Волчий Эгле́с

      Глубокая северная ночь сменилась рассветом, но понять это едва возможно, ведь тьма не намерена так просто сдавать позиции; сегодня солнечным лучам не пробиться сквозь густые мрачные тучи. Покамест лис с волком почивали, началась настоящая буря, и несмотря на то, что ветер уже поутих, снег всё так же стоит стеной.              Чимин едва может видеть первых двух псов в упряжке, и он даже вообразить не может, как Намджун понимает, куда именно они движутся, но всецело доверяет своему альфе. Путь их не так лёгок, каким был вчера, и он точно займёт больше времени, собаки устанут сильнее, и обо всём этом Чимин не может не беспокоиться, как и не может отбросить думы о том, что эта снежная вьюга — не что иное, как гнев волчьих богов. Ни живые, ни мёртвые обитатели Озёрных Зеркал не жалуют у себя чужаков. Смятение затаилось внутри, тягостно сдавив грудь.              К тому времени, как сани с упряжкой пересекают мост, ведущий в самое сердце поселения волков, во всех хижинах уже погасли огни. Тишина и холод самого северного города приводят Чимина в ужас. А как же ночные гуляния? Таверны и пивные? Неужели волкам совсем чуждо веселье? Или уже так поздно, что всё закрыто? Но ведь в Речном Городе до самого рассвета можно слышать, как галдят загулявшие лисы, неужто у волков по-другому? Неужто даже в таких мелочах разнятся их народы?              — Мы почти дома, — Намджун замедляет ход саней, псы ступают по дорогам города мягко, не создавая лишнего шума, дабы не тревожить жителей.              Наконец-то Чимин видит вдалеке огни, у высокого тына зажжены факелы, ворота отворены, а по двору расхаживает ссутуленная фигура.              — Нас ждут.              — Как они узнали, что мы приедем именно сегодня?              — Я отправлял матушке письмо, предупредил, что мы прибудем за два дня до Эгле́са.              Заметив упряжку, фигура во дворе остановилась, чуть приподняла фонарь, да так и замерла. Чимин снова почувствовал неладное, что-то внутри сжималось от страха, будто его везут не в гости на праздник, а на растерзание волкам. Хорошо, что в дрожи можно будет обвинить холод. Намджун в последний раз подогнал псов, и упряжка быстрее помчала к дому — изнурённые дорогой, животные и сами хотели скорее доставить своих хозяев.              Лишь оказавшись внутри двора, Чимин увидел, насколько большой сруб скрывался за высоким тыном, хотя и немудрено: в конце концов, это дом семьи, которая уже не первое поколение рождает на свет вожаков стаи. Ссутуленная фигура, что ожидала их подле га́нки, оказалась пожилой омегой, которая тепло и по-матерински улыбалась Намджуну.              — Каким взрослым стал, каким могучим, настоящий волк, — едва Намджун сошёл с саней, омега принялась его обнимать, целовать в алые от мороза щёки. — Какое счастье, что домой воротился!              — Полно вам, тётушка, причитать, и года не прошло с тех пор, как я уехал.              — Знаешь же, в мои лета каждая встреча дорога оттого, что последней может стать.              — Будет вам, ещё всех нас переживёте, — Намджун тепло рассмеялся.              — Может, всех и не переживу, а твоих волчат хотела бы успеть понянчить.              За время этой милой беседы Чимин сам выбрался из саней и тихонько подошёл к своему альфе в надежде, что и его заметят, но пожилая омега даже взором не повела, пока Намджун сам не обратил на Чимина внимание.              — Тётушка, познакомьтесь, это Чимин, мой омега. — Чимин кланяется в знак приветствия, но, когда поднимает взгляд, видит явную неприязнь на лице старушки.              — Неужто это тот самый лисёнок, из-за которого ты отчий дом покинул? Что же, будем знакомы. — Единственное, чего удостаивается Чимин, — это едва заметный наклон головы вместо вежливого поклона. — Я нянька, которая вскормила и вырастила Намджуна.              — Очень приятно. — За лёгкой улыбкой Чимин старается скрыть своё беспокойство, ведь его страхи начинают сбываться с первого же знакомства.              — Негоже нам долго на морозе стоять, вы, поди, и так продрогли в пути. Намджун, запри ворота, а собак да сани в конюшне поставь, там специально стойло освободили. Я пока омегу в его комнату провожу.              — Нам бы в баню, отогреться да помыться, — Намджун приобнимает Чимина.              — В баню сначала альфе положено идти, не могу же я омегу вперёд пустить.              — Можете, тётушка, я уступаю.              — Нет уж, не по правилам это.              — Я могу пока вещи в комнату отнести, в доме и согреюсь, а ты в баню сходишь. Негоже традиции нарушать, — Чимин очень боится ссоры, да ещё и по такой мелочи, а потому сам просит Намджуна не перечить.              — Лис дело говорит, — нянечка недовольно цокает, когда Намджун намеревается снова ей возразить. — Давай не спорь, а иди собак корми, весь день бедняги вас сквозь снега тянули.              Намджун действительно больше не спорит, лишь касается холодной щеки Чимина своими тёплыми губами и тихонько шепчет, что совсем скоро вернётся к нему, а потом отпускает и уходит к собакам, оставляя Чимина наедине с нянечкой.              — Ступай за мной. — Даже не убедившись, что Чимин действительно пошёл следом, омега необычайно резво для своего возраста поднимается по ступеням и открывает дверь в дом.              Стоит только двери закрыться позади Чимина, как он ощущает себя будто в захлопнувшейся ловушке, в которую он добровольно попался. В доме очень тепло и тихо, лишь пол поскрипывает под шагами пожилой омеги. Чимина ведут молча на второй этаж, света от фонаря в руках няни едва хватает, чтобы не запнуться по пути. У Чимина сердце в груди замирает от страха: его так пугают тёмные коридоры и это могильное молчание всю дорогу до комнаты. В самом конце длинного прохода старуха останавливается и отворяет двери в одну из комнат, жестом показывая, чтобы Чимин проходил внутрь.              В комнате всё та же кромешная тьма, однако нянечка проходит следом и зажигает пару ламп возле постели и на столе. Помещение небольшое — конечно, не та комнатушка, в которой пришлось спать прошлой ночью, но места здесь явно не хватит двоим, да и кровать совсем маленькая.              — Дрова для камина вон там в углу, в столе есть свечи, ежели света мало. Намджун коли с бани воротится, я тебя позову. Напомни, как тебя звать?              — Чимин.              С явным недовольством старуха осмотрела Чимина с ног до головы, однако ничего больше не сказала, развернулась, готовая уже уйти, но омега её остановил.              — Извините, но… эта комната для двоих? Здесь маловата кровать для нас с Намджуном.              Старуха медленно оборачивается и смотрит так, будто Чимин сказал нечто настолько ужасное, что его стоит на костре сжечь.              — А вы что же, уже успели судьбы свои перед богами связать?              — Нет.              — Уж не знаю, какие у вас в лисьем городе нравы, но волкам без брака делить ложе позорно. — От ненависти во взгляде няни у Чимина дрожь пронзает всё тело. — Эта комната для тебя одного, Намджун будет почивать в своей.              — Прошу меня простить за невежество. — Чимин кланяется да так и стоит, опустив голову, пока старуха не захлопнет дверь, наконец оставляя его наедине с собой.              Не в характере Чимина быть кротким и покорным, однако ещё до поездки он принял решение быть здесь таким, чтобы у семьи Намджуна не вызвать ещё большей неприязни, чем та, что уже есть, и даже попытаться наладить отношения, но, кажется, всё уже идёт не лучшим образом. С тяжёлым вздохом он снова осматривает комнату, в которой предстоит провести ближайшие дни. Всё не так плохо, уютно, но без излишеств: кровать полна одеял и подушек, на полу у постели мягкий на вид тканый ковёр, вся мебель из приятного глазу тёмного дуба, да и наличие собственного камина — очень приятное дополнение в такую стужу, вот только растапливать его придётся самостоятельно.              Сбросив шубу на кровать, Чимин первым делом принимается за поиски свечей, ведь даже несмотря на зажжённые лампы мрак комнаты пугает. Позже, уже со свечой в руках, он находит дрова для камина и решает, что лучше растопить его до похода в баню, чтобы вернуться сразу в тепло и лечь спать. После столь долгого пути, холода и волнений Чимин чувствует, что в нём почти не осталось сил. Очень бы хотелось, как обычно, прильнуть к груди своего альфы да уснуть в его объятиях, однако теперь это случится нескоро.              К тому моменту, как Чимину удаётся развести огонь и наконец присесть в кресло у камина, проходит уже достаточно времени, чтобы Намджун мог вернуться из бани, однако нянечка так и не приходит, чтобы сопроводить омегу помыться. Тепло очага расслабляет, как и размеренное потрескивание дров, да и кресло такое мягкое, что Чимин даже не ощущает, как сладкая нега начинает одолевать, однако уже на грани ухода в царствие покровителей сна он вдруг слышит тяжёлые шаги. Опасаясь того, что сварливая старуха может придраться к тому, что он тут уже засыпает, Чимин резко вскакивает с кресла и решает, что лучше всего будет подбросить дров в огонь, чем стоять посреди комнаты без дела. Вот только когда дверь отворяется, на пороге оказывается Намджун.              — Далеко же тебя няня определила, едва нашёл. — Альфа закрывает за собой дверь, тут же проходит к Чимину и забирает из его рук поленья. — Дождался бы меня, зачем самому тяжести таскать?              — Не думал, что ты придёшь, хотел согреться.              — Меня такие обычаи нисколько не волнуют, я пришёл забрать тебя в свою спальню.              — Нет-нет, мы в твоём доме и должны следовать правилам.              — Ты что же, не хочешь со мной спать? — искренне удивляется Намджун.              — Глупость какая, конечно хочу, но… Мы только приехали, это всего на три ночи, я не хочу лишний раз гневить твою семью, давай это время постараемся делать всё так, как велено?              — Думаешь, стоит?              — Я приехал сюда, дабы наладить отношения, а не разрушить их окончательно.              — Ладно, будь по-твоему, но мы сейчас пойдём до моей комнаты, чтобы ты знал, где я, и в любой момент мог прийти ко мне, а потом я отведу тебя в баню и, пока ты моешься, принесу твои вещи в эту комнату.              — Спасибо. — Просияв в улыбке, Чимин позволяет себе потянуться за коротким, но таким ценным поцелуем.              Засыпать без своего альфы для Чимина было не так тяжело, чего не скажешь о пробуждении с утра — оно оказалось слишком внезапным и пугающим. Небо едва начало светлеть в тот момент, когда громкие возгласы, бой барабанов и неразборчивое пение стали доноситься откуда-то снаружи. Резко сев на постели, Чимин прижимает скомканное одеяло к груди и осматривается по сторонам; на мгновение он не понимает, где находится и что происходит. Тем временем гул снаружи становится лишь громче.              Несмотря на своё замешательство и некий страх, лис загорается интересом. Вскочив с постели, Чимин одевается, небрежно шнурует сапоги и набрасывает на плечи шубу, не удосужившись даже сменить ночную рубаху. Найти выход из такого огромного дома оказалось той ещё задачей: множество коридоров и лестниц, которые он видел лишь ночью в полумраке, путали его, но тем не менее получилось найти сначала спальню Намджуна, а затем путь наружу. Громоздкая дверь едва поддалась, под натиском всех сил омеги она лишь жалобно скрипнула, но едва ли это кто-то услышал. Всю га́нку заполонили омеги и дети, их пение внезапно оглушило Чимина, настолько оно было громким. Кое-как лису удаётся из-за спин разглядеть, что всю территорию перед домом заняли альфы: верхом на лошадях, с оружием, они, словно на карнавальном представлении, демонстрировали себя во всей красе. Чимин застыл в изумлении. Насколько же красиво и одновременно жутко выглядело это торжество силы и альфьей мощности, которую не скрыть даже за толстыми северными одеждами. В центре всего этого празднества стояли телеги с добытой дичью.              Совершенно случайно среди толпящихся омег Чимин замечает широкую спину своего альфы и тут же чувствует себя гораздо спокойнее. Пробравшись к любимому, Чимин легонько берёт его за руку, чем моментально обращает на себя внимание. Намджун расплывается в улыбке, видя своё заспанное чудо, тянет его ближе, ставит перед собой, чтобы обнять со спины, и наклониться к уху.       — Доброе утро, — тёплое дыхание совсем не обжигает, на таком холоде лишь немного греет.              — Почему ты не разбудил меня? Что тут происходит?              — Ты спал слишком сладко, мне хотелось, чтобы ты отдохнул с дороги хорошенько.              — Но я мог всё пропустить, а это так интересно. Так что они делают? Что это за песня?              — Перед Эгле́сом альфы всего города уходят на охоту, чтобы на праздничном столе было много мяса. Легенды гласят, что чем больше добычи принесут волки, тем легче пройдёт следующий год. А омеги встречают охотников приветственной песней на древнем языке наших предков, в ней поётся о силе альф волчьего племени и звучат молитвы за их здравие.              — Ты тоже в этом участвовал?              — Конечно. Я превосходный лучник, отец с ранних лет брал меня с собой в лес, и с возрастом я смог стать одним из лучших охотников.              — Ты не рассказывал прежде.              — Разговор об этом у нас никогда не заходил. Я потом покажу тебе коллекцию рогов от добытых мною оленей.              Песня внезапно стихла, вокруг воцарилась тишина, которую нарушал лишь хруст снега под шагами статного, но уже поседевшего альфы. Могучий волк ступал к дому, а навстречу ему спускалась омега невысокого роста, с покатыми плечами и в шерстяном платке.              — Достойна ли добыча волков священного праздника Эгле́са? — к удивлению Чимина, голос у столь миниатюрной омеги оказался громким и властным.              — Достойна. Предстоящий год станет сытым, урожайным, на свет появятся десятки волчат, которые станут продолжением стаи. Сквозь кости предков мы живём! — с этими словами волк поднимает к небу меч.              — Сквозь кости предков мы живём!              Вслед за омегой эту фразу хором повторяет вся стая. Чимину кажется, что она стоит гулом прямо у него в ушах, настолько громкой и сильной она вышла.              — Это вожак стаи? — едва слышно спрашивает Чимин, обернувшись к Намджуну.              — Да, и по совместительству мой дядя.              — А омега?              — Его жена и моя тётя. Главная волчица племени.              — Она такая крохотная, но такая могущественная, — поражённо шепчет Чимин.              — С её статусом и количеством волчат немудрено, тёте приходится быть наравне с вожаком.              — Сколько у них детей?              — Пятнадцать. Самый младший появился на свет прошлым летом.              — Невероятно.              Вновь задрожали барабаны. Чимин оглядывается по сторонам: омеги и дети вокруг двинулись к мужьям, отцам и сыновьям, каждая семья приветствует своего добытчика, пространство вокруг наполняется радостным гулом.              — Пойдём и мы поздороваемся, — Намджун обнимает Чимина за талию, подталкивает его вперёд. — Не волнуйся.              До этого момента Чимин и думать забыл о знакомстве с семьёй Намджуна, позабыл он и про холод лютый, который напомнил о том, что под шубой — ночная рубаха, а сапоги на босу ногу натянуты. Внутри всё скрутило узлом, Чимин бегает взглядом по всем волкам, что попадаются навстречу, но никто не обращает на них внимания, пока он вдруг не видит перед собой глаза, как две капли воды похожие на глаза возлюбленного, только вот смотрят эти глаза совсем не так, как он привык.              — Отец, — Намджун делает поклон, одновременно с этим похлопывая Чимина по спине, чтобы он повторил. — Матушка, — второй поклон они делают одновременно.              — Неужто и вправду наш сын воротился в отчий дом? — мать Намджуна оказывается высокой стройной омегой. На сына она смотрит с теплом и искренней радостью, но когда бросает свой взор на Чимина — что-то в её лице меняется. — Представишь нам своего спутника, милый?              — Конечно, — Намджун даже заметно приободряется, но его перебивают на полуслове.              — А что, у лиса язык отсох? Пусть сам расскажет, кто таков и для чего пожаловал, — с того момента, как альфа встретился глазами с Чимином, он не переставал смотреть на него так, будто готов вцепиться в глотку, чем вызывал у омеги сильнейшую внутреннюю дрожь.              — Дорогой, стоит быть повежливее с гостем.              — С лисом-то повежливее? С тем, кто заставил моего единственного сына покинуть стаю?              — Отец, — Намджун крепче сжимает ладонь Чимина. — Мы прибыли с добрыми помыслами, дабы справить в кругу семьи священный праздник. Прошу, прояви терпение к моему выбору.              — Это позор на головы всех наших предков, а не выбор.              — Отец!              — Полно вам, не надо браниться на людях, — мама Намджуна берёт его отца под руку в попытке усмирить. — Пойдём, ты устал и наверняка голоден. Сходишь в баню погреться, поедим, а потом и познакомимся за чаем. Идём. — Омега уводит мужа, оставляя Чимина с Намджуном одних.              — Свет мой, прошу, прости. Стоило поговорить с отцом прежде, чем представлять ему тебя, — Намджун берёт обе руки Чимина, смотрит виновато, склоняет голову, извиняясь.              — Ничего, я ведь понимал, куда еду и что меня может ждать, — Чимин старается за улыбкой прикрыть то, что обида кольнула его, несмотря на готовность к подобному отношению. — Мне не впервой.              — Нет-нет, негоже так, я поговорю с родителями.              — Пойдём в дом? Мне нужно переодеться и привести себя в порядок, — опустив взгляд на свои изрядно замёрзшие ноги, омега усмехается. — Я сапоги на босу ногу надел.              — Как же так? А ежели ты захвораешь?              — Я очень торопился, хотелось скорее поглядеть, что тут делается, — Чимин хитро улыбается, прежде чем тихонько прошептать: — А под шубой у меня только ночная рубаха.              — Боги… Ты меня с ума сведёшь, — ладонь Намджуна опускается на поясницу омеги. — Идём скорее, пока мороз тебя без хвоста не оставил.              — Глупость какая! То, что волки живут севернее, не значит, что лисам чужды лютые холода.              — Неужто? Хочешь доказать?              — Это как же?              — Наутро в канун Эгле́са у волков есть обычай: мы собираемся во дворе, раздеваемся и обливаем друг друга ледяной водой, а особые смельчаки даже окунаются в озеро. Мы верим, что так холод закаляет наш дух и тело на весь предстоящий год.              — А ежели этот обычай заканчивается хворью?              — Значит, так боги говорят быть осторожнее.              — И ты хочешь, чтобы я завтра принял в этом участие?              — Отчего же нет? Раз лисам стужа не помеха, то для тебя это будет пустяк.              — Только если ты сам лично осмелишься вылить на меня воду.              — Думаешь, не смогу?              — Думаю, что мой волк слишком нежно и трепетно относится к своему омеге, чтобы сделать это, — с хитрым прищуром Чимин делает шаг в сторону и тянет Намджуна к дому.              — Ты слишком хорошо меня знаешь.              После общего шумного празднества двор постепенно опустел, все семьи разошлись по своим домам, чтобы альфы, которые несколько дней провели на охоте, могли отдохнуть и набраться сил, прежде чем заняться разделкой добычи. Намджуну с Чимином удалось пробраться в комнату омеги незамеченными: очень не хотелось прямо сейчас столкнуться лицом к лицу с вожаком стаи, пока что хватит встречи с родителями.              — Твоя мама довольно приятная, — Чимин сбрасывает с плеч шубу, представая перед своим альфой в лёгкой ночной рубахе.              — Чего не скажешь об отце, — заперев дверь на замок, Намджун подходит к Чимину, чтобы сжать его в своих объятиях покрепче.              — Я ему не нравлюсь, хотя это было и так понятно, но чтобы настолько… Честно говоря, то, как он на меня смотрел, очень пугает.              — Мне бы очень хотелось тебя приободрить и успокоить, но вряд ли отец сильно изменит свои взгляды. Возможно, благодаря маме он будет не так резок, но обещать ничего не могу, свет мой.              — Не страшно, рядом с тобой я готов и потерпеть колкости волков в мой адрес, — ладони скользнули по шее альфы, нежно склонили его вперёд, чтобы Чимин мог поцеловать любимого. — Ты только не бранись ни с кем из-за этого, негоже будет, ежели я стану причиной раздора. Я потерплю, и ты терпи.              — Наказываешь мне молча глядеть, как обижают моего единственного?              — Именно так.              — Едва ли я буду способен твой наказ исполнить, но я постараюсь, свет мой, сделать так, чтобы ни одна живая душа не посмела ранить тебя.              — Пусть боги будут благосклонны к нам в эти дни, — прислонившись своим лбом ко лбу Намджуна, Чимин прикрывает глаза, про себя читая молитву.       Через пару часов по дому пронёсся звон колокольчика, что знаменовал собой сбор семьи вожака стаи к обеденному чаю. Чимин, что успел задремать на груди своего альфы, резко поднялся на постели, озираясь по сторонам; он попытался понять, что произошло.              — Спокойнее, свет мой. Этот звон из обеденной залы, нас зовут к чаю.              — Ох… — омега моментом оказывается у зеркала, принимается приводить себя в порядок, приглаживает сбившиеся волосы и шёрстку на ушах. — Кто там будет, помимо твоих родителей и семьи вожака?              — Моя сестра с малышом и, конечно, все дети вожака, — Намджун обнимает сзади, кладёт подбородок на плечо своего омеги. — Не волнуйся, всё будет хорошо. Обещаю.              — Я очень хочу им понравиться, но едва ли это возможно.              — Не смею тебе врать: в этом ты прав, но они не станут открыто показывать своё недовольство, как отец.              — Хочется верить, — Чимин улыбается, глядя на Намджуна через отражение в зеркале. — Пойдём, негоже заставлять всех ждать.              Входя в обеденную залу, Чимин держится за Намджуна как за спасательную соломинку: от волнения ноги едва передвигаются, а дыхание замирает. Первым делом Чимин ловит на себе взгляды детей, затем к ним присоединяются другие омеги и, наконец, вожак стаи с отцом Намджуна по правую руку от себя.              — Доброго дня и доброго здравия нашему вожаку и его семье, — Намджун вместе с Чимином кланяются всем собравшимся.              — Мой дорогой племянник наконец вернулся в родную стаю, — главный альфа поднимается из-за стола, чтобы крепко обнять и похлопать по плечу Намджуна. — А какой интересный с тобой спутник. Рыжие племена в наших краях — редкость.              — Рад встрече, дядя. Разреши представить моего омегу, — Чимин ещё раз кланяется волку, под взглядом которого чувствует себя низшим существом во вселенной. — Его имя Чимин, он из знатного рода торговцев и ремесленников, руками его предков создана практически вся глиняная посуда в Речном Городе.              — Неужто? А я, глупец, всю жизнь считал, что лисы горазды лишь горлопанить под хмелем да ноги раздвигать, — громкий хохот прямо в лицо заставляет Чимина вздрогнуть, но он тут же приходит в себя, почувствовав, как напряжённо дёрнулся Намджун. Нельзя допустить, чтобы он сейчас наделал глупостей.              — Очень жаль, что у вас сложились такие представления о лисьем племени. Надеюсь, моё пребывание здесь сможет их изменить.              Покорно склонить голову приходится далеко не из вежливости, а чтобы хоть немного передохнуть от тяжёлого тёмного взора вожака.              — Сын, не много ли себе позволяет твой омега? — голос отца Намджуна напоминает, что в помещении полно других волков.              — Прошу вас, дорогие гости, сядем к столу и оставим брань в стороне, — та самая коренастая омега с громким уверенным голосом привлекает всеобщее внимание и будто из ниоткуда встаёт между Намджуном и вожаком. — Чай да кушанья стынут.              Чимин незаметно для всех сжимает запястье Намджуна в своей ладони, дабы усмирить его гнев: не время и не место для семейных склок, тем более из-за парочки колких фраз. Удивительным образом общее напряжение заметно спадает, альфы возвращаются к своей беседе, омеги суетятся, разливая чай всем собравшимся за столом, пока дети поднимают шум и гам, деля сладости, поставленные им на отдельный низкий столик.              — Чимин, верно ли я запомнила ваше имя? — омега поднимает взгляд на кроткую девушку рядом с собой, которую доселе не замечал.              — Верно.              — Всё ли мирно в Речном Городе? Хватает ли припасов в городском амбаре для столь крепкой зимы?              Не ожидавший подобного вопроса от кого-то из волчьей стаи, Чимин некоторые мгновения молчит.              — Речной Город процветает, осень выдалась в этом году урожайная, ни один лис не останется голоден, но… Неужто вы там бывали? Не каждый знает об общем городском амбаре.              — Это Кёнмин, моя дорогая сестрёнка, — подсказывает Намджун, и всё сразу встаёт на свои места.              — Ах, я очень рад с вами познакомиться, — лицо Чимина будто озаряется ярким солнечным светом.              — Похоже, брат уже поведал вам о моей связи с Речным Городом.              — Лишь в общих чертах.              Разговор прерывается подбежавшим к молодой волчице маленьким мальчиком, который ловко взбирается к ней на колени и прижимается к груди. Чимин поначалу просто умиляется ребёнку, а потом замечает, что у того маленькие лисьи ушки, и, кажется, мальчонка тоже обращает внимание на уши Чимина, с интересом разглядывает его.              — Это Шиу, мой сын, — с мягкой улыбкой Кёнмин смотрит на ребёнка и принимается гладить его по голове.              — Он же лис? Мне не кажется?              — Да, мой маленький лисёнок-альфа, точная копия отца.              Чимин порывается спросить, как же так вышло и где отец Шиу, но одёргивает себя, вспомнив, что находится среди волчьей стаи, где и без таких вопросов Кёнмин с её ребёнком, наверняка, живётся несладко, а потому решает оставить разговор до момента, когда им удастся побеседовать наедине.              На столе перед Чимином появляется глиняная чашка с чаем, аромат которого сразу привлекает внимание. В густом тёмном напитке плавают яркие оранжевые ягоды, кусочки яблок и пряные веточки гвоздики; клубы пара стремятся ввысь. Мама Намджуна расставляет перед гостями пиалы с засахаренной клюквой, свежий ржаной хлеб на деревянной дощечке, блюдце с маслом, маленькие чашечки с мёдом и вареньем из шишек. Жена вожака выносит поднос с чем-то похожим на небольшие сладкие пироги, которые, однако, пахнут овощами, ставит его в центр стола, и наконец все собравшиеся садятся по местам.              — Время молитвы, — главный альфа окидывает взглядом присутствующих, прежде чем произнести первые слова священных стихов на неизвестном Чимину языке.              После благодарности богам все собравшиеся за столом возвращаются к своим разговорам, а Чимин тем временем радуется, что до него никому нет никакого дела. Родные Намджуна предпочитают больше общаться с ним, будто игнорируя присутствие омеги рядом, но это только на руку: лучше так, чем ссоры и оскорбления. Лис отпивает ароматного чая, пробует хлеб с маслом, клюкву, но внимание до сих пор привлекают пироги в центре стола — такого блюда Чимин прежде не видывал.              — Хочешь попробовать? — Намджун заметил интерес Чимина к кушанью.              — Что это?              — Это традиционное блюдо волчьего племени, называется суркак. Крутое ржаное тесто наполнено варёным картофелем с морковью и присыпано тмином, выпекается в печи, после чего посыпается небольшим количеством сахара. Я обожаю его горячим, но вообще по традиции он подаётся холодным, можно сверху положить мёд или масло.              — Шиу любит с клюквенным вареньем, а я обычно кладу варенье из шишек, — Кёнмин как раз кладёт к себе на тарелку один суркак и разламывает его на две половинки, чтобы одну отдать ребёнку.              — Можешь отломить мне небольшой кусочек от твоего? — Чимин касается руки Намджуна. — Никогда ничего подобного не пробовал.              — Конечно.              Необычное солоновато-сладкое угощение не пришлось Чимину по вкусу, но оно однозначно неплохо, просто непривычно для лиса, а потому после одного кусочка целый суркак он решает не брать, зато тянется за очередным ломтем мягкого ароматного хлеба.              