my pet doggy

Смерть — это долгий разговор Промеж Душой и Прахом. «Все тлен!» — гнет Смерть. Душа в ответ: «Мне чужды Ваши страхи». Смерть смотрит в землю, а Душа, Чтоб спор закончить длинный, Как свой последний аргумент Сняла пальто из глины. Эмили Дикинсон.

      Все люди умирают, таков уж наш устрой. Умру я, умрешь ты – нам не спрятаться от неизбежного. Это игра, в которой каждый из нас в конечном итоге проигрывает, несмотря на то, сколько уже успел доплатить за лишние секунды. Этого не нужно бояться; нас не было тысячелетиями и мы не жаловались. Да и умерших жалеть не стоит. Оглянитесь! Как много людей вокруг Вас, живых и плачущих? А сколько тех, кто готов добровольно себя убить, если бы не страх – а что там после смерти? Неизвестная страна, ее черта, из-за которой возвращения нет. Ах, мы боимся и жалкие наши душонки дрожат!       Увы, Уэнсдей не дрожит. У Аддамс нет души – она проиграла ее в карты Дьяволу. По ночам писательница выбирается на променады со Смертью, берет ее под руку и рассказывает сюжет своей новой новеллы. Они гуляют по лесу, так спокойно и безраздумно, ведь Уэнсдей совершенно не тревожат мирские заботы. Аддамс любит Смерть, вызывает ее на похороны ко многим людям, чьи судьбы брюнетку не трогают. Они виделись довольно много раз, чтобы девушка смогла отличить истинный облик Ухода от мнимой слабости человеческого духа. Они виделись даже сегодня, когда перед лицом очередного игрока засветилась табличка «Game Over». Тогда Аддамс ликовала. В каждой игре были свои жулики и их стоило выкидывать за борт, как можно скорее. Этой же ночью Смерть захотела увести за собой еще одно свое дитя. Единственное, чего Уэнсдей правда не понимала, почему ее подруга решила забрать честного персонажа. Душа Энид, хоть и дрожала, но была кристально чиста. Может, это и подкупило подлого Властелина? Признаться, будь Аддамс демонессой, и сама бы выменяла Синклер на все свое состояние, но она по прежнему остается человеком. Простым, мать его, человеком, что в глазах у Всевышнего меньше блохи. Она могла бы заключить сделку с оборотнем – обременить родословной фамилией, сделать своей до последнего удара сердца взамен на бесконечную любовь и вкусные завтраки по утрам, но милое лицо все белеет, заставляя срываться на нехарактерный крик. Быстрее! Уэнсдей может не успеть!       Автомобиль останавливается у грозного особняка, а девушка даже двинуться не может, чтобы фарфоровая статуэтка в ее руках ненароком не хрустнула. Уэнсдей обнимает Синклер так сильно, как не обняла бы никогда и никого. Писательница клюнула на удочку нормисов, заразилась любовью и теперь чувствует, как болезнь поражает легкие вместе с сердцем, не позволяя органам нормально функционировать. Аддамс разжимает пальцы лишь тогда, когда два крупных силуэта силой пытаются отобрать то, что по праву принадлежит самой брюнетке. Она сидит в салоне еще какое-то время, а после дает себе мысленную пощечину. Соберись, тряпка! Нашла время для внутренних переживаний и упаднического настроения!       Дождь. Сегодня он на редкость противный, но разумно отрезвляющий. Уэнсдей чувствует, как холодные капли проникают внутрь извилин мозга, остужая голову. Девушка немедленным шагом заходит в помещение, утирая черным рукавом слезы. Аддамс поспешила за Вещью, что шел на своих пятерых в кабинет Мартиши. Посреди обрамленной деревом комнаты лежала волчица. Долгая поездка не пошла на пользу Синклер от слова совсем. Если раньше беловолосая еще хоть как-то находила в себе силы, чтобы подавать минимальные признаки жизни, то сейчас вся семья собралась вокруг мертвеца, у которого почему-то все еще билось сердце. Правда долго ли оно еще будет стучать?       Уэнсдей сердится, кричит, срывается, винит себя во всем случившемся, припадает к обессиленому телу и кладет светлую голову на свои колени, пока Мартиша в быстром темпе перебирает все свои зелья, в попытке найти хоть что-то полезное. Аддамс взяла чужую руку в свою и ужаснулась от холода, что исходил от девушки. Ну нет, сказки, которые так любит Энид, не заканчиваются на плохих нотах! Волчица не героиня подросткового романа, чтобы так пафосно умереть на ковре своих врагов, пока любимая девушка, что улыбается раз в год, непроизвольно пускает слезы по щекам, проклиная все живое. Синклер не умрет – Уэнсдей не позволит. Она наматывает сопли на кулак и подкладывает мягкую подушку под чужую голову, поднимаясь и начиная помогать матери в поисках нужных трав. Мартиша, перескакивая через свою неприязнь к волкам, искренне пытается помочь. Листая древнюю книгу с рецептами, женщина по всякому старается заговорить свою дочь, лишь бы та не думала о неизбежном. Они вместе натыкаются на нужную пробирку и обе ведьмы принимаются завершать необходимое зелье.       