Зима в сердце

      Пробороздив носом паркетный пол, неожиданно сменивший серый камень туннеля, Юри со стоном останавливается посреди помещения и, подняв руки к ушибленному лицу, с любопытством и некоторым страхом начинает осматриваться по сторонам. Он находился в большом, светлом зале. Поправка: в обеденном зале — если судить по невероятно длинному столу, который занимал почти всё пространство. Стол был накрыт белоснежной скатертью, прошитой серебряными нитями, а его поверхность ломилась от всевозможных яств. Мягкое пламя десятков канделябров отражалось в полированных приборах, перемежаясь с рассеянным светом, льющимся из огромных окон, что занимали противоположную стену от пола до потолка. И при всём этом великолепии за столом сидел только один человек — вальяжно, будто хозяин мира, во главе. Юри прищурился сильнее, пытаясь сфокусировать взгляд. Постепенно черты мужчины начали складываться в цельный образ — и чем яснее он становился, тем сильнее перехватывало дыхание. Белые волосы, которые он заметил сначала, оказались не просто длинными — они были густыми, тяжёлыми, словно сотканными из снега и лунного света. Пряди мягко спадали на плечи, местами чуть завиваясь, будто от лёгкого морозного ветра. В свете канделябров они мерцали серебром, создавая вокруг головы мужчины почти нереальное сияние. Лицо… Юри моргнул, поражённый. Черты были резкими, правильными, словно высеченными из мрамора: высокие скулы, прямой аристократический нос, чёткая линия подбородка. Кожа — бледная, но не болезненная, а скорее фарфоровая, с лёгким холодным оттенком, как у человека, привыкшего к зиме. Губы — тонкие, но выразительные, чуть изогнутые в едва заметной, почти ленивой улыбке. Улыбке, в которой было что‑то одновременно насмешливое и… опасное. Но больше всего Юри поразили глаза. Даже на расстоянии он видел их — яркие, ледяные, цвета чистого зимнего неба. Глаза, в которых отражался свет свечей, будто в глубине них скрывались крошечные искры инея. Взгляд был спокойным, уверенным, слишком внимательным — таким, от которого хотелось одновременно отвести глаза и подойти ближе. Одежда дополняла образ: белый камзол, расшитый серебряной нитью, подчёркивал широкие плечи и тонкую талию. На груди — застёжки в форме стилизованных снежинок. Белоснежный плащ с меховой оторочкой лежал на плечах так естественно, будто он родился в нём. На пальцах — несколько тонких серебряных колец, холодно поблёскивающих в свете канделябров. Он выглядел… как король зимы. Или как персонаж из старой легенды, который не должен был существовать в реальности. И всё же он сидел здесь, перед Юри, живой, настоящий. Юри не верит собственным глазам. Заметив нежданного гостя, столь бесцеремонно прервавшего его ужин, мужчина поднялся и направился к Юри, преодолевая расстояние между ними несколькими пружинистыми, почти хищными шагами. Изящные, крепкие бёдра, обтянутые — разумеется — белоснежными брюками (почему здесь вообще всё белое?), невольно притянули взгляд Юри, всё ещё сидящего на полу. Щёки предательски вспыхнули лёгким румянцем, но пялиться было неприлично, и он поспешно поднял взгляд выше. Глаза скользнули по красиво очерченной груди, по серебристым узорам на камзоле, по линии шеи — и наконец встретились с небесной синевой. С глазами, которые он определённо видел раньше. Безумие... — Виктор? — сорвалось у Юри почти визгом. Он всматривался в лицо мужчины, не веря собственным глазам. Да, волосы другие — длинные, белые, нереальные. Но черты лица, взгляд… Сомнений не было. Перед ним стоял пропавший Никифоров. — Мы знакомы? — Виктор вежливо протягивает руку, помогая Юри подняться. Тот наконец выбирается с пола, торопливо отряхивая одежду — жест абсолютно бесполезный, учитывая, что он только что прополз через узкий ледяной туннель, а до этого отработал полный день в офисе. На фоне разодетого Виктора он чувствует себя едва ли не нищим с паперти, но радость от находки пропавшего человека затмевает всё, распирая грудь тёплым, почти детским восторгом. Юри отвешивает традиционный поклон и представляется: — Кацуки. Юри Кацуки, менеджер в «Feltsman Grupp». И, собственно, тот, кто нашёл тебя, Никифоров‑сан, — он не удерживается от самодовольной ухмылки. Брови мужчины едва заметно хмурятся. Приветливая улыбка на тонких губах сменяется на вежливую, но пустую, будто надетую по необходимости. — Но я не Никифоров‑сан, — мягко возражает Виктор, слегка качнув головой. — Я Виктор. Просто Виктор. — Нет! — Юри вскидывает руку, протестуя так искренне, будто речь идёт о чём‑то жизненно важном. — Я не могу ошибиться. Он