Зима в сердце

Сладко зевнув, Юри вытянулся на кровати, чувствуя, как приятно тянутся затёкшие после долгого сна мышцы. Он распахнул глаза — и сонный взгляд уткнулся в безупречно белый, почти ослепительный потолок, уходящий так высоко, что казался частью неба. Ни дома, ни в офисе такого точно не было. Значит, не приснилось. Не почудилось. Он действительно всё ещё в этом странном, прекрасном и немного безумном мире, найденном за волшебной дверью. Если бы его попросили описать интерьер одним словом, он бы выбрал «минимализм». Белые стены, белый пол, белый свет — чистота, доведённая до абсолюта. На этом фоне особенно выделялись немногочисленные предметы мебели: тёмный деревянный шкаф, украшенный замыловатой резьбой с золотистыми отблесками; массивная кровать, на которой он лежал, с пологом из тончайшей ажурной ткани, похожей на замёрзший иней; небольшой столик, который, судя по всему, служил и туалетным, и рабочим, и обеденным одновременно. Сейчас на нём стояли таз и кувшин с водой. Юри не стал медлить — он умылся, освежил лицо, пригладил волосы, стараясь привести себя в порядок. Не хотелось снова предстать перед Виктором неряхой. Стоило лишь вспомнить вчерашний образ Виктора — этот вычурный, почти королевский наряд, белоснежные волосы, ледяные глаза — как сердце Юри странно дрогнуло, ускоряя ритм. По скулам и переносице расползся предательский румянец. Он поспешно мотнул головой, будто мог вытряхнуть из неё неловкие мысли. Лучше заняться чем‑то полезным. Он подошёл к окну и осторожно выглянул наружу, надеясь наконец понять, где именно он оказался — и что скрывается за стенами этого странного места. Белёсая плотная пелена сверху и небесно‑синяя, медленно колышущаяся, снизу. Юри прищурился, напрягая своё подслеповатое зрение. Море? Нет… не похоже. Тогда что же? Он попытался всмотреться внимательнее, но картинка оставалась расплывчатой, будто нарочно ускользала от фокуса. Раздражённо выдохнув, Юри шагнул всторону, прислоняясь к стене — и тут же отскочил, когда за шиворот ему сыпанулось что‑то холодное. Горсть свежего снега. — Что за чёрт?! — выругался он, резко оборачиваясь и недоуменно глядя на стену. Проведя ладонью по стене, Юри ощутил под пальцами знакомый, но совершенно неуместный здесь холод — холод снега. Настоящего. Ледяного. Слегка влажного. Он провёл рукой ещё раз, медленнее, и сердце у него неприятно ёкнуло. Вся стена перед ним состояла из снега. Спрессованного, плотного, твёрдого, но всё же снега. Белого до ослепительности, холодного до покалывания кожи. Что ж… это объясняло изобилие белого цвета вокруг. — Великолепно… — пробормотал Юри, то ли возмущённо, то ли восхищённо. — Просто идеально. — Где я вообще?.. — выдохнул он, хотя ответа и не ждал. В этот момент что‑то тихо хрустнуло. Совсем рядом. Будто кто‑то ступил по снегу — внутри комнаты. Юри резко обернулся. На полу, у самой двери, лежал свежий след. Маленький, аккуратный, будто оставленный босой ногой. След, которого секунду назад точно не было. И от него тянулась тонкая дорожка снежной крошки… прямо к его кровати. Юри застыл, глядя на след. Слишком чёткий, чтобы быть случайностью. Слишком свежий, чтобы быть старым. Он сглотнул, чувствуя, как по позвоночнику пробегает холодок, совсем не связанный со снежной стеной. — Этого… не было, — прошептал он, хотя сам себе не верил. Юри медленно, почти на цыпочках, подошёл к двери и коснулся ручки. Холодная. Как будто её только что держали ледяные пальцы. Он вдохнул поглубже, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Это… просто сквозняк, — пробормотал он, прекрасно понимая, что сквозняки не оставляют следов. Он осторожно приоткрыл