мы завтра добавим к правилам пункт про убийства. Шон тянется в темноте щелкнуть младшего по носу, но тот уворачивается. Устраивает голову на подушке, вздыхает. – Я помню правила, Шон. Там было про крайний случай. Если тебя захотят арестовать, это будет крайний случай, и тогда я всех их убью. По спине пробегают мурашки. Пауза жуткая, будто они включили заставку ужастика. Наконец Шон находит силы выдавить: – Завтра поговорим об этом. Спи.