Exciter

Со мной с рождения что-то было не так. Соланж мрачно отшучивалась, что продала меня цыганам за плохое поведение, но те вернули товар с приплатой — настолько я всем на нервы действовал. Я не очень хорошо помню. Я любил носиться по окрестностям и таскать домой разную живность: лягушек, червей, сверчков и богомолов, а один раз привёл вислоухого щенка. И хоть последнему Соланж в кои-то веки обрадовалась, а не разоралась, пришлось с пушистиком быстро расстаться. Ведь я украл его у синьора Молиньо, нашего соседа. Много чего интересного хотелось взять в доме у синьора Молиньо и никогда не отдавать: например, старый велосипед с гудком в форме утки; или красный топорик для рубки щепок во дворе — он идеально подходил моим тогдашним мелким ладоням; или коробку железных солдатиков — коллекционный набор, немецкий, из тридцати предметов. Они дразнили меня из открытого настежь окна, натёртые до блеска, синьор Молиньо регулярно расставлял их в шеренгу. Как же здорово они сверкали на солнце. Грозный боевой отряд, три взвода отборных вояк. А я не понимал, почему нельзя забрать себе двух-трёх солдатиков, ну хотя бы одного! Неужели так жалко? И я тихонько пробирался через двор, радуясь прохладе, позволявшей держать ставни тоже открытыми, тырил двух лейтенантов, заворачивал в курточку, а потом всё равно получал по рукам. Иногда — по губам. И оставался без ужина. Пожалуй, соглашусь, я был несносным ребёнком. Соланж каждый божий день приходилось извиняться за что-нибудь перед соседом. Ныне я понимал чуточку больше и мог свободно упрекнуть мать за то, что она не слушала старомодные комплименты синьора Молиньо, которыми он щедро угощал её, вместо того чтоб угостить подзатыльником меня. Не слушала, не отвечала и не переехала в его шикарный дом. А ведь могла стать синьорой Молиньо. И меня бы заодно прихватила в новую жизнь. И не стоял бы я двенадцать лет спустя посреди Флоренции разинув рот с тоскливой мыслью, у кого бы одолжить денег. Со мной правда что-то не так. Я не завел себе сотню друзей. Да и сотня — это же пустяк, это минимум. У синьора Молиньо каждую субботу собирались друзья с работы, их жены, их дети, полный дом гостей, три этажа, музыка, смех, галдёж и танцы. Соланж, не самая приятная в мире женщина, хоть и недурная собой, жила с телефонной трубкой у уха. Её сёстры и её подруги, и дюжина подруг их подруг, и все вместе они уходили пошуметь в тратторию на сугубо женские посиделки, пока я корпел над уроками, то есть делал вид, что учусь, а сам — рисовал платья, и шляпки, и костюмы. И я был один такой с приветом, помешанный и увлечённый. В школе я никому не рассказывал, чем заболел. Ребята гоняли по стадиону мяч, уверенные, что играют в футбол, я пытался с ними и не отставая в беге и прыжках. Но даже не позорясь со странным хобби, получая удовольствие от забивания голов и участвуя в обсуждении девчачьих ног, мне не посчастливилось сблизиться с большой компанией, окружить себя ими или их окружить собой. Наверняка я что-то делал неправильно. или чего-то не умел — с рождения. Или цыгане навели на меня порчу. Я отличался, и это напрягало. Я отличался в том числе внешне — и это напрягало вдвойне. После занятий в пятницу всех ждал и забирал отец, а у меня его не было. Все жаловались на гадких братьев или капризных сестричек, от одного брата до девяти сестричек, а у меня опять никого не было. И я не понимал, на что жалобы, я им завидовал. По воскресеньям все ходили в базилику святого Франциска послушать старого падре Уго, а я не ходил. Соланж сказала, что бога нет. Потому что если б был, она серьёзно поговорила бы с ним и оставила без ужина. Не мог же бог струсить перед лицом сердитой женщины? С другой стороны, когда ужин иногда получал я за сносное поведение, то радовался, что бог не отберёт мою порцию. На голодный желудок спалось плохо. Я часто думал о еде. В ней мои отличия проявлялись тоже. Пока все чистили апельсины, я доставал из сумки груши. Я не виноват, что люблю груши — обязательно спелые, с розоватыми боками, но не рыхлые, а твёрдые и хрустящие. И когда делюсь с Клайдом, отдаю ему половину брускетты или чашку с ризотто. Но не грушу. Клайд — то единственное, что я имею не в прошедшем времени. Конечно, ещё я дружу с Лукой и его братом Орсино, но они не считаются. Клайд — основная причина, почему я думаю, что я ненормальный, даже цыганам не понравился. А Клайду — понравился. Он старался не отходить от меня ни на шаг с момента, как я нечаянно нашёл его за школьной столовой. С рассеченной губой и синяками по всему телу он напоминал малолетнего бандита. Я должен был испугаться, дать стрекача: побитый Клайд вызывал не жалость, а беспокойство за собственную шкуру. Он ведь сам кого-то славно избил, судя по состоянию разбитых кулаков. Вполне мог и учителю прописать в табло. Почему-то его грозный вид вызвал во мне восхищение. Я подумал, что после драки он проголодался, а в столовую его не пустят, грязного и помятого. Может, у него и денег не было, купить себе суппли, панини или аранчини. Так что я отдал ему свой скромный пакет с завтраком. Кроме груши. И вот как раз после этой достопамятной трапезы я обзавёлся второй тенью. Что и было странно: от меня шарахались, от него — начали тоже. Почему ему захотелось променять всех на меня? До сих пор гадаю. Лука прибился по нужде: я помогал ему рисовать, чтоб произвести впечатление на одну романтичную девочку, и это было нашей тайной. В обмен он решал за меня математику. Взаимовыгодные отношения не прекратились и после того, как девочка ему разонравилась, да и романтика тоже. Но я не питал иллюзий. Только Клайд хотел дружить со мной по-настоящему. Только ему я, набравшись смелости, признался