дверь. Коридор был пуст. Тихий. Белый. Безмятежный. Никаких следов. Никаких звуков. Только ровный свет, будто исходящий от самих стен. Юри сделал шаг вперёд — и едва не вскрикнул, когда за его спиной внезапно хлопнула дверь. Он резко обернулся. Комната была такой же, как минуту назад. Но след… исчез. Пол был чистым, как будто его только что выметали. — Юри? — раздался знакомый голос. Юри вздрогнул так сильно, что чуть не подпрыгнул. Виктор стоял в конце коридора — спокойный, безмятежный, как будто ничего странного не происходило. Его белые волосы мягко сияли в свете, а глаза были такими же холодными и глубокими, как сама зима. — Доброе утро, — сказал он, подходя ближе. — Ты хорошо спал? Юри открыл рот, чтобы рассказать о следе, о снеге, о странном ощущении присутствия… но слова застряли в горле. — Я… да, — выдавил Юри. — Кажется, да. — Прекрасно, — улыбнулся Виктор. — Тогда пойдём. Завтрак уже ждёт. Он протянул руку — жест мягкий, почти заботливый. Юри колебался лишь мгновение, прежде чем вложить свою ладонь в его. Холод чужих пальцев скользнул по коже, отдавшись глухой болью в позвоночнике, но Юри лишь мило улыбнулся. Так они и вошли в обеденный зал, вышагивая рядом. Юра уже был там. Сидел на своём месте, развалившись в кресле, как маленький король хаоса. Волосы растрёпаны, глаза сонные, но взгляд — острый, колючий. — О, проснулся, — буркнул он, глядя на Юри. — Поздравляю. Юри решил не реагировать. Стол был накрыт иначе, чем вчера. Вместо роскошного ужина — лёгкий, но невероятно аппетитный завтрак: корзина с тёплыми булочками, тарелка с фруктами, дымящийся чайник, несколько блюд, которые Юри не сразу узнал. Всё выглядело… слишком идеальным. Как картинка из глянцевого журнала. — Садись, — Виктор жестом указал на место рядом с собой. Юри сел, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее. Слишком близко. Слишком красиво. Слишком… опасно. — Что ты хочешь на завтрак? — спросил Виктор, наклоняясь чуть ближе, чем было необходимо. Юри сглотнул. — Я… не знаю. Что вы обычно едите? Юра фыркнул: — Он ест всё, что захочет. И всё, что захочет — появляется. Магия, блин. — Юра, — мягко, но строго произнёс Виктор. Юра закатил глаза, но замолчал. Юри оглядел стол. Всё выглядело вкусно, но он не хотел снова выглядеть глупо, выбирая что‑то слишком простое. — Может… омлет? — неуверенно предложил он. И в ту же секунду перед ним появилась тарелка. Горячая. С ароматом свежих трав и сливочного масла. Юри вздрогнул. — Ты привыкнешь, — сказал Виктор, наблюдая за ним с лёгкой улыбкой. — Здесь всё подстраивается под желания. Юри взял вилку, но не сразу смог начать есть. Он чувствовал на себе два взгляда — один лениво‑колючий, другой мягко‑ледяной. И оба — слишком внимательные. — Виктор… — начал он тихо. — А что это за место? Виктор на мгновение замер. Улыбка стала чуть шире — но холоднее. — Дом, — ответил он. — Наш дом. — И… теперь твой, — добавил Юра, но прозвучало это так, будто он не был в этом уверен. Кивнув, Юри сделал первый укус омлета — и понял, что вкус идеален. Слишком идеален. Как будто создан специально для него. Не иначе магия, о которой говорил Юра. Юри сделал ещё один осторожный укус омлета, пытаясь сосредоточиться на еде, но мысли всё равно возвращались к снежной стене, следу на полу, к безумию этого странного места. Виктор, сидящий рядом, казался расслабленным, но Юри чувствовал — это лишь маска. Слишком ровная осанка. Слишком спокойные движения. Слишком внимательный взгляд. — Ты всё ещё выглядишь напряжённым, — заметил Виктор, наливая себе чай. — Что‑то беспокоит? — Н‑нет, просто… непривычно. Всё это. — Юри неопределённо махнул