Гомес в это время общался с Энид, не зная, слышит ли его девушка. Мужчина рассказывал ей о том, как его дочь заявила о своей любви к изгойке, как они все испугались, когда увидели изможденного волчонка в лечебнице, как Ларч гнал на всех парах домой, лишь бы успеть. Он поглаживал женскую руку, говоря так беззаботно, будто это и правда была обычная встреча отца со своей будущей невесткой. Возможно, Аддамс таким способом пытался пережить стресс, все-таки мужчина не железный, а может он и правда верил, что подобным образом сможет хоть немного помочь оборотню. Пагсли, к слову, не было со всей бригадой спасателей. Дядюшка Фестер увел паренька в другую комнату, как только дружная команда начала операцию по приведению волчонка в чувства. «Чтобы лишний раз нервы не трепать» – так оправдывался мужчина, не уточняя о чьих нервах идет речь.       Энид ведь тоже боролась. Боролась, но по своему. Вокруг все было словно в тумане, голоса мешались между собой, создавая одну огромную кашу. Синклер не особо разбирала, что к чему, но в какой-то момент стало так тепло настолько, что захотелось даже жить, не взирая на боль, что ломала кости. Последнее, что помнила девушка – одержимое лицо Оливера. Мужчина болтал о своих планах: о том, как хочет поскорее вылечить юного оборотня и сделать из блондинки свою пассию. Тредсон даже видел логику в своих вещах, мол, станет единственной опорой для Энид, все равно с родителями она уже вряд-ли сможет вернуть прежние отношения, будет всегда рядом, затем примерит на себя роль первого мужчины для Синклер… волчица бы с радостью еще раз полоснула Оливера по лицу, выцарапывая его больные глаза, если бы доктор не продолжил накачивать девушку препаратами, чтобы та, имея могущественную силу оборотня, не оказала сопротивление вновь. Еще Энид помнила и Уэнсдей, но, кажется, к моменту, когда писательница решила побеседовать со своей пассией, мозг Синклер уже был полностью отравлен. А иначе как объяснить слезы на бледном лице?       Девушка наконец стала отличать мягкий мужской голос с испанским диалектом, от другого шума на фоне, когда зелье было почти готово. Удивительно, что сейчас тембр Гомеса казался Синклер добрым и поддерживающим, а не пугающим и грубым. Хотя возможно все дело в том, что Энид истратила весь свой страх раннее и теперь доживает последние часы своей жизни, пока яд медленно, но уверенно разъедает внутренности. Ведьмы на фоне что-то торжественно завопили и уже спустя мгновение родные руки обволакивали талию девушки, приподнимая оборотня в более менее сидячие положение. Два пальца дотронулись до губ, открывая рот и заливая внутрь отвар. Удостоверившись, что все зелье, до единой капли, было влито в Синклер, Аддамс опустила девушку обратно на подушку. Комната погрязла в ожидании, смешанным с противным молчанием, и… ничего. Чуда не случилось, Энид не переполнилась силами вдруг, не вскочила и не стала пестрить красками, как это было раньше. Господи, Уэнсдей, и на что ты рассчитывала? На то, что сюжеты из клише мелодрам внезапно окажутся правдивыми, а не притянутыми за уши? Боль за любимого человека неожиданно сменилась отвращением к себе. Как можно было всего за несколько дней стать настолько безнадежно наивной?       – Что это? – вновь закрываясь от всего мира, отстраненно спросила Аддамс, когда мать протянула ей кружку безымянного зелья. Девушка покрутила посуду в руках, рассматривая содержимое, а после подняла пустой взгляд на Мартишу.       – Выпей, тебе поможет, – в темных глазах читалось неподдельное беспокойство. Уэнсдей скрывалась, выпускала колючки, словно ежик и женщина знала, что тому есть весомая причина. Ее дочь уже плакала сегодня и в следующий раз проведет канализацию собственных эмоций лет через десять, не меньше. Уж такая родилась.       – Спаивать меня решила? – в обычной обстановке, Мартиша бы усмехнулась очередной едкости Аддамс младшей, но сейчас всей семье было не до смеха. Никто из присутствующих еще бы каких-то незначительных пару дней назад и подумать бы не мог, что погрузят весь особняк в траур из-за оборотня. Родители Уэнсдей действительно сделали исключение в правиле «никакой скотины дома» и причиной тому было несколько факторов: Энид в теории такой себе волк, да и от стаи убежала; супруги впервые видели такую бурю эмоций у своей дочери, хоть Аддамс и старалась не подавать виду. Да и сами они все еще имели «человека» внутри своего сердца, поэтому прекрасно понимали, что ни один подросток не заслуживает такой мучительной и несправедливой смерти.       – Это поможет тебе уснуть, – спокойно ответила женщина, проводя рукой по плечу Уэнсдей. Писательница вновь начала выступать, мол, о каком сне вообще может идти речь, когда ее милый щеночек умирает, но Мартиша настояла на своем, аргументируя все тем, что из-за своего неважного состояния, девушка может лишь навредить процессу, а то и хуже – усугубить положение своей возлюбленной. Без перепалки, конечно, не обошлось. Аддамс предъявила, что сожжет этот дом к чертям, если родители не сделают все возможное, чтобы вернуть ее девочку к жизни. К нормальной жизни. Супруги, переглянувшись, подумали об одном и том же: «Кажется, пора подыскивать новое жилье», но ни один из взрослых не поднял панику, отпуская дочь в свою комнату.       Уэнсдей чувствовала вину, что к слову, было до боли редким явлением. Жирная жаба заставляла задыхаться, когда девушка думала о том, какая же она недальновидная идиотка, раз отпустила Синклер в тот день домой, прекрасно зная о всех ее проблемах с родителями. Энид ведь тогда даже говорила, что поведение ее стариков стало подозрительным, вот черт! Мысль о том, что нужно было хватать волчицу за руку и бежать из лечебницы вон, когда Аддамс нанесла первый визит в больницу, заставляла чувствовать себя просто отвратительно – писательница игнорировала здравые аргументы по которым она не поступила настолько импульсивно. Господи, да ведь даже сейчас она поднимается в свою спальню, вместо того, чтобы наблюдать за состоянием Синклер! Уэнсдей ощущает себя ничтожеством, когда голова чувствует под собой мягкую подушку. Взгляд устремился на дверь, ведущую на балкон. От воспоминаний о том, как девушки проводили вечера, стоя на прохладном воздухе, в груди неприятно болело. Аддамс мысленно готовилась к тому, что все это останется лишь воспоминанием. Писательница хороша и в науке, так что может сказать лишь то, что функционирование сердца Энид, что до сих пор сохраняет побледневший цвет кожи, не позволяя ему даться в синие оттенки, является сплошным чудом. Хотя, исходя из взгляда, который кинула Мартиша прежде, чем ее дочь покинула кабинет, это чудо могло оборваться в любой момент.       Уэнсдей и правда уснула быстро, но этому не так поспособствовала изнеможденность, как колдовской отвар ведьмы. Снов не было, спала девушка крепко. По видимому, Мартиша и правда стоит звания одной из самых сильных ведьм, ведь ее отвар настолько сильно усыпил собственную дочь, что писательница соизволила открыть глаза лишь к полудню, хотя при обычном режиме та не спит позже восьми. Черный взор по открытию глаз тут же устремился в окно, а в горле по новой образовался тревожный комок. Если Аддамс не разбудили, значит либо все плохо либо все просто ужасно. Она спешно зашевелилась, чтобы выйти на разведку, но внезапно нащупала что-то мягкое рядом с собой. Повернув голову, Уэнсдей увидела Ее, живую и мирно сопящую под боком! Девушка, не веря собственным глазам, провела рукой по светлой коже. Теплая. Давление ударило сто двадцать на восемьдесят, а сама Аддамс сжала кулаки, чтобы не наброситься на оборотня и не сломать нечаянно девушку в своих крепкий объятиях. Лицо озарила мягкая улыбка, когда писательница стала кратко целовать открытые участки тела волчонка, все еще не веря в то, что Синклер практически восстала из мертвых. Уэнсдей остановила себя, когда почувствовала, как тяжелеет чужое дыхание – будить Энид совершенно не вписывалось в планы брюнетки, так что та сделала огромное усилие над собой, отрываясь от девушки. Писательница бережно накрыла худые плечи одеялом, невольно улыбаясь. У Аддамс было так много серьезных незавершенных дел, но все они теряли свою важность, когда рядом Солнце набиралось энергией, чтобы вновь освещать весь мир своими яркими лучами.       