Нормально

Ясмин ловит его после рабочего дня. Он выходит из второго подъезда, она – из первого, и первый к общей проходной ближе, так что он, можно сказать, попадает прямо к ней в руки. – У меня есть к тебе просьба. Дождь идет стеной, стекает с тугих козырьков зонтов, вспенивает лужи. Ясмин держит в одной руке зонт, в другой – сигарету, и это само по себе впечатляюще, но картину дополняют кремовые балетки и слегка размытая тушь, расцветшая вокруг глаз некрасивыми пятнами. Уилл, не сдержавшись, тихо цокает языком. – Дай угадаю. Ты специально не вытерла слезы, чтобы меня впечатлить, и ты прекрасно знаешь, что это не повредит твоей репутации железной леди, потому что мне все равно никто не поверит? Ясмин роняет горстку пепла на асфальт, не поведя бровью. – Ты, как всегда, очень рассудителен. Проводишь меня до выхода? – Ясмин, ты тут глава всего. У меня есть шанс отказаться? – Я говорю с тобой не как глава всего. У тебя есть шанс отказаться. – Но небольшой? Тут она все-таки улыбается – сухо, одними губами. – Открою тебе тайну, Уилл. Я не вытерла слезы, потому что банально забыла платок, а ужасающая смс-ка от моего ужасающего ребенка пришла мне на лестнице. Возвращаться за салфетками в кабинет я поленилась. Уилл не отвечает, но молча протягивает ей пачку платков. Он уже догадывается, о чем пойдет речь, а дразнить Ясмин можно исключительно до определенного предела. Ясмин кивком указывает на козырек проходной, и они медленно двигаются туда, оставляя за собой круги на лужах и редкие пепельные пятнышки. – Я не справляюсь, – коротко говорит Ясмин, глядя вперед с типичным для нее выражением безупречного дзена. – Мои отношения с Адамом не доросли до достаточно стабильных, чтобы я могла без ущерба повлиять на него в этом его приступе подросткового идиотизма, который он называет «у меня все в порядке». Как человек, который отлично знает Адама, его характер и его привычки, ты должен понимать, о чем я. – Я понимаю, о чем ты. Но не понимаю, чего ты ждешь от меня. Мои с ним отношения, как ты знаешь, тоже не носят доверительный характер. Рядом с Ясмин невозможно говорить не канцеляризмами. Работа в Ведомстве и без того не способствует здоровой человечности, и хуже второго подъезда только первый, но Ясмин, будучи главой Ведомства, концентрирует в себе всё, что Ведомство воплощает. Или, может, Ведомство воплощает все, что являет собой Ясмин. – Брось, Уильям. Ваши с ним отношения носят очень даже приемлемый характер. Точнее, отношения Адама с Пэном, формальным и неформальным лидером Неверленда. Так что позволю себе напомнить, что ты несешь за него некоторую долю ответственности. Весьма большую. Если ты думаешь, что я не в курсе, что он до сих пор посещает ваши нелегальные сборища… – Ты как-то очень резко перешла к угрозам, Ясмин. Не слишком неаккуратно для той, кто эти нелегальные сборища покрывает? – Я покрываю их до определенных границ. В частности – пока мой дорогой сын находит там безопасную отдушину. Ключевое здесь – «безопасную», Уилл. Потому что его привычка чуть что резать руки… – Это и есть то, с чем ты не справляешься? Я ожидал большего. Может, тут дело в твоем непомерном давлении? Говорят, подростки часто увлекаются подобным, желания выйти из-под контроля или привлечь внимание. Ты не слишком много работаешь? Уже договаривая, Уилл понимает, что границу все-таки перешел. Ясмин щелчком пальцев отправляет остаток сигареты в урну и молча вручает ему свой зонт – козырек проходной надежно скрывает их от дождя; расплетает косу, яростно раздирая намокшие пряди, выдыхает, когда волосы наконец свободно рассыпаются по плечам. – Уильям. Пока я прошу тебя помочь мне, но если пойму, что и ты бессилен, мне останется только лишить Адама возможности посещать деструктивные места. Расскажи мне, что в таком случае ждет тебя? – Знаю, знаю, – закатывает глаза Уилл. – Все. Хорошо. Я знаю. Сделаю, что могу, но пообещай мне кое-что. Ясмин дергает головой: что? – и он продолжает: – Не вмешивайся. И не спрашивай меня о методах.