рукой, охватывая жестом весь зал. — Слишком… бело. Юра вновь фыркнул: — Пф-ф… Это ещё мягко сказано. Виктор бросил на него предупреждающий взгляд, но Юра лишь пожал плечами и продолжил ковырять булочку. — Ты можешь задавать вопросы, — мягко сказал Виктор, снова переводя взгляд на Юри. — Мы не держим тебя в неведении специально. Спрашивай. Юри почувствовал, как внутри всё сжалось. Он хотел спросить многое — что это за место, почему стены из снега, кто оставил след, почему Виктор так похож на Никифорова… но язык словно прилип к нёбу. Он выбрал самый безопасный вопрос — или ему так казалось. — А… как давно вы здесь живёте? — спросил Юри, чувствуя, как голос всё же предательски дрогнул. — Достаточно давно, чтобы устать от этого цирка, — отозвался Юра, не поднимая глаз. Он лениво покачивал ложечку в чашке, и тонкий звон металла о фарфор звучал почти издевательски. — Юра, — снова одёрнул его Виктор, но уже без особой строгости. Скорее — по привычке, как человек, который тысячу раз повторял одно и то же и давно перестал ждать результата. Юри перевёл взгляд на Виктора. Тот сидел неподвижно, будто выточенный из мрамора, только пальцы едва заметно постукивали по столешнице — ритм, который он, кажется, не контролировал. — А ты? Виктор на секунду замер. Улыбка исчезла так резко, будто её стерли рукой. В воздухе повисла тишина, плотная, как пыль. — Что есть время? — произнёс он наконец. — Оно давно утратило свой смысл здесь. Юри почувствовал, как по спине пробежал холодок. В словах Виктора не было загадочности — только усталость. — Почему же вы не уйдёте отсюда? — осторожно спросил он. Юра резко поднял голову. Свет скользнул по его лицу, выхватив зелёные глаза, которые сверкнули за светлыми прядями золотой чёлки. — А ты можешь? — бросил он, чуть наклонившись вперёд. Юри открыл рот — и понял, что не знает ответа. Он не пробовал. Он даже не думал об этом. Виктор мягко коснулся его руки — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него по коже пробежал холодок. — Не волнуйся, — сказал он тихо. — Ты здесь не пленник. Юра фыркнул так громко, что чай в чашке дрогнул, оставив на поверхности дрожащие круги. — Конечно, не пленник. Просто гость, который не знает, как вернуться назад. Огромная разница. — Юра, — голос Виктора стал ледяным. Юра замолчал, но взгляд его оставался колючим. Юри сглотнул. Горло пересохло, будто он проглотил песок. — Я… могу уйти? — спросил он, уже не пытаясь скрыть тревогу. Слова прозвучали слишком громко в тишине комнаты. Виктор посмотрел на него долго. Слишком долго. Взгляд его был спокойным, но в этом спокойствии было что‑то неестественное, как в неподвижной воде, под которой скрывается течение. — Если захочешь, — ответил он наконец. — Но сначала… тебе нужно понять, куда ты попал. Юра откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Дерево тихо скрипнуло под его весом. — И кто тебя сюда привёл, — добавил он, не сводя глаз с Юри. Юри почувствовал, как сердце пропустило удар. В висках зазвенело. — Кто… меня привёл? — выдохнул он. Виктор улыбнулся — мягко, почти ласково, но в этой мягкости было что‑то тревожное, как в улыбке человека, который знает больше, чем должен. — Ты сам, Юри. Ты открыл дверь. Юра злорадно усмехнулся, наклонив голову набок. — А двери сюда просто так не открываются, — многозначительно протянул подросток. — Меня привёл кот, — возразил Юри, вспоминая зеленоглазого бенгала. — Тут был… тут есть кот. — Кот? — переспрашивает Юра, и в голосе звучит не удивление, а что‑то вроде… тревоги. Виктор тоже замирает. Его рука, тянувшаяся к чашке, остановилась в воздухе, будто наткнулась на невидимую преграду. Юри моргает, не