Отрывать взгляд не хотелось, покидать комнату тем более, но Уэнсдей уже дважды после пробуждения преодолевает себя, выходя в коридор. Кончики пальцев покалывало, а внутри расплывалось приятное, трепетное ощущения дома. Девушка спустилась вниз, наблюдая, как служанка сервирует стол. Дядюшка Фестер травил анекдоты вместе с Пагсли, а у Мартиши не было сил даже на то, чтобы в очередной раз кинуть колкость в сторону «криворукой» гувернантки. Родители выглядели достаточно измучено и этому было оправдание. Аддамс прошлась внутрь столовой и села за стол, предварительно попросив служанку, чтобы та добавила порцию и для нее. Они молча, кивая, поздоровались, а после стали переглядываться.       – Мне стоит сказать «спасибо»? – обращаясь к родителям, спросила девушка. Гомес даже прозрел от такого заявления, но прикосновение жены в духе: «сам разве не знаешь, что любовь творит с людьми?» вернула его обратно в полусонное состояние. Иногда Уэнсдей искренне поражалась их способности общаться, не открывая рта. Интересно, у них с Энид будет так же? Женщина отмахнулась, переводя тему:       – Не грузи ее сейчас, ладно? Ей нужен отдых. Много отдыха, – Аддамс понимающе покачала головой, внимательно слушая все рекомендации своей матери, – о, и проследи, чтобы она пила тот отвар дважды в день, без него будет тяжелее восстановиться.       Обед прошел быстро и крайне сдержано. Дядя Фестер хоть и пытался разбавить атмосферу, но под гнетом трех пар уставших глаз и вовсе замолк, уныло доедая свое яйцо. По возвращению в комнату, Уэнсдей не обнаружила в постели волчонка, отчего вначале, конечно, встревожилась, а после мигом успокоилась, когда увидела фигуру девушки на балконе, что надела черный кардиган Аддамс на свои плечи. День сегодня выдался каким-то особенно солнечным и Уэнсдей теперь даже не думает – она уверена, что все дело в ее собственном Солнце. Писательница осмотрела оборотня в полный рост, издавая тяжелый вздох. Синклер была по прежнему такой же болезненно худой, ее плечи ссутулились, а тон кожи выглядел совершенно неестественно из-за нехватки витаминов в организме. Но тем не менее она стоит. Стоит, устало смотрит на Уэнсдей, показывает что-то наподобие улыбки, от чего Аддамс готова превратиться в лужу на ровном месте.       – Выглядишь вполне себе живо, – выдала писательница, щупая чужую руку в подтверждение своих слов. Энид усмехнулась на внезапную робость со стороны другой и взяла руку брюнетки более уверенно, – как ты себя чувствуешь? – искренне поинтересовалась Уэнсдей, встречаясь с голубым взглядом.       – Ты обещала, что воскресишь меня, а потом убьешь собственноручно, если я умру, так что я постаралась выжить, – ответила Синклер и Аддамс про себя отметила, что если девушка уже умудряется шутить, значит она точно идет на поправку. Они смотрели друг на друга и так глупо улыбались, как будто не знали друг друга – как будто случайно встретились. Паузу прервала Уэнсдей, притянувшая оборотня к себе, заключая в теплые объятия, – так и… что будет дальше? – Энид уткнулась мордочкой в плечо писательницы, подмечая, что от той не пахнет чернилами.       – Ты пойдешь на поправку и, как только я увижу, что ты стоишь на двух ногах ровно, не улетая от спонтанного дуновения ветра, возьмешь мою фамилию, – в голове Синклер промелькнула забавная мысль о том, что Уэнсдей наверняка уже спланировала точное время зачатия их будущего ребенка. Девушка мягко отпрянула, вновь сплетая пальцы.       – Тебе не кажется, что мы немного молоды для брака? – блондинистые брови вскинулись, а сама писательница была на грани того, чтобы ослепнуть от света чужой улыбки.       – Тебе ничто не мешает взять мою фамилию до совершеннолетия, – возвращая строгость в голос, ответила Аддамс. Ну вот, теперь волчица узнает в ней того аллергика на эмоции, в которого она изначально влюбилась, – таков был уговор с родителями: они помогают мне взамен на то, что ты становишься одной из нас.       – Так мне придется отречься от стаи и примкнуть к вам, чтобы быть с тобой? – Уэнсдей утвердительно закачала головой, а волчице внезапно поплохело от упоминания собственной семьи. Она любила их. Несмотря на весь ужас, который девушке пришлось пережить из-за их дурацких установок, Синклер любила их. В груди заболело, а писательница, заметив перемену в лице своей любовницы, всерьез напряглась. Неужели, весь путь быть проделан зря? – значит, Энид Аддамс… – мягче произнесла оборотень, – а что, очень даже звучит.