***

Они встречаются на ступеньках. Уилл вертит в руках рябиновую ягоду, которую подобрал у первой ступеньки, и наблюдает, как постригает кусты пожилой Улле, скрипя синим рабочим комбинезоном. Улле глух на оба уха и слуховой аппарат отрицал еще пять лет назад, когда Уилл был в возрасте Адама и кричал ему из окон всякие глупости. Три этажа из красного кирпича, черный козырек над входом, два вазона, уже перерытых на зиму, вежливая табличка «Наши двери открыты всегда». Тут ничего не поменялось, звонки тоже – мелодичная трель напоминает хриплый вой музыкальной шкатулки. – Решил забрать меня из школы? Адам спускается в числе последних. Уилл успевает поздороваться с парочкой знакомых малявок, обсудить с веснушчатой пухлой девчонкой ее проект – здоровенный макет черепахи, который она тащит подмышкой – в общем-то, неплохо провести время. – Привет, Адам. Могу я забрать тебя из школы? – Нет, – зыркает и устремляется вниз, но нет уж. Поймать за запястье, большим пальцем легко задрать удачно расстегнутую манжету. – А постой-ка. Что это у тебя тут? – Уберись! – Адам взлетает на одну с ним ступеньку, выдирает руку и затравленно озирается. – Угомонись, я не топить тебя пришел. Никто не видит. А Улле и шипение твое не услышит. – Какого хрена тогда… – Ай-ай. Он поджимает губы. Сумка через плечо, потертый кожаный ремешок, значок с недовольной кошачьей мордой, разболтанный самую малость галстук, челка отросла и падает на глаза. Попытку оглядеться Адам не скрывает – пристально скользит взглядом по улице. – Ты на машине, – заключает. – И куда ты собрался меня везти? – На принудительную терапию. – Пропустил день, когда тебе выдали диплом. Ты разве не бумажки в офисе сортируешь? – Думаю поучиться на психолога. Ты будешь моим курсовым проектом. Практической частью займусь заранее. – Надеюсь, ты понимаешь, что я могу с тобой просто не пойти. – Надеюсь, ты понимаешь, что тебе лучше пойти. Ведь если о твоей маленькой проблемке узнают… – Собираешься шантажировать меня тем, что не видел точно, – он будто невзначай дергает рукой и облизывает губы. Всеми силами старается держаться, малыш, выправиться, создать образ покруче. – Угрожаешь, не имея реальных рычагов давления, и забываешь, что у меня на тебя тоже кое-что есть. – И что же, интереса ради? – Начать с того, что ты глава Неверленда, или закончить этим? – Ой, да как хочешь, – Уилл спускается лениво на пару ступенек, потягивается, запрокинув голову. – В своих фантазиях, малыш, можешь делать что угодно. Хотя если ты и правда хочешь вскрыть Неверленд – скажи, я позвоню в Скорую и сообщу, что у тебя нервный срыв. – Попробуй. Ладно, так дело не пойдет. Когда он основал Неверленд, он не планировал заниматься всей этой хренотенью, если честно. И уж точно не планировал выполнять просьбы обеспокоенных мамашек, но с Адамом ему не повезло дважды: во-первых, он оказался проблемным, во-вторых, его мамашка оказалась главой Ведомства, которое могло растоптать Неверленд как общественно опасную организацию и значительно подпортить жизнь всем его членам. Основал подпольную организацию, идейно противостоящую вездесущему Ведомству, но Ведомство оказалось вездесуще настолько, что прибрало эту самую организацию к рукам. – Эй. Выдохни. Никто не смотрит. – Подняться повыше, закинуть руку на затвердевшие плечи. – Перестань, – шипит Адам. – Я не буду с тобой тут говорить. – Для этого я и взял в машину. Он знает, что Адам сдастся. Через одну, две, три реплики, но сдастся и усядется на пассажирское сиденье, потому что вообще-то Уилл