тянется к лицу Виктора, кончиками пальцев касаясь тонкого, аккуратно очерченного подбородка. Кожа под его пальцами холодная, гладкая, почти нереальная. — Это ты, — убеждённо шепчет Юри. — Ты — потерянный племянник гендиректора, Якова Фельцмана. Я искал тебя, потому что меня случайно заперли в здании, и вот — я тебя нашёл. Не спорь со мной! Он притягивает Виктора за голову ближе, почти нос к носу, заглядывая в аквамариновые глаза, такие яркие, что кажется — в них отражается весь этот ледяной мир. — Разве у кого‑то ещё могут быть такие удивительно красивые глаза? Неизвестно, что бы Виктор ответил на этот вопрос, но его прервала дверь, распахнувшаяся с таким шумом, что оба вздрогнули. Юри резко обернулся на источник звука и увидел юношу, застывшего на пороге. Хрупкий, золотоволосый, с лицом, которое могло бы соперничать с ликом ангела — если бы не хмурое, раздражённое выражение, полностью уничтожавшее небесную невинность. В отличие от Виктора, одетого словно из другой эпохи, этот парень выглядел до боли современно: чёрная байка с леопардовым принтом, чёрные джинсы, чёрные кроссовки. Контраст был настолько резким, что казалось, будто они принадлежат разным мирам. — Отстань от него, — бросил мальчик, входя в комнату с вызывающей небрежностью. Он уселся за стол, закинув ноги на ближайший стул, словно был здесь хозяином, а не гость. Его взгляд — холодный, колючий — скользнул по Юри, будто оценивая, стоит ли тратить на него время. — Он действительно не Никифоров, — добавил он, не моргнув. — А… да?.. — Юри нахмурился, переваривая новую информацию, так неудачно рушащую его блестящую теорию героического спасения Никифорова. — Уверен? Они похожи. Очень, — уточнил он, всё ещё цепляясь за надежду. В ответ раздалось невнятное «пф», но именно оно подтолкнуло Виктора вмешаться. — Юра, не будь грубым с нашим гостем, — мягко, но строго одёрнул он подростка. — Это недостойное поведение. И, кстати, вам нужно познакомиться. Юри, это Юра, — представил Виктор, — второй обитатель этого места. Он немного вспыльчивый, но добрый мальчик. Уверен, вы непременно подружитесь. — Ага, жди, — буркнул Юра, не поднимая взгляда. — Уже бегу, волосы развеваются. Юри решил не отвечать тем же и вежливо кивнул: — Очень приятно. — Вот и славно! — уголки губ Виктора дрогнули, складываясь в улыбку, которая была слишком аккуратной, чтобы быть полностью искренней. Юри с сомнением оглядел зал. Беспокойство медленно расползалось под кожей, как холодная ртуть, раздражая нервы. Он всё‑таки решился задать вопрос, который свербил в голове с момента их знакомства: — Но если ты просто Виктор, а он — Юра… то где Никифоров? — Ах, — Виктор досадливо отмахнулся, будто речь шла о чём‑то надоевшем. — Всё ещё хочешь его увидеть? Что ж… идём, я покажу. Но вместо того чтобы покинуть зал, Виктор подошёл к одному из огромных зеркал. Взмахнул рукой — плавно, почти театрально — и произнёс:

Зеркало, зеркало на стене,

Яви Никифорова мне.

Гладкая поверхность на миг затуманивается, покрываясь мелкой рябью, а затем проясняется, но в нём Юри видит уже не торжественный зал, а полутёмный кабинет «405» с деревянным столом, за которым, положив голову на сведённые предплечья, спит Никифоров. Юри видит подергивание его век, румянец на щеках и мерное вздымание груди, что говорит о крепком и глубоком сне. — Но я там был! — Юри вскрикнул так громко, что звук отразился от стен. — Это же кабинет Никифорова! Я сидел за этим самым столом… Но… я не понимаю. Как такое возможно? Он в кабинете? — Возможно, — сухо отозвался Виктор. — Во всяком случае, он в безопасности. Не правда ли, Юра? — О да, старик, в полной, — лениво подтвердил Юра. Юри почувствовал себя лишним, будто пропустил важную часть разговора, понятную только тем двоим. Словно они говорили на языке, которого он не знал. Он подошёл ближе к зеркалу, протянул руку и коснулся поверхности. Холодное стекло. Ничего необычного. Никакой магии под пальцами. Юри ударил по нему ладонью — от отчаяния, от бессилия, от желания прорваться туда, где лежал Никифоров. Зеркало даже не дрогнуло. — Э-эй! Проснись! — выкрикивает Юри, для убедительности даже наклоняясь ближе к зеркалу. — Никифоров‑сан! — Как занимательно… — протягивает Виктор, возвращаясь к столу и поправляя складки плаща. — Юра, убери, пожалуйста, ноги со стола. Что о тебе подумает наш гость? Юра недовольно цокает, закатывает глаза так демонстративно, что это можно было бы услышать, но ноги всё же убирает. — Можешь не орать, это бесполезно. Поверь, мы пробовали. Побереги силы для чего-то действительно стоящего. — Например, для