Восемь дней до Рождества

Дверь кафетерия захлопнулась за спиной Снейпа. Он шёл медленно, еле переставляя ноги, но никто не стремился его догнать. И к лучшему. Сейчас он вряд ли бы отыскал хоть какие-то слова для «своей З.». Он чувствовал себя жертвой жестокого розыгрыша: вся его откровенность — хотя, если подумать, не так уж много он и раскрыл — предназначалась вовсе не для глаз бывшей ученицы. Да ещё именно той, которая с такой бесцеремонностью влезла в его дела и планы, как только ей что-то понадобилось, а до этого не вспоминала об опальном профессоре почти десятилетие. Не то чтобы он хотел видеть полный состав золотого трио на суде — хватило и Поттера, который, надо отдать ему должное, свидетельствовал в его защиту. Обида застилала глаза тёмной пеленой, Снейп сам не понимал куда идёт, и только благодаря инстинктам нигде не споткнулся и не сбил никого с ног. Наконец он обнаружил себя в одном из залов библиотеки, стоящим на пороге и загораживающим проход более заинтересованным читателям. Деликатная просьба отодвинуться и освободить дорогу — судя по нетерпеливому тону повторённая уже не единожды — вывела его из оцепенения. Он вошёл в читальный зал, пытаясь осознать, что его сюда привело. Мысли в голове гудели как рой потревоженных пчёл. Он никогда не задумывался о том, чем Гермиона Грейнджер занималась после окончания войны. Даже когда услышал, что теперь она носит фамилию Уизли, не стал интересоваться, кто именно из многочисленного рыжего семейства удостоился чести стать её супругом. Ему было всё равно. Снейп потёр подборок, в попытке сопоставить два образа — «З.» — и Гермионы. Получалось плохо. Он совершенно упустил из виду всех своих учеников. Исключение составляли только Джордж Уизли и Поттер — об успехах можно было услышать не то, что из радиоточки, а даже из каждого утюга, и их лица годами не сходили с первых полос газет, а после отмены Статута секретности — в том числе и магловских. Первые годы после падения Тёмного Лорда Снейпу и вовсе было не до того, чтобы следить за новостями: до суда его намеренно держали в информационном вакууме — заключённым Азкабана не полагалось подписки на «Ежедневный пророк» или «Совятню», да и потом — когда ему с нуля пришлось обустраивать свою жизнь на скудные средства социального кредита, свежая пресса отнюдь не стояла на первом месте в списке его расходов. Но сейчас… Снейп кривовато улыбнулся. Возможно, ответ лежал у него в кармане. Он подошёл к библиотечной стойке и положил на неё запаянный в пластик годовой абонемент. — У вас есть отдел периодики? Сотрудник оторвал взгляд от разложенных за стойкой формуляров. — Разумеется. На первом этаже. Что ж, неплохо. По крайней мере тащиться на другой конец Лондона не придётся. — А магические издания у вас есть? — В нашем фонде собраны все газеты, журналы, таблоиды и листки, выходившие на территории Британских островов с 1825 года и по сей день, — с профессиональной надменностью ответил библиотекарь. — Хотя для получения доступа к некоторым изданиям необходим допуск. В открытом доступе находилась лишь магическая пресса, вышедшая после отмены Статута секретности, но сертификата зельевара оказалось достаточно, чтобы заполучить подшивку «Ежедневного пророка» за 1998–2003 годы. Пришлось немного подождать, пока лифт доставил несколько увесистых томов. Снейп расписался в формуляре, отлевитировал тома на стол — благо в этой части здания пользоваться волшебными палочками не возбранялось — и раскрыл последний. Он пролистывал номер за номером, выискивая одну из двух фамилий. «Джордж Уизли патентует…» «Вредилки Уизли закрыты…» Он даже не трудился дочитывать названия. А это было уже интересней: «Гермиона Уизли: из опалы в помощницы министра». Материал оказался довольно коротким и состоящим по большей части из предположений. Всё-таки магическая журналистика во многом уступала магловской и находилась на уровне дешёвых таблоидов. Однако даже из этой заметки можно извлечь крупицы информации: комментарий министра Поттера, заявляющего, что в интеграции с магловским сообществом нуждаются не только бывшие Пожиратели Смерти, но и вся Магическая Британия, и две колдографии. На первой — Гермиона сидит прикованная к креслу обвиняемых в зале Визангамота, упрямо выдвинув подбородок и с дерзким прищуром глядя прямо в камеру, на второй — стоит рядом с улыбающимся Гарри Поттером в застёгнутой на все пуговицы, стального цвета мантии. Только почему-то именно на второй картинке глаза у Гермионы мёртвые, точно её ждёт не тёпленькая должность в Министерстве, а поцелуй дементора. Потом очень долго ничего не попадалось. У Снейпа уже в глазах рябило от чёрных строчек, кричащих разномастных заголовков, беспрестанно двигающихся колдофото. Он долистал до начала две тысячи второго, но не нашёл ни единого материала на интересующую его тему. В одной из статей о назначении Гарри Поттера министром магии упоминался «прецедент Грейнджер», но что значило это словосочетание и относилось ли оно к Гермионе, по контексту понять не удалось. В материалах за две тысячи первый год Гермиона упоминалась только однажды — в отделе светской хроники говорилось о её присутствии на балу второго мая — в честь трёхлетней годовщины Последней Битвы. Миссис Гермионе Уизли в этом репортаже уделили всего несколько строк: журналист замечал, что никто не ожидал увидеть миссис Уизли на балу, что траур ей к лицу, и что сам министр танцевал с героиней Второй Магической. Среди предлагавшихся к репортажу колдографий нашлась и Гермиона — она вальсировала с министром Кингсли Шеклболтом и в струящемся чёрном шёлке казалась особенно хрупкой. Снейп пролистал уже до первого января две тысячи первого, но больше ничего не нашлось. По всему выходило, что гриффиндорская выскочка, так отчаянно жаждавшая одобрения в школьные годы, жила довольно тихо и неприметно, попадая в фокус общественного внимания лишь изредка. Это совсем не было похоже на ту девушку, которую он знал со времени своего преподавания, но казалось очень типичным для всегда настороженной З. Снейп сжал переносицу, опустил веки, давая отдых глазам. Что же сломало Гермиону? Можно ли её починить? Под веками загорались и тухли красные пятна, предвещающие, что к вечеру голова может снова разболеться. Хорошо, что у него ещё оставался лавандовый настой. В памяти всплыл аптечный свёрток, лежащий на пластиковом столике кафетерия. И внезапно Снейпа накрыло пониманием: обезболивающее предназначалось ему. В «Пророке» за двухтысячный год нашлось множество сенсаций, разоблачений, критики новых министерских программ и криминальной хроники. На сероватых газетных страницах развернулась целая дискуссия о том, что следовало бы вернуть дементоров в Азкабан. Снейп похолодел под тёплым свитером и поспешно перелистнул страницу. Если бы эта дискуссия закончилась иначе… Снейп совершил безуспешную попытку сглотнуть застрявший в горле ком. Наконец, долистав до июля, он наткнулся на что-то относящееся к делу: «Убийца Рональда Уизли предстал перед судом». Мало прочесть, нужно осмыслить новую информацию. Он сложил в голове траур Гермионы, её мёртвый взгляд, полные сожаления строки о смерти мужа, подписанные коротким «З.». Снейп никогда не подозревал, что самый непутёвый из Уизли и звёздная девочка Гермиона могут сойтись в романтическом плане, но по всему выходило, что и в этом он ошибался. Из отчёта о судебном заседании Снейп узнал, что палочка Трэверса была проверена на определённые типы чар, после чего и сам Трэверс перестал отпираться и признал свою вину. Это он наложил порчу на то письмо, он подделал печать Министерства. Он вчитался в отчёт о судебном заседании. Смерть Рональда Уизли была болезненной и долгой, и Снейп с трудом удержался от того, чтобы захлопнуть том. Его война закончилась в девяносто восьмом, и с тех пор он всеми силами старался оставить её позади. — Трэверс, — пробормотал Снейп и вспомнил, что видел эту фамилию в заголовках других выпусков. Он отлистал подшивку до сентября и нашёл ту самую статью: колдография, на которой полностью седой остролицый мужчина беззвучно шевелит губами, не даст ошибиться. «ТРЭВЕРС НАЗВАЛ СВОИМ ГЛАВНЫМ МОТИВОМ МЕСТЬ», — кричал заголовок. Снейп скривил губы от вульгарного стиля статьи. Подписана она незнакомой фамилией, но Снейп почти не сомневался, что это очередной псевдоним Скиттер. Уж слишком много домыслов и драматических эпитетов на этом развороте. Если откинуть шелуху вроде «Трэверс бросает горький, полный застарелой ненависти взгляд на Гермиону Уизли, в девичестве Грейнджер», остаётся лишь подтверждение, что письмо с порчей предназначалось Гермионе, а не её супругу. Трэверс мстил за непростительное заклятие, которое Гермиона применила к нему во время войны. «Гермиона Уизли уже понесла наказание за эту ошибку, но не было ли оно слишком мягким?» — Конченная сука, — прошипел Снейп себе под нос, и эти слова относились к журналистке, а не к Гермионе. Эта часть истории начала проясняться, но, преодолев гадливость — ему казалось, что страницы газеты вымазаны в какой-то дряни, и он может испачкаться, — Снейп углубился дальше в прошлое. Одиннадцатого мая часть первой полосы «Пророка» заняла бестолковая статья: «Гермиона Уизли: несостоявшийся разговор». Тон материала не такой разухабистый, как у Скиттер, но методы те же. Некий Ирвинг Ло — Снейп припомнил, что у него был ученик с такой фамилией — рассказывал о том, что Гермиона Уизли отказалась давать интервью и даже напала на журналиста, подвергнув его жизнь опасности. На колдографии Гермиона, словно в подтверждение этих слов, вскидывает палочку и направляет её прямо на фотографа. Её сняли крупным планом, поэтому Снейпу без труда удалось разглядеть стоящие чуть ли не дыбом волосы, обкусанные в кровь губы. Глаза молодой вдовы темны от гнева, но в них ещё нет ни такого мёртвого выражения, как на более поздних фото, ни той холодной настороженности, которую он разглядел в Гермионе, когда она стояла на пороге кафетерия сегодня днём. Статья носит разоблачительный характер: корреспондент довольно толсто намекает на то, что случайности не случайны, что Гермиона не очень-то похожа на убитую горем вдову, и что она избавилась сначала от родителей, а теперь от мужа. «Не наблюдаем ли мы за началом пути второй мадам Забини?» — вопрошает он в конце. Десятого мая в «Пророке» опубликован подробный рассказ о том, как умирал Рональд Уизли — Снейп не смог заставить себя прочесть его до конца. Даже его небогатое воображение было слишком потревожено картиной пластами сходящей кожи и сравнением страданий его бывшего ученика с болью от Круцио. Он перелистнул ещё несколько страниц и наткнулся на короткий некролог: «Герой Второй Магической войны, кавалер ордена Мерлина первой степени, Рональд Уизли скончался после недели мучительной болезни в возрасте двадцати лет». Дальше сухо расписывались обстоятельства смерти: второго мая, после бала по поводу празднования победы над Тем-кого-называть-боялись-до-сих-пор, мистер Рональд Уизли вскрыл адресованный его жене конверт с министерской печатью. Внутри конверта находилась открытка с поздравлением с годовщиной Последней Битвы. На открытку была наложена порча, которая в шесть дней свела получателя в могилу. Снейпу пришлось прерваться. Так и не проглоченный ком в горле вырос и затвердел, и рука в неосознанном жесте оттягивала ворот свитера. Как не пытался, он так и не смог представить, что испытала Гермиона — «его З.» — когда увидела неизвестно как доставленную ей открытку с запахом омелы, почему она вообще ответила на его нелепые пожелания. Тем более, что это абсурд — Северус Снейп и Гермиона Грейнджер никак не могли оказаться родственными душами. Снейп сжал ладонями виски — в библиотеке было тепло, но руки оставались холодными — что вообще значит «родственные души»? Гарантирует ли это любовь с первого взгляда? Или просто позволяет лучше понять — в силу схожести способа мыслить и чувствовать. Возможно, второе — иначе почему Снейп, человек вовсе не отзывчивый, находился в состоянии знакомом ему по легилименции: чужая боль, вина и страх ощущались почти как его собственные? Это называется «сочувствие» — вспомнил он правильное слово. Ему потребовалось несколько минут, чтобы вернуться к подшивке. Девяносто девятый год не принёс ничего нового кроме объявления о свадьбе Рональда Уизли и Гермионы Грейнджер, напечатанного самым мелким шрифтом в подвале третьей полосы газеты. Они поженились между Рождеством и Хэллоуином — вернее, наоборот — и явно не стремились сделать из этого светское событие. Но всё равно, Снейп уверен, что свадьба была многолюдной — Молли не допустила бы обратного. При мысли о Молли Уизли Снейп ощутил ещё один укол сожаления. Он хотел бы принести соболезнования ей лично. Но не станет, чтобы не увеличивать этим её боль. Потому что, даже если оставить за скобками смерть Альбуса Дамблдора, никому не нужно раскаяние директора, который не сумел уберечь учеников. Ему до сих пор не хватило мужества прочесть списки погибших в Последней Битве. Снейп закрыл лицо руками, давая минутный отдых уставшим глазами, и вернулся к поискам. Но фамилия Грейнджер — её ведь Гермиона носила до ноября, больше нигде не мелькала. Зато девяносто восьмой год принёс необычайно богатый улов. Фамилия Грейнджер на страницах «Пророка» попадалась даже чаще, чем Поттер. О Гермионе пишут биографические очерки. В толстом субботнем выпуске в отделе дискуссий обсуждают «прецедент Грейнджер». Рассуждают, насколько цель может оправдать средства и стоит ли включить «Обливиэйт» в список непростительных. Снейп прочёл достаточно, чтобы понять: Гермиона наложила заклятие забвения на своих родителей так, что они утратили не только память о магии, но и полностью забыли о существовании дочери. И ещё он понял, что это, на первый взгляд, не столь уж значительное происшествие, пошатнуло Статут секретности больше, чем война и падение Тёмного Лорда. «Прецедент Грейнджер» впервые заставил задуматься о маглах не только в контексте, что правильнее: убивать их или игнорировать? Родители, забывшие свою дочь-волшебницу, стали символом всего магловского мира, регулярно оглушаемого Обливэйтами, ради того, чтобы тайны Магической Британии не просачивались наружу. И вопрос: «Насколько это этично?» — наконец прозвучал и в зале Визенгамота, и со страниц этой дурацкой газетёнки, и с профессорских кафедр. Снейп догадался, что вышло это ненамеренно. Гермиона наверняка хотела всего лишь спасти жизни своих родителей, а не изменить мир. Бросая камушек, мы не думаем о том, какие круги пойдут по воде. Снейп даже испытал азарт от того, что ему удалось отыскать неочевидные причины последующих событий. Впрочем, всякое подобие воодушевления угасло, едва он вспомнил их вчерашний разговор в аптеке. «ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР ВЫХОДИТ ИЗ АЗКАБАНА». Азкабан никого не красит, но даже несмотря на это, девушка на колдографии вызывающе молода, и глаза её дерзко блестят (возможно, это лихорадка, и не только она). Он не понимает, какого чёрта она соглашается дать интервью — неужели в ней жива ничем не оправданная вера, что никто не переврёт её слова? Гермиона обещает найти контрзаклятие к «Обливиэйт» в ближайшее время (какая самонадеянность!) и утверждает, что не держит зла на Министерство: было бы неправильно, если бы она не понесла наказание. Какой-то ученический бред: «Непростительные заклятья так называются, потому что они непростительны». Снейп не раз видел, как богатенькие чистокровные избегали кары и за более серьёзные преступления, а детям, которые совершили невозможное, спасая жирные задницы чинуш от обезумевшего лорда, надо устроить показательную порку. Впрочем, этот же принцип Визангамот применил и к нему. Никакие заслуги не могут отменить наказание за применение Непростительных, лишь смягчить его. Снейп читал даже не очень внимательно, останавливаясь на последних двух строчках: «Как мы ранее писали, героиня Второй Магической войны была осуждена на полгода заключения за использование заклятия Империус». Вот оно что, почесал подбородок Снейп. Он пропустил несколько месяцев, чтобы найти в одном из майских выпусков отчёт о суде. В мае девяносто восьмого новостей было так много, что все их печатали мелким шрифтом и вплотную друг к другу — Снейпу уже не надо закрывать глаза, чтобы перед ними начинали мелькать красные пятна, но в каком-то смысле это к лучшему. Когда новостей так много, никто не будет нарочно высасывать из пальца сенсации. Места для колдографии не нашлось, отчёт сух и официален, словно протокол, но последняя деталь встала на место: Гермиона применила Империус к Трэверсу, спасая жизни Поттера и Рона Уизли. Он узнал достаточно, а понял, кажется, даже слишком много.