хорош в лидерстве. Все его «потерянные мальчишки» признавали его авторитет беспрекословно и, что важнее, питали к нему вполне теплые чувства. Ну, к Пэну, которым он становился в Неверленде, но не то чтобы между ними была действительно большая разница. Так, иначе расставленные акценты. Достойный результат кропотливого труда. Отец требовал, чтобы Уилл научился вести за собой, и Уилл научился – более чем. Адам, конечно, сдается. Выворачивается из ненастойчивого объятия, хлопает дверью машины. Путь занимает пятнадцать минут – и то потому только, что Уилл намеренно кружит, давая Адаму время втянуть иголки, настроить радио, откинуться в кресле. Когда машина поворачивает под железную кладбищенскую арку, он только выгибает бровь. – Это что, будет нотация «не режь руки, а то умрешь»? Покажешь мне могилу мальчика, который так умер? Заставишь меня лечь в гроб и закопаешь? – Что за творческое дитя. И как тебе такое приходит в голову? Уилл слегка выворачивает руль, останавливаясь на плешивом газончике. Радио тянет что-то джазовое, слегка похрипывая. – Не называй меня так, – говорит Адам, распуская галстук и швыряя на заднее сиденье. – Малыш? Ребенок? – Пошел ты, – еще один хлопок двери. Ветер гуляет меж старых надгробных камней и лижет носки кроссовок. Адам задумчиво пинает мелкие камни и хилые репейные головы. Как ребенок, которого привезли черт пойми куда и не сказали точно, куда идти, но он хорошо воспитан и послушно ждет, что скажет мамочка. Но «мамочке» нужно настроиться, поэтому Уилл делает несколько глубоких вдохов. Уилл в повседневности и Пэн в Неверленде – между ними все-таки нужно переключаться, а это требует усилия. Повседневная версия занимает неплохую для своего возраста должность, увлеченно учится, регулярно теряет «баллы благополучия», активно внедряемые Ведомством как вторую валюту (и ни для кого не секрет, что рано или поздно они заменят первую), на мелких дерзостях, минутных опозданиях и прочей ерунде. Пэн из Неверленда являет собой образец понимания и принятия. Технология распахнутой души. Ничего сложного, но нужно дотянуться до переключателя. Однажды он научится переключаться за секунду, но это пока не его уровень. Скоро. – Так что? – Адам оглядывается на второй хлопок двери. – Туда. – Ого. Заброшка с призраками. Круто. Хочешь присоединиться к утреннику? – Сегодня там не будет никаких непослушных детишек. Патрик в патруле, он уже выгнал оттуда всех, кого мог, и будет время от времени давать сигнальные вопли для острастки. Адам глянул из-под челки, как-то тяжело и нечитаемо. – Да ты подготовился. – Постой, – говорит Уилл, когда узкая каменистая тропинка приводит их к перекошенной калитке. Дому лет триста, он весь в дырах и трещинах, земля будто с каждым годом всасывает его по кирпичику, зато сад навалился на низкий острый забор всем весом, набух, растопырился. Адам снял с калитки засохшее тельце улитки и швырнул вглубь сада. – Ну? – Слушай меня. Нет, тихо. Слушай, – он видит, как двигается у Адама кадык, когда он нервно сглатывает. Видит, как беспокойно поджимаются губы, когда Уилл аккуратно берет его за руку и отворачивает манжету, раз, два, еще, до обнажившихся подсохших полосок. – Теперь вторую, – говорит тихо, и когда вторая рука оказывается на прохладном ветру, такая же изрезанная, бережно проходится кончиками пальцев по полоскам. Адама прошибает дрожь. – Тихо, – повторяет. – Я помогу тебе с этим. Хорошо? Сможешь уйти, когда захочешь. – Ты гребаный мозгоправ, – шипит Адам сквозь зубы, – кто тебе вообще сказал? Ясмин? Сволочь. Уилл