понимая, почему оба так напряглись. — Ну… обычный кот. Бенгальский. Зелёные глаза, пятнистая шерсть, хвост такой… — он делает жест рукой, показывая пушистый изгиб. — Он сидел на столе у Никифорова, когда я… — Юри замолкает, стараясь подобрать нужные слова. Когда он делал что? Копался в шкафу Никифорова? — В общем, это он привел меня к двери. Привёл сюда. Юра резко отодвигает стул, скрипя ножками по полу. — Круть, — бросает он. — Просто шикарно. Ещё и кот. — Юра, — предупреждающе произносит Виктор. — Что «Юра»? — огрызается тот. — Ты же знаешь, что это значит. Юри переводит взгляд с одного на другого, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна непонимания. — А… что это значит? — осторожно спрашивает он. Виктор смотрит на него долго. Слишком долго. Его глаза — ледяные, глубокие — будто пытаются заглянуть в самую суть Юри. — Здесь нет котов, — наконец говорит он. — Ни одного. Никогда. Юри моргает. — Но я же видел… — Ты видел проводника, — перебивает Юра. — Они иногда принимают форму животных. Чтобы заманить. Или чтобы помочь. Смотря кому и зачем. Юри чувствует, как по спине пробегает дрожь. — Проводника… куда? Юра хмыкает. — Сюда, гений. Виктор кладёт ладонь на стол — медленно, будто пытаясь успокоить не только Юру, но и самого себя. — Если проводник привёл тебя, — говорит он, — значит, дверь открылась не случайно. Юри сглатывает. — Но… почему? — выдыхает он, чувствуя, как в груди сжимается что‑то холодное. Виктор наклоняется ближе. Его голос становится почти шёпотом. — Потому что ты нужен этому месту. Юри чувствует, как воздух вокруг будто сгущается, становится вязким. Слова Виктора не звучат как метафора — скорее как приговор, который он ещё не понял. — Нужен… — повторяет он, и голос его едва слышен. — Что это значит? Виктор улыбается — мягко, но в этой мягкости есть что‑то тревожное. — Это место не пускает случайных. Оно выбирает. И если проводник вывел тебя к двери… значит, оно выбрало тебя. Юри нервно сжал вилку. Значит, он всё-таки герой. Вопросы, которые он так долго пытался сформулировать, наконец прорвались наружу. — Виктор… Я хотел спросить… о Никифорове. — Что именно ты хочешь знать? Юри вдохнул глубже. — Он… в порядке? Там, в кабинете. Он спал. Но… он выглядел… не знаю, как сказать… слишком спокойным. Юри говорил тихо, будто боялся потревожить того, кто остался за дверью. Воспоминание о неподвижном лице, о ровном дыхании, о странной тишине вокруг всё ещё стояло перед глазами. Виктор чуть наклонил голову, словно рассматривая Юри под новым углом, оценивая не слова — состояние. — Он действительно спит, — сказал он спокойно. — Глубоко. Крепко. И это хорошо. — Но почему? — Юри не выдержал, голос сорвался. — Почему он там? Почему он… не здесь? Если вы… если ты… — он запнулся, запутавшись в собственных мыслях и страхах. — Вы же похожи. Очень. Это должно что-то да значить! Виктор улыбнулся — тонко, почти снисходительно. — Похожи? — повторил он. — Возможно. Но мы — не одно и то же. Юри почувствовал, как внутри всё сжалось. — Тогда кто ты? — спросил он почти шёпотом, боясь услышать ответ. Виктор не ответил сразу. Он медленно поднял чашку, сделал маленький глоток — так медленно, будто тянул время, — поставил её обратно. Только потом он заговорил. — Я — отражение, — сказал он тихо. — Отголосок. Эхо того, кем он был… или мог бы быть. Юри моргнул, будто слова Виктора ударили его не сразу, а с задержкой. — Эхо?.. — Этот дом, — Виктор провёл пальцами по белоснежной скатерти, оставляя на ткани едва заметную складку, — создаёт отражения. Тени. Возможности. Он показывает то, что скрыто. То, что забыто. То, что не случилось… но могло. Он