Первыми чаепитие завершили альфы — пришло время заняться освежеванием добытой дичи, поэтому вожак вместе со своими старшими сыновьями, братом и племянником покинул омег и малышей, поручив им подготовить чаны для разделанных туш. Чимина вновь охватило волнение: оставаться без надёжного плеча рядом было страшновато, однако он ничем себя не выдал, спокойно принял поцелуй в щёку да проводил любимого взглядом.              — Кёнмин, поди присмотри за детьми, пока мы по кухне хлопочем, — мама Намджуна уже принялась убирать со стола.              — Да, матушка.              — Могу ли я чем-то помочь? — не из вежливости, а из искреннего желания вопрошает Чимин, на что получает два подозрительных взгляда от старших омег и будто сочувственный — от Кёнмин.              — Коли готов трудиться, так найдём для тебя работу.              — Готов.              Немудрено, что чужаку не доверили никакой важной работы, не допустили до готовки или разделки мяса, но Чимин был рад тихо сидеть в стороне, чистить картофель, морковь и лук для будущих праздничных блюд. Немного позднее на кухне собрались ещё омеги: помощница-кухарка да пожилая няня, что встречала их с Намджуном прошлой ночью, жена местного конюха со своим сыном и абсолютно неземной красоты сын лекаря — молодой яркий омега с непривычными для волков светлыми, почти белыми длинными волосами и такими же белыми пушистыми ушами.              — Ах, милый Ачи, — мать Намджуна принялась тепло обнимать белокурого омегу да целовать его щёки. — Ты с каждым днём всё прелестнее!              — Полно вам, госпожа Ким, негоже так смущать людей. Папенька просил передать вам травы для стряпни, — Ачи передаёт в руки женщины несколько свёртков.              — Поблагодаришь его от меня. Вы ведь будете завтра на празднике?              — Конечно, не терпится встретить Эгле́с за общим столом. Госпожа Ким, а прибыл ли уже Намджун?              Услышав родное имя из уст омеги, Чимин с ещё большим интересом стал вслушиваться в разговор.              — Уж ещё ночью. Ты разве не видел его на дворе с остальными?              — Я так торопился в дом, что и внимания не обратил, кому поклонился.              — Ничего, свидитесь ещё.              Чимин вдруг ловит на себе взгляд матери Намджуна, а вместе с тем недобрую снисходительную улыбку.              — Мой сын прибыл не один, как ты, должно быть, знаешь.              — Боги, неужто с лисом? И ведь говаривали все, что не сыскать ему счастья на долгие зимы с чужаком, а он, глупец упёртый, всё никак не поймёт. Где же этот омега? Больно интересно взглянуть на него.              Одного кивка головы волчицы в сторону Чимина достаточно, чтобы Ачи резко обернулся и застыл, глядя на лиса.              — Ох, прошу простить мою излишнюю болтливость, — омега кланяется; выглядит искренне смущённым тем, что был пойман на обсуждении кого-то за спиной.              — Меня зовут Чимин. Рад утолить ваш интерес столь скоро, — Чимину очень хотелось бы ответить чем-то более колким, но он умеет себя вовремя одёрнуть.              От продолжения неловкой беседы спасают альфы, которые заносят на кухню первую освежёванную тушу оленя. Из своего дальнего уголка Чимин наблюдает за тем, как Намджун вместе с вожаком водружают на стол дар удачной охоты, однако замечает, что этим зрелищем увлечён не он один. Проследив за чужим взглядом, Чимин понимает, что Ачи не сводит глаз с Намджуна, и смотрит он так, будто крепко влюблён. Странно, но ревности это не вызывает, хотя лису свойственно злиться, когда к его альфе проявляют интерес другие омеги, но сложно чувствовать конкуренцию, когда Намджун ищет взглядом только его одного и не замечает никого вокруг.              — Как ты тут? — Намджун присаживается рядышком на корточки и заключает в свои ладони свободную от ножа ладонь Чимина. — Боги, у тебя просто ледяные руки!              — Полно тебе, — омега хихикает. Забота приятна, особенно когда за этим наблюдает столько завистливых глаз. — Я же чищу овощи, конечно, руки будут холодными.              — Значит, вечером нужно будет их погреть, — тихонько, глядя прямо в глаза, произносит Намджун и хитро-хитро улыбается.              — Ты что такое задумал?              — Позже расскажу, а пока предстоит ещё много работы, — волк касается горячими губами холодных пальцев своего лиса, ловит его смущённую улыбку и уходит столь же скоро, сколь пришёл.              