выжидает еще секунду, опускает манжеты на место, неторопливо, педантично. – Есть еще? – Какая тебе разница. – Хочу знать. – Хоти. Как ты вообще собираешься с этим помогать? – У меня такое было. – Ага. – Представь себе, ты не единственный ребенок с перегрузом всего на свете, который не знает, что делать. – Зачем ты меня сюда притащил? Что мы там будем делать, медитировать тринадцать часов? – Увидишь. Адам сомневается. Смотрит куда-то Уиллу через плечо, кусает губу, невольно подцепляет заусенец на левой руке. Дом его как будто и вовсе не интересует. Наконец передергивает плечами. – Ладно. Внутри сада их ждет увитая плющом горгулья с облупленным носом и перекошенная скамейка, загаженная птицами. Поднявшись на крыльцо, Уилл от души сгребает Адама в объятия и ерошит ему волосы. Давно забытый жест, сколько им было-то, когда он так делал в последний раз? Адаму – лет одиннадцать, не больше. Тогда Неверленд был еще местом для глупых дружеских посиделок, а не головной болью Ясмин. – Отпусти меня уже. Уилл знает этот дом наизусть. – По правую руку вы можете видеть гостиную, – объявил он. Адам закатил глаза. – Гостиная прискорбно пустует, но содержит в себе труп рояля. По левую руку – кухня с очаровательными шкафчиками и останками древней плиты, там же ужасающего вида сортир. – Ой, заткнись. Что на втором? – Спальня, спальня и спальня. Туда-то нам и надо. – В спальню, спальню или спальню? – В спальню. – Ах, в спальню. Спален три. Уилл подталкивает Адама к левой – легким щелчком по лопаткам. – Тебе понравятся обои. Адам настроен скептично, но, сделав пару шагов внутрь, смеется. Тихо, коротко, будто забывшись. Со стен таращатся разномастные обезьянки. Раскачивающиеся на хвостах, поедающие плохо опознаваемые плоды. Спальню расписали старательно и подробно. Адам даже проводит рукой по стене, трет между пальцами облупившуюся краску. – Расскажи мне, – Уилл закрывает дверь и прислоняется к ней спиной, – когда ты режешься… Что это для тебя? – Проблемы? – тянет Адам, не оборачиваясь. И опускает плечи. – Не знаю. Это как дурь Абрама. Сначала гадость, а потом лежишь звезды смотришь на потолке. – Но дурь Абрама ты не очень-то жалуешь. Он до сих пор в обиде, между прочим, на твое «говно в бумажке». – После курева себя не контролируешь. Это отстой. – А ты хочешь все контролировать. – Хватит вопросом на вопрос отвечать, как кретин. – Это был не вопрос. Ладно, слушай, давай прямо. Дело в боли? То, что ты описываешь – чистый эндорфиновый приход. Адам поворачивается, зеркалит позу, только у Уилл позади дубовая дверь, а у этого – смеющиеся обезьянки. – Ну допустим. Ты-то что предлагаешь? «Крапивку» мне будешь делать каждый раз, как мне хреново станет? – А ты доверил бы мне «крапивку»? – Что за сраные девчачьи вопросы? Уилл вместо ответа подходит ближе и вытягивает руки, будто действительно предлагает «крапивку», и лицо еще делает крайне воодушевленное, и Адам, не выдержав, смеется. – Иди ты нахрен. – Ладно, ладно. На самом деле идея в другом. Я думаю, тебе поможет порка. – Чего? Да ты совсем ебанулся. Это тебе помогло? – Это долгая история. – Так расскажи. – Ну, ты хотя бы не зассал от самой идеи, – замечает Уилл задумчиво, и Адам вспыхивает и принимает самый надменный вид, на который способен. Получается мини-Ясмин. – Никто не сказал, что я тебе вообще позволю. Так в чем там твоя история? – напомнил Адам и, оглядевшись, выбрал старую детскую кроватку без бортика, чтобы сесть. Нашарил позади себя пустую банку из-под колы, скривился. – Везде мусорят, проклятые