говорил спокойно, почти буднично, но в каждом слове чувствовалась глубина, от которой у Юри по спине пробежал холодок. — Никифоров спит, — продолжил Виктор. — Потому что так безопаснее. Для него. И для тебя. Он сделал паузу, позволяя словам осесть. В комнате стало тише, чем прежде, будто даже воздух прислушивался. — Для меня?.. Почему? Виктор наклонился ближе. Его глаза — ледяные, глубокие — смотрели прямо в душу. — Потому что если он проснётся, — сказал он безмятежно, почти ласково, — всё изменится. Юра резко вмешался: — И не факт, что тебе это понравится. Юри сглотнул, чувствуя, как ладони становятся влажными. Сердце билось слишком быстро, как будто пытаясь вырваться наружу. — Но я хочу его увидеть, — выдохнул он. — Я пришёл сюда ради него. Слова прозвучали искренне, почти отчаянно. И в ту же секунду Юра и Виктор обменялись взглядом — коротким, но насыщенным смыслом, который Юри не мог прочитать. Юри нервно сжал пальцы, собираясь с духом. Раз уж он начал — нужно идти до конца. — Виктор… — голос дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Ты сказал, что Никифоров спит. Что так безопаснее. Для него… и для меня. Но почему? Что вообще происходит? Виктор не сразу ответил. Он медленно повернул чашку, наблюдая, как по стенкам стекают капли чая. Его движения были слишком плавными, слишком выверенными — будто он играл роль, которую давно выучил. — Ты задаёшь правильные вопросы, — наконец сказал он. — Но правильные вопросы не всегда приводят к тем ответам, которые хочется услышать. Юри нахмурился. — Я хочу услышать правду. Юра, вновь развалившийся на стуле, тихо хмыкнул: — Не уверен, что ты готов. Виктор снова повернулся к Юри. — Ты видел Никифорова в кабинете, — начал он. — Спящего. Спокойного. Неподвижного. Но ты не видел главное. Юри наклонился вперёд, его глаза расширились в предвкушении. — Что главное? Юри наклонился вперёд, будто его потянуло к словам Виктора. Глаза расширились — не от страха, а от жадного ожидания. — Что главное? Виктор посмотрел ему прямо в глаза. — Он не может проснуться. Юри вздрогнул. Слова легли тяжело, как камень. — Я понял это. Но… почему? — Потому что он — не здесь, — пояснил Виктор. — И не там. Он застрял между. У Юри внутри что‑то болезненно сжалось, будто сердце попыталось спрятаться. — Между… чем? Юра вмешался, не дав Виктору ответить: — Между собой и собой. Между тем, кем он был, и тем, кем стал. Между выбором и последствием. Между жизнью и… — Юра, — Виктор резко оборвал его. Юра закатил глаза, но послушно замолчал, откинувшись на спинку стула. Юри перевёл взгляд на Виктора. Голос его стал тише, почти хрупким: — И ты… тоже застрял? Виктор улыбнулся — печально, почти нежно, как улыбаются тем, кто задаёт правильный вопрос… но ещё не готов услышать ответ. — Я — то, что осталось. Я — отражение, Юри. Эхо. Но эхо тоже живёт, если его услышали. Юри сглотнул, чувствуя, как пересохло горло. — И я… услышал? — Да, — Виктор коснулся его плеча. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него будто дрогнул воздух. — Ты открыл дверь. Ты увидел меня. А значит — дал мне форму. Юра добавил страдальческим тоном: — И теперь он от тебя не отвяжется, поверь. Виктор бросил на него ледяной взгляд — короткий, острый, как лезвие. Но спорить не стал. Только пальцы на столе чуть сжались. Юри чувствовал, как мир вокруг будто сдвигается, меняет угол наклона. Слова Виктора звучали слишком странно, слишком глубокими, слишком… личными. — Но Никифоров... Он… жив? Виктор замер. Даже дыхание, казалось, остановилось. Его глаза стали холоднее, глубже — как тёмная вода, в которую лучше не смотреть слишком долго. — Он существует. Но