ужина, — оживляется Виктор, словно только этого и ждал. — Как ты, Юри, относишься к пасте с морепродуктами? Я бы настоятельно рекомендовал её с белым вином. Вкус просто чудесный. — Вы… ужинаете? — Юри растерянно оглядывается. — Просто сидите здесь и едите, когда он… — он слабо машет рукой в сторону зеркала. — Спит, — сухо отрезает Юра. — Так что давай, садись к столу. — К‑конечно… — Юри решает не спорить и послушно занимает место напротив Юры. Перед ним — идеально чистые тарелки, блестящие приборы, ни крошки, ни капли. Юри сжимает вилку и нож, чувствуя себя неловко, почти глупо. Он понятия не имеет, как его собираются обслуживать. Виктор ведь говорил, что их здесь только двое… или это не распространяется на слуг? Или слуги — тоже часть этой странной магии? Юри сглатывает, чувствуя, как напряжение и любопытство переплетаются внутри, и украдкой бросает взгляд на Виктора, надеясь понять хоть что‑то. — Что ты хочешь? — прямо спрашивает Юра, глядя на Юри так, будто проверяет его на прочность. — Разве… это не паста с морепродуктами? — неуверенно уточняет Юри. — Нет, — Юра раздражённо щёлкает языком. — Я спросил: чего ты хочешь? Любое блюдо. — Любое… — Юри задумчиво тянет, чувствуя себя школьником на экзамене. — Тогда… кацудон моей мамы. У нас в Японии считается, что это блюдо победителей, его едят на удачу. А удача мне сейчас очень нужна, я пришёл, чтобы победить. Так что выбор очевиден — кацудон. Он не успевает договорить, как воздух перед ним наполняется знакомым, тёплым ароматом — сладковатый соус, хрустящая свиная котлета, мягкое яйцо, пропитанный бульоном рис. Запах настолько родной, что у Юри на мгновение перехватывает дыхание. — Действительно?.. — Юри подозрительно тычет палочками в котлетку, разламывая её пополам. Сочный пар поднимается вверх — всё как должно быть. Он вскидывает взгляд на Юру и Виктора. — Как это работает? — Просто ешь, — бросает Юра, метко швыряя в него салфетку. Юри с жадным удовольствием набрасывается на еду. Это, конечно, ни в какое сравнение не идёт с унылыми бутербродами из офисного холодильника. Он даже непроизвольно стонет от удовольствия — и тут же ловит на себе полный презрения взгляд Юры. — Я не виноват, что это так вкусно, — оправдывается Юри, чувствуя себя школьником, пойманным за чем‑то неприличным. — Попробуй! — он протягивает подростку кусочек риса с мясом. Юра издаёт возмущённый писк, закрывает лицо ладонями, будто увидел нечто непристойное, а затем резко вскакивает из‑за стола. — Чёрт! Я спать, пока не порвал этого придурка на британский флаг. Встретимся завтра. Он исчезает за дверью так стремительно, будто его втянуло в портал. Юри остаётся сидеть с поднятыми палочками, растерянный и слегка обиженный. Он моргает, переводя взгляд с двери на Виктора. Он что, чем‑то обидел мальчика? — Не переживай, я попробую твой кацудон, — Виктор неожиданно присаживается рядом, так близко, что Юри чувствует лёгкий холодок от его кожи. Он наклоняется, обхватывает палочки губами и аккуратно забирает кусочек. — Вкусно! Юри едва не роняет палочки. — А? Да… вкусно, верно, — бормочет он, чувствуя, как жар поднимается к ушам. Почему он краснеет? Это же просто еда. Просто Виктор. Просто… Виктор, который только что ел с его палочек. — Конечно, — Виктор даже не делает попытки подняться из‑за стола. Он сидит расслабленно, почти лениво, пальцами постукивая по ножке бокала. — Любая комната твоя. Выбирай ту, что понравится. — А ты? — Юри спрашивает осторожно. — Моя комната в другом крыле, — коротко отвечает Виктор, взгляд его становится чуть холоднее. — Тебе туда нельзя. Юри хмурится. Он ведь спрашивал не о комнате. Но переспрашивать кажется грубым — и опасным. В Викторе есть что‑то… хрупкое? Или наоборот — слишком сильное, чтобы к нему лезть. — Моя комната в другом крыле, — коротко отвечает Виктор, — тебе туда нельзя. Он просто кивает, прощается и поднимается из‑за стола. Тишина зала давит на плечи, а за спиной он чувствует взгляд Виктора — долгий, внимательный, будто оценивающий. Коридор встречает его мягким светом и странной тишиной, в которой слышно собственное дыхание. Юри выбирает первую попавшуюся комнату — просторную, с высокой кроватью, тяжёлыми шторами и мягким ковром, в который приятно утопают ступни. Комната выглядит так, будто ждала его: на тумбочке горит свеча, кровать аккуратно застелена, а одеяло словно приглашает. Юри сбрасывает обувь, почти падает на матрас и мгновенно закутывается в одеяло. Тепло окутывает его, расслабляет мышцы, и он чувствует, как усталость накрывает волной. Глаза закрываются сами собой.