неаккуратные дети. – Моя история… – Уилл уселся напротив, прямо на пол, памятуя, что Адаму больше по душе Пэн, а с Пэна стало бы усесться хоть на стол, хоть на люстру. – Это драматичная история, приготовься. Мне было одиннадцать, и я очень пытался быть хорошим правильным мальчиком и соответствовать всем отцовским ожиданиям, что, как ты понимаешь, было довольно-таки трудно, учитывая несовместимость некоторых его требований. До сих пор думаю, что ему кто-то в детстве сказал, что в сутках сорок часов, а не двадцать четыре, потому-то он и настаивал, чтобы я учился по восемь часов, еще четыре занимался волонтерством, четыре – развивался духовно, как он это называл, и сопровождал отца в его делах, и медитировал по два часа, и все остальное… В общем, я очень старался, но все это меня не очень цепляло в душевном, так сказать, отношении. Я хотел собаку. Отец не был совсем уж деспотом и принес мне щенка, мелкого водолаза, но настаивал, чтобы я не спускал его с поводка за пределами дома… – История про мертвую собачку? – История про пострадавшую собачку. Ты не даешь мне рассказать! Ну да ладно. Суть в том, что Джеральд отравился, и отец заставил меня быть с Джеральдом в больнице все время, и до промывки желудка, и во время, и после, а я был очень впечатлительным ребенком. Поэтому решил, что должен искупить свою безответственность, ну и началось. Не могу точно вспомнить, что было у меня в голове. Я почти ничего не ел, только воду пил, развлекался тем, что держал руки в горячей воде, вот это все. За этим меня поймал Рэми. – Водитель твоего папаши? – Ага. И мировой мужик, между прочим. Поймал, знатно был шокирован и потребовал объяснений, после чего, выслушав трагичную цепь умозаключений, заявил, что в его опыте такие ситуации решались проще – хорошей взбучкой. И, в общем, он даже спросил меня, не против ли я, чтобы он взял ремень, но сказал, если я не прекращу совать руки в кипяток, он пойдет к отцу. – И? – долгая пауза вынуждает Адама подать голос. – И больше я не совал руки в кипяток. – Как поучительно. Но меня не травмировали никакие мертвые собачки. – Джеральд жив и здравствует, на минуточку. Новая пауза налилась неловкостью и рухнула на них обоих, как дождевое облако. – И, – Адам снова подал голос первым, бездумно дотронулся до скрытых одеждой полосок на предплечье, – ты предлагаешь меня… Чем? – Твой ремень стильнее моего, вон какие звездочки маленькие на пряжке, как у космического супергероя… – Отвали от моего ремня! И я все еще не сказал, что согласен. – Ты уже практически доверил мне «крапивку». – «Крапивку», а не… – Посмотри на меня и скажи, что ты в гробу это видел и мы уезжаем прямо сейчас. Адам уставился на него, мечтая то ли убить, то ли выкинуть в окно, то есть все-таки убить, и в конце концов сказал: – Бери свой. За пустым окном сгущались облака. Свет утекал сквозь землю, терялся. Адам кинул туда взгляд, разглядел рассыпанные по лысому полю кресты и камни, мотнул головой. – Не бойся, – негромко посоветовал Уилл, – пойдем со мной. Там есть кровать, в соседней спальне. – Никаких кроватей, у нас тут не гейский секс. – Для ненавистников гейского секса там есть стол. Полумрак коридора, дыра в полу, еще одна дверь. В соседней спальне окно наполовину закрывала ободранная занавеска, делая сумерки еще глубже. Адам зашел следом, негромко и спокойно, оценил взглядом кровать – мощная спинка, простенькое покрывало поверх матраса. – Это что, твое детское одеяльце? – У вас с Ясмин на удивление похожий отвратительный характер. – Ха-ха, – равнодушно