жив ли он — зависит от того, что ты сделаешь дальше. Юри стремительно поднялся на ноги. Стул тихо скрипнул, будто пытаясь удержать его, но он уже сделал шаг вперёд. — Я хочу увидеть Никифорова, — потребовал он. — Сейчас. Очередная улыбка коснулась губ Виктора, впрочем, так и не достигнув его тёмных глаз. — Что ж. Следуй за мной. Виктор подвёл их к волшебному зеркалу, остановившись в шаге от гладкой поверхности. Поднял руку — жест лёгкий, почти ленивый — и поверхность зеркала дрогнула, как вода под ветром. — Зеркало, зеркало на стене… — нараспев произнёс он. — Покажи нам Никифорова. Поверхность зеркала на миг затуманилась, покрылась рябью — и прояснилась. Юри задержал дыхание. Кабинет «405». Тот же стол. Тот же мягкий свет лампы. И Никифоров — всё так же спящий, с головой на руках, с лёгким румянцем на щеках, с ровным дыханием. Ничего не изменилось. Совсем. Юри шагнул ближе, настолько, что его дыхание запотевало стекло. Он поднял руку, но не коснулся — будто боялся, что одно неверное движение разрушит эту странную, хрупкую тишину. — Он… всё ещё спит, — горький шёпот сорвался с губ Юри — Точно так же. Как будто время не прошло для него. — Оно и не прошло для него, — негромко согласился Виктор. Юри резко обернулся. — Что? Виктор смотрел на отражение с выражением, которое Юри не смог прочитать. Там было что‑то похожее на тоску. Или на ревность. Или на боль, слишком глубокую, чтобы её можно было назвать словом. — Время здесь течёт иначе, — сказал он. — Для него — особенно. Юра, так же подошедший к зеркалу и ставший подле Юри, заметил, не отрывая взволнованных глаз от лица Никифорова: — Для него оно вообще не течёт. Он завис. Как картинка. Как пауза, которую никто не снимет. Юри снова посмотрел на Никифорова. На неподвижные плечи. На расслабленные пальцы. На лицо, которое казалось слишком спокойным, чтобы быть живым. — Но… он жив? — голос Юри дрогнул. Виктор подошёл ближе, встал рядом, почти касаясь плечом. — Он существует, — повторил он. — Но он не здесь. И не там. Он между. Юри сжал кулаки. — Но я пришёл ради него. Я хочу поговорить с ним. Разбудить его. Помочь ему. Виктор смотрел на него долго. Очень долго. В этом взгляде не было ни осуждения, ни сомнения — только внимательная, почти болезненная оценка. — А если он не хочет, чтобы его будили? — Должен быть способ его разбудить, — повторил Юри уже увереннее, будто убеждая не Виктора, а самого себя. — Любой сон можно прервать. Любое… состояние. Я просто должен понять как. Виктор подошёл ближе. Очень близко. Так, что Юри почувствовал холод его дыхания — не человеческий, слишком морозный, слишком размеренный. — Ты говоришь это так, будто речь идёт о человеке, который просто заснул после тяжёлого дня, — возразил Виктор. — Но Никифоров не спит. Он… в плену. Юри нахмурился. — В плену? В плену чего или кого? Громко шмыгнув носом, Юра зло произнёс: — Этого места. Дома. Своей дурацкой головы. Выбирай, что больше нравится. Любой вариант хорош. Виктор не стал отрицать. — Он не просыпается, — продолжил Виктор, — потому что его сознание… застряло. Между тем, что он хочет, и тем, чего боится. Между тем, кем он был, и тем, кем стал. Между прошлым и будущим. Юри шагнул ближе к зеркалу, положив ладонь на гладкую, холодную поверхность. Стекло под пальцами казалось слишком неподвижным, будто не отражало, а удерживало. — Тогда скажи прямо, — попросил он. — Можно ли его разбудить? Виктор долго молчал. Очень долго. Казалось, он выбирает слова так осторожно, будто каждое может стать ловушкой — или ключом. — Можно, — наконец сказал он. Юри резко поднял голову. — Но… Виктор наклонился ближе, и его голос стал почти