Лишь потеряв Намджуна из виду, Чимин возвращается в реальность, где он один, в стороне от остальных омег, сидит с уже наклёвывающимися мозолями на деревянных от холода пальцах, а вокруг полно людей, которые смотрят с недоверием, пренебрежением и даже презрением. Такая реальность ему не по душе: у себя дома он бы сейчас в кругу любимых и родных готовил привычные праздничные блюда, ел сладости, веселился с детьми и наряжал отчий дом к наступлению священной ночи. Бодрость духа сохраняется лишь за счёт мыслей о загадочных планах Намджуна на вечер, который Чимин надеется провести только вдвоём.              До позднего вечера лис и волк провели время в заботах. Подготовка к празднику потребовала много сил, времени, и ни минутки не было для встречи. Чимин уже и думать забыл о словах, сказанных Намджуном этим утром, а потому совсем не ожидал стука в дверь своей комнаты столь поздно.              — Свет мой, — альфа от улыбки сияет, стоит только ему увидеть любимого лиса.              — О боги, у меня совершенно вылетело из головы то, что ты говорил на кухне, — Чимин берёт Намджуна за руку и тянет к себе, закрывая за ним дверь. — Не поздно ли ещё для твоей тайны?              — Ничуть, сейчас самое время.              Намджун наконец прижимает Чимина к себе, целует уверенно, ничуть не тая своего желания, а Чимин забирается ладонями под рубаху Намджуна, согревая руки на его груди.              — Я хочу показать тебе одно очень важное место, — нехотя разорвав поцелуй, шепчет Намджун. — Оденься теплее, нам нужно будет пройти вглубь леса.              — Дай мне погреться ещё минутку, — омега льнёт к груди своего волка, с облегчением выдыхает и прикрывает глаза.              Чимину не хочется в ночи куда-то брести, вновь выходить на лютую стужу под бьющую в лицо метель; он мечтает остаться в руках Намджуна на всю ночь, чтобы уснуть крепко-крепко под ритм родного сердца, а не комкать у груди подушку вместо этого.              — Утомили тебя совсем?              — Да, но куда сильнее меня утомило твоё отсутствие рядом.              — Надеюсь, никто тебя не обижал?              — На моё счастье, никто и дурного слова не сказал. Разве что смотрят с опаской да мимо проходят, будто я прокажённый или вообще не существую.              — Прости, свет мой, так хотелось бы, чтобы тебя приняли как члена стаи…              — Брось, я же всё понимаю и совсем не расстроен, — касаясь ладонью щеки Намджуна, Чимин улыбается. — Пойдём, покажешь мне своё важное место.              Пробираясь сквозь глубокие сугробы, Чимин идёт следом за Намджуном куда-то в лес. Он сжимает в руке фонарь; в меховых варежках руки не мёрзнут, чего не сказать о лице, которое всё исцарапали колючие снежинки.              — Ещё далеко?              — Совсем малость осталась.              Спустя буквально десяток шагов Чимин вдруг замечает, что сугробы начали мельчать, а вскоре под ногами оказалась вовсе не промёрзшая земля — удивительной красоты изумрудная трава податливо проминается под сапогами лиса.              — Что же это…              Абсолютно сражённый волшебным зрелищем, Чимин останавливается посреди поляны, на которой, словно сейчас разгар жаркого лета, шелестит зелёной листвой огромное дерево.              — Это священное древо Озолс, место поклонения волчьего племени всем нашим богам. Здесь мы встречаем новорождённых волчат, провожаем в последний путь пожилых волков и волчиц и соединяем с любимыми свои судьбы. Видишь эти ленты?              Чимин заворожённо смотрит на тысячи разноцветных лент, которые повязаны на ветвях и вокруг ствола могучего дерева, и молча кивает на вопрос Намджуна.              — Белые ленты — это каждый родившийся в племени волчонок, зелёные — это упокоенные старики, красные — судьбы возлюбленных, которые поклялись перед богами связать их воедино навеки.              — А синие?              — Синие ленты вяжут те, кто потерял свою половину.              — Ох…              — Для того, чтобы повязать ленты, не нужно разрешение людей, здесь за всем наблюдают боги, а потому… — Намджун достаёт пару красных лент из своего кармана. — Готов ли ты связать свою судьбу с моей?              — Разве можем мы?.. Ведь я не часть волчьего племени, я молюсь другим богам.              — Любовь едина, как и боги, что ей покровительствуют. Здесь значимо лишь твоё желание.              — Я… — глаза омеги вдруг застелили слёзы. — Конечно, я хочу. Ничего в этом мире не жажду я так сильно, как стать с тобой единым целым.              — Любовь моя, свет мой, — Намджун касается ладонями мокрых щёк Чимина, притягивает его для самого нежного поцелуя и обнимает как самую большую в жизни драгоценность.              Под покровом ночи, под присмотром богов, двое влюблённых вяжут ленты своих судеб на ветви священного дерева, дают клятву друг другу и высшим силам, скрепляя её поцелуем. Вместе с листвой нежный ветер подхватывает концы этих лент, а лис и волк наблюдают за тем, как безоговорочно боги принимают их союз.