уронил Адам и, так же неспешно добредя до стола, будто вросшего в пол и усыпанного прошлогодними листьями, на пробу уперся в столешницу руками. – Бесполезно, все равно ощущение, что я снимаюсь в порнофильме. Я не буду ничего считать и не буду раздеваться. – Для такого скромного мальчика ты как-то слишком в теме, не находишь? – Не нахожу, – и он замер, смахнув ладонью листья и упершись в стол по-настоящему. За окном тучи лопнули и разразились дождем. Уилл снял ремень, сложил вдвое и, нырнув на пару секунд в душную осеннюю хмарь, ударил. Хлопок вышел громким и простым. Будто надули пакет и лопнули. Будто тут вообще не происходило ничего из ряда вон. – На первый раз сам скажешь, когда стоп. – «На первый раз», – передразнил Адам, – как будто будет втор… Окончание он проглотил, наклонив голову и чуть подавшись вперед. Уилл выждал секунду, две и нанес третий удар. В этом не было никаких изысков, ничего, что можно было счесть игрой. Адам переживал удары молча, сосредоточенно, занырнув куда-то глубоко внутрь себя. Его молчание вынуждало следить за каждым его движением еще пристальнее – за тем, как сжимаются и разжимаются пальцы, как напрягаются и расслабляются плечи, как выходит сквозь приоткрытые губы один резкий выдох за другим. После десятка Уилл сменил сторону, ударил еще раз и остановился, когда Адам повернул голову, скорее на звук и движение: глаза под челкой остались закрытыми. – Реши сам. – Что? Адам сердито мотнул головой. – Когда все. Не хочу… – Ладно. «Ничего контролировать». Он наверняка хотел сказать именно это. Ветер разыгрался и швырнул в окно порцию дождя, растрепал штору, промчался по полу. Удары стали медленнее и тяжелее, вошли в какой-то звенящий, очевидный ритм. Адам хранил молчание, но позволял себе глубоко, с усилием дышать, будто выталкивая из легких что-то застарелое. Тяжелые хлопки поднимались к потолку и выметались прочь. После очередного Адам уронил голову на стол, уткнулся лбом. – Еще пять, – тихо сказал Уилл. – Выпрямись. Обычный Адам закатил бы глаза и послал, далеко и отчетливо, но этот Адам будто не умел огрызаться вообще. Только кивнул почти неразличимо, полежал еще немного и тяжело, с усилием выпрямился. – Можно и больше. – Пять. После первого удара из последней пятерки – тяжелого, с размахом, Адам сдавленно вскрикнул и забылся, шагнул вперед, переминаясь с ноги на ногу, но рук от стола не отнял. И, отдышавшись, принял прежнюю позу. – «Можно больше», – не удержался Уилл. – Отвали. Оставшеюся четверку Адам пытался пережить молча, но на последних двух сначала выругался, потом коротко ударил кулаком по столу и уткнулся головой в сгиб локтя, тяжело дыша. Торопить его Уилл не стал – заправил ремень в джинсы, отошел к окну, с наслаждением вдохнул сочный осенний воздух, поймал на руку дождь. Вытащил сигареты из заднего кармана. Сам он после взбучки от Рэми мог только реветь, да и хотел только реветь. – Почему пять? – Что? А. Да ни почему. – Я думал, по количеству порезов. – Это ты у нас символический фетишист, а не я. Протянул Адаму зажженную сигарету, вытащил себе вторую. Адам, покрутив в руке, выкинул наружу. – Не хочу. – Не брал бы тогда, нахрена дефицитный товар под дождь швырять? Адам только хмыкнул. Уилл слегка пихнул его в плечо. – Ты как? – Нормально. Наверное, нормально. Откинул со лба челку, втянул носом воздух, сощурился на низкие напряженные тучи. Медленно выдохнул, и с этой порцией воздуха словно растаяла в дожде последняя порция невидимой гадости, которую он из себя выплюнул. – Да. Нормально.