Эпилог

      Энид стала полноправным членом семьи Аддамс и ее даже больше не пугали все особенности их огромного особняка. Теперь это пугающее место девушка звала домом и оно и правда соответствовало такому званию. Тут волчицу по-настоящему ждали, когда она приходила после прогулок с Пагсли в лесу. Энид действительно занялась зельеварением. Девушка даже начала стажироваться у Мартиши, если это можно было так назвать. Днем, когда Уэнсдей усердно училась, оборотень проводила время с остальными членами ее новой семьи: пакостничала с Пагсли, ездила по музеям с Гомесом или помогала Мартише в ее кабинете. К слову, у Энид и самой появилось собственное занятие. Как бы она не старалась, девушка не могла равнодушно относиться к вечно мрачным уголкам участка. Недалеко от семейного кладбища у волчонка появилась своя оранжерея, где росли цветы – это было единственное яркое место среди всего темного леса.       О, и кстати, у девушки таки получилось обратиться! Изначально ей казалось, что это может смутить родителей ее девушки, но те, к удивлению обеих, отнеслись с пониманием. Да что там, их даже это стало забавлять, когда в периоды полнолуния новоиспеченная Аддамс гонялась по всему двору за мячиком, а после ластилась к своей хозяйке. Каким бы зверем она не была, Энид по прежнему оставалась Энид.       Что касалось родителей, они узнали о побеге дочери непременно, но бойню начали, терпеливо выждав полную луну. Видимо, не учиться на собственных ошибках – это семейное у рода Синклеров, так что и Эстер и Мюррей попались уже второй раз на одну и ту же ловушку. Их поймали с поличным, что уж тут говорить. Уэнсдей торжествовала. Ей хотелось устроить настоящую пытку над родителями волчицы за то, сколько вреда и травм они принесли ее верному щеночку, но Энид, все еще имея доброе сердце и чистую совесть, не могла допустить жестокость в сторону ее, хоть и не очень компетентных, но родителей. Благодаря дипломатии блондинки, между двумя сторонами появилось негласное затишье и супружескую пару отпустили на волю. Но не переживайте, через пару месяцев Эстер сбила машина какого-то мажора, что гнал по превышенной скорости в пьяном виде.       Девушка, признаться, тогда даже начала тосковать и, чтобы общее горе не сблизило Синклеров, Уэнсдей таки согласилась на семейный отпуск, отправляясь в жгучую Испанию. На отдыхе помимо горячих дней на пляже, Энид также помогали отвлекаться горячие ночи в общем номере со своей возлюбленной. После одной из таких ночей, Аддамс пришла к выводу, что семейные отпуски не настолько отвратительная идея, насколько ей казалось изначально.       Подводя итоги, Энид стала счастливой обладательницей традиционного кольца с бриллиантом на безымянном пальце своей руки. О, ну да, Аддамсы еще как чтили традиции, но в отличие от тех, что навязывали девушке волки, взгляды ее новой семьи ей очень даже приглянулись. Сейчас оборотень валяется на кровати, что к слову, тоже подверглась изменениям, расширяясь, и листает свадебные каталоги, болтая ногами в воздухе и время от времени поглядывая за тем, как ее Кафка в юбке дописывает очередную главу. Засмотревшись на красивые тортики, Энид даже не заметила, как Уэнсдей написала заключительную страницу и осела рядом со своей девушкой.       – Даже не думай брать с таким количеством крема, – казалось бы, слова должны были звучать с упреком, но из уст Аддамс они полились с полным спокойствием и мягкостью. Писательница положила подбородок на плечо своей девушки, рассматривая журнал вместе с ней. Энид повернула голову в сторону брюнетки, требуя объяснения на подобный вкид, – слишком сладко, – быстро аргументировала Уэнсдей.       – Хочешь сказать, ты не любишь сладкое? – возмущенно произнесла волчица, вскидывая брови и недоверчиво щурясь.       – Разве что тебя, – мягко улыбаясь, произнесла Аддамс, положив руку на светлый затылок и притягивая девушку к себе для новой порции поцелуев.