ледяным, как дыхание зимнего ветра. — Любой способ его разбудить — опасен. Для него. И для тебя. И для всего, что связано с этим домом. Он смотрел на Юри так внимательно, будто взвешивал не только его слова, но и его решимость, и страх, и то, что скрыто глубже. — Ты хочешь разбудить Никифорова, — произнёс Виктор. — Значит, тебе придётся столкнуться с тем, что держит его в плену вечного сна. Юри сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Я готов. Юра тихо фыркнул, но в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на уважение. — Готов, говорит… — пробормотал он. — Ну‑ну. Виктор подошёл к зеркалу и провёл ладонью по поверхности. Стекло дрогнуло, как тонкий лёд под порывом ветра, и в глубине отражения что‑то сместилось. Кабинет растворился, будто его никогда и не было. Вместо него — белая пустота. Снежная. Бесконечная. — Это… что? — выдохнул Юри. — Сердце дома, — ответил Виктор. — То, что ты видел за окном. То, что ты чувствовал в стенах. Это место — живое. Оно дышит. Оно выбирает. Юра добавил, скривив губы: — И оно не любит, когда его тревожат. Виктор продолжил, будто не заметив его реплики: — Чтобы добраться до Никифорова, тебе нужно пройти через него. Через сам дом. Через его сущность. Юри всмотрелся в зеркало. Белая пустота за стеклом будто тянулась к нему, холодная и безмолвная. — И что мне нужно сделать? Виктор посмотрел прямо ему в глаза. Взгляд был ровным, спокойным — и от этого только страшнее. — Победить его. Юри замер. — Победить… дом? Юра хмыкнул, скрестив руки на груди: — Дом — это не стены. Это то, что внутри. То, что держит Никифорова. То, что держит нас. То, что держит тебя. — Юри, теперь смотри внимательнее, — призвал Виктор. Он вновь поднял руку, и белая пустота в зеркале начала сгущаться, закручиваться, словно снежная буря собиралась в одну точку. Вихрь становился плотнее, тяжелее, будто сам воздух внутри стекла превращался в ледяной шторм. В центре этой спирали что‑то появилось — тёмное, массивное, медленно движущееся, как тень гиганта под толщей снега. Юри почувствовал, как холод пробежал по коже, будто кто‑то провёл по его спине ледяным пальцем. — Что это? Виктор ответил почти шёпотом, и благоговейные нотки окрасили его голос, делая его непривычно мягким: — Снежный дракон. Хранитель. Сущность этого места. Его воля. Его ярость. Его страх. Юра добавил, криво усмехнувшись: — И его слабость. Вихрь рассеялся — резко, будто кто‑то сорвал покрывало. И Юри увидел его. Огромный. Белоснежный. С телом, словно вырезанным из чистого льда, прозрачного и опасного. С крыльями, похожими на развернувшийся ураган, готовый смести всё на своём пути. С глазами — двумя бездонными голубыми огнями, в которых отражалась сама зима: бесконечная, холодная, древняя. Снежный дракон. Он не просто стоял — он смотрел. Прямо на Юри. Издав не самый достойный героя писк, Юри быстро отступил от зеркального зверя, готового испепелить его одним лишь взглядом, и надёжно укрылся за спиной Виктора, вцепившись в многочисленные складки белоснежной мантии. — Я… должен сразиться с ним?!. Вот с ним?! Виктор торжественно кивнул, словно объявлял нечто священное. — Да, с ним, Юри. Потому что он — и есть дом. Он — то, что удерживает Никифорова. Он — то, что удерживает тебя. Он — то, что решает, кто достоин пройти дальше. Мрачно улыбнувшись, Юра, конечно же, добавил: — И он не любит проигрывать. Юри глубоко вдохнул. Воздух показался ледяным, будто сам дракон дышал ему в лицо. Сердце билось так сильно, что казалось — его слышат все: Виктор, Юра, дом… и дракон по ту сторону зеркала. — Если это единственный способ… — сказал он. — Я сделаю это. Я убью дракона.