my pet doggy

      Громкий звук шлепка отскочил от стен и ударил в уши, оглушая.       — Кажется, тебе было сказано считать удары вслух, — небольшая, но сильная ладонь потянула серебряную цепь на себя, вынуждая девушку снизу прогнуться до хруста позвоночника.       Подвал особняка Аддамсов… Сколько же всего произошло в этих серых стенах, украшенных чьими-то костями и трупным запахом… Впервые Энид попала в это жуткое место, будучи загнанным в угол волчонком, который везде сует свой любопытный нос.       Тогда «цокольный этаж» пугал наивную девчонку, а предметы – и не только – вызывали у бедняжки мурашки по коже. Тогда она впервые увидела всю темень Уэнсдей и почувствовала космическое притяжение к тому страху, что выдавала хрупкая на вид девушка. Тогда она испытала всю палитру эмоций, начиная жгучей болью, от которой хотелось умереть сиюминутно, заканчивая райским наслаждением, ради которого хотелось жить вечно.       Более она не Синклер, малышка с острыми зубками, что поджимает хвост при виде опасности, – теперь она Энид Аддамс, первый оборотень в родословной Аддамсов, которая с успехом завоевала авторитет среди «родичей» и стала хорошим примером для приспешников. А что до подвала… что ж, в этом до жути милом помещении молодожены часто проводили свое время.       — Я не буду… — задыхаясь от кожаного ошейника, что перекрывал воздух, когда Уэнсдей тянула поводок на себя, начала протестовать Энид.       — Что, прости?       Аддамс стояла сзади оголенного оборотня и специально дергала за цепь, вынуждая другую показывать свои гимнастические способности. Она знала грань, знала, что, вот, еще миллиметр, и Энид сломается, начнет хныкать о том, что ей уже невыносимо больно, слезы попадут в вечно открытый рот и девушка попросту будет захлебываться.       Для кого-то это покажется жестоким, но Уэнсдей знает, что ее жена делает это специально: не слушается, не подчиняется приказам, кусается и брыкается, лишь бы Аддамс не смогла потешиться тем, чтобы лишить ее свободы и начала ломать молодое тело и стойкий характер для удовлетворения своих целей.       Для них это игра, в которой Уэнсдей из раза в раз доказывает, что в их отношениях она лидер, а Энид всего лишь жалкий щеночек, что должен всегда виться возле ноги хозяйки. Для них это буря неописуемых эмоций, в которых Уэнсдей подчиняет, а Энид подчиняется лишь потому что обеим это нравится.       — Я не… не… — дорогая шкура уже давно натерла нежную кожу, но это ничего – когда они закончат, Аддамс обязательно позаботится о своей девочке и вотрет в шею Энид какие-то лечебные травы, дабы боль скоротечно утихла, — я сдаюсь! — из глаз брызнули слезы, — я буду слушаться! И считать я тоже буду!       Бледное лицо украсила косая ухмылка. Каждая сессия заканчивается тем, что в конечном итоге бедный волчонок ломается, но каждый раз видеть ее умоляющие голубые глаза и тихий вопль – услада для Уэнсдей. А может даже и очередная победа.       Девушка слегка ослабила хватку, разрешая другой упасть на бетонный пол и сделать пару глотков воздуха полной грудью:       — Я добавлю тебе еще пять шлепков, — холодно заявила Аддамс.       — Нет, пожалуйста! — заскулила Энид. Она ожидала этого, знала, что за ее непослушание обязательно получит наказание и все равно не покидала попыток выудить у девушки поощрение в виде прощения всех бед.       — Ты знаешь, что своими мольбами ничего не добьешься, — констатировала факт Уэнсдей, замахиваясь.       Энид, только переведя дыхание, собралась возразить, но тут же громко взвизгнула, чувствуя, как ее левая ягодица начинает гореть:       — Раз! — сквозь зубы начала считать девушка. Тут же последовал второй удар, — два! — выкрикнула та.       Гримаса на лице Аддамс стала шире и та даже соизволила наклониться к уху другой, чтобы прошептать:       — Будь послушным щеночком, не кричи так громко.       Энид на это не успела ответить ничего суразного, как ее левое бедро ощутило сильный шлепок:       — Три! — прикрыв глаза, она сжала кулаки. В этот раз девушка действительно сдержала крик за что получила анестетик в виде холодной ладони Уэнсдей, проходящей по раскрасневшейся коже.       — Хорошая девочка… — шептала Аддамс, упиваясь своей властью, — видишь, как просто слушаться и не перечить? — Энид обернулась на ту, кивая и невинно моргая своими мокрыми глазами, — но ты так не делаешь, — выплюнула девушка, вновь нанося удар. Не успел оборотень и выкрикнуть «четыре», как за этим шлепком последовал другой, — все, что ты можешь – это не слушаться меня, выводить из себя, делать пакости… — новоиспеченной Аддамс оставалось лишь шептать цифры про себя, пока Уэнсдей отыгрывалась на ней, — скажи, тебе просто нравится боль? — Энид продолжала считать, — говори! — строгим тоном приказала та.       — Д-да… да, черт побери! — выкрикнула девушка. Когти уже давным давно впились в ладони, а на ягодицах начали появляться красные точки. Еще недолго и кожа потрескается, оставив кровавые следы.       — Я так и думала, — ровным тоном ответила Уэнсдей. О-о-о, в глубинах своей черной, как смоль, души она ликовала, но на деле у нее не дернулся ни мускул на лице, — тогда считай и наслаждайся, — прошептала девушка, увеличивая силу своих ударов.       Десять, пятнадцать, восемнадцать… кажется, Энид уже сбилась со счета, но подавать виду она не будет – от этого получит еще суровее наказание. Вот, Аддамс наносит последний удар и… наступает тишина. В ушах до сих пор звенит от громкости шлепков, а где-то снизу, едва уловимый скулеж оборотня. Уэнсдей ее не хочется пожалеть, да и Энид не поняла бы такого поведения, ведьма лишь ждет, пока другая немного успокоится, а после проводит пальцами по ягодице, размазывая по коже кровь. Другая дергается от прикосновений, но не отползает, даже несмотря на то, что Аддамс уже отпустила поводок и теперь девушке ничего не мешает просто встать и прекратить все.       — Болит? — Уэнсдей спрашивает очевидное и получает ожидаемый кивок, — будет болеть еще сильнее, когда я принесу свечи.       — Нет-нет-нет! — тут уже Энид набралась сил и начала потихоньку уползать, как Аддамс грубым движением вновь схватилась за цепь и дернула поводок на себя, запрещая девушке двигаться в противоположном направлении.       — Это не был вопрос, ma chérie, — она перекинула цепь через железный штырь, вбитый в стену, и затянула ее покрепче, чтобы Энид точно не дала деру. Хотя, по правде, она никуда бы не ушла и обе об этом знали. Всего-лишь элемент их игры, которую обе так любили.       Уэнсдей покидает подвал, стремительно шагая в свою комнату, где находилась часть приблуд, которые девушки активно используют в сессиях, в то время, как Энид остается один на один со своей болью, что пронзает кости, всякий раз, когда она пытается шелохнуться.       В скором времени в сыром помещении вновь показывается фигура Аддамс, но оборотень ее не видит, лишь чувствует присутствие ее темной энергии. Уэнсдей неслышным шагом пересекает комнату, а затем зажигает черную свечу, что тут же ударяет в нос запахом черники.       — Сколько меня не было? — спрашивает ведьма, крутя свечу в руке, чтобы воск таял равномерно.       — Я не засекала… — затравленно отвечает Энид.       — Почему? — слегка повышает тон Аддамс, завороженно наблюдая за тем, как первая черная капля летит на раненую кожу.       — Потому что… — девушка осекается, шикает, когда горячий воск попадает на ягодицу, — я была сосредоточена на собственной боли.       — Лежала и жалела себя? — с насмешкой продолжала капать Уэнсдей.       — Да… — Энид вновь прикрывает глаза, но теперь старается ровно дышать, не отвлекаясь на жгучие ощущения внизу, — именно так и было.       — Как всегда просишь быть жестокой, а после плачешь и называешь извергом? — капля за каплей.       — Мг… — глухо издала девушка.       — Люблю в тебе эту твою противоречивость, — чуть мягче призналась Аддамс, останавливаясь.       — Я знаю, — ухмыляется Энид превращая чувство боли в ощущение наслаждения.       — Что еще ты знаешь? — Уэнсдей снова разливает воск, на этот раз обильнее.       — Что я люблю тебя… — уже едва ли не мурчит оборотень, — люблю, когда ты проявляешь власть и силу надо мной… люблю чувствовать себя ягненком, которого серый волк загнал в тупик, — Энид перечисляет, а у другой чуть ли не крылья на спине вырастают, — люблю быть твоей, люблю подчиняться тебе.       — Прелестно, — шепчет девушка, а затем наклоняется и целует нетронутую воском, но изувеченную часть ягодицы, вызывая у другой табун мурашек.       — Люблю, когда после жестокой порки ты становишься нежной и начинаешь бережно ко мне относиться.       — Я не становлюсь нежной, — возразила Аддамс, отстраняясь.       — Хотя бы себе не ври, — улыбнулась Энид.       — Ну все, довольно с тебя мучений на сегодня, — Уэнсдей резко подорвалась и сняла поводок со штыря, — вон, уже бредить начала.       Девушка наконец поднялась с пола и быстро стрясла песок со своих колен. Понаблюдав, Аддамс дала Энид халат, который все это время лежал на столе у входа и осторожно надела его на оборотня, поправляя воротник.       — Сходишь сейчас в душ, а потом я помажу тебе раны, — скомандовала Уэнсдей, когда сняла ошейник с девушки и провела пальцами, по следам, что оставила ей удавка.       — Как скажешь, моя не нежная и не заботливая жена, — живость вновь вернулась к лицу Энид.       — Сейчас кто-то договориться и останется ночевать в подвале, прикованный цепями, связанный до хруста костей, с кляпом во рту и завязанными глазами, — Аддамс угрожающе зыркнула на девушку и на то, как та начала буквально светиться после сказанных слов Уэнсдей.       — Пф, испугала, — с издевкой кинула Энид.       — Ты во мне сомневаешься?       — Ой, что ты, ни в коем случае, — саркастично ответил оборотень, уже направляясь к выходу.       — Стоять, — и девушка беспрекословно остановилась, — повернись ко мне.       Энид развернулась:       — Ну ты же не серьезно? — теперь, глядя в черные глаза, вся эта идея казалась девушке уже не настолько невозможной, — Аддамс замолчала, а после хитро ухмыльнулась, — Уэнсдей? — уже настороженно спросила та.       — Снимай халат и садись на колени, — ведьма указала пальцем на место, где совсем недавно бедняжка Энид лежала и просила о помиловании.       — Милая, нет, — девушка начала пятиться назад, криво улыбаясь.       — Щенок не должен испытывать терпение своего хозяина, ты так не думаешь?       — Думаю, но я ведь…       — Энид, на колени, — мертвым тоном, — живо.       Сегодняшняя ночь в очередной раз покажет оборотню с кем она связалась и докажет, что такую, как Уэнсдей лучше не выводить из себя. Конечно Аддамс не будет держать свою жену в холодном подвале, зафиксированную так плотно, что и дыхнуть тяжело, всю ночь – смилуется над ней и придет в полтретьего, как раз тогда, когда Энид уже полностью смириться со своим положением и с тем, что она женилась на самом настоящем чертовом отродье, но тем не менее, сдержит слово: свяжет девушку так, что следы от веревок будет лечить не один день, заткнет рот кляпом любимого цвета, чтобы оборотень не кричала о помощи – хотя, кто ей в подвале особняка Аддамсов поможет? – и завяжет глаза, чтобы Энид не видела в какой момент и где будет находиться бесшумная Уэнсдей, когда захочет понаблюдать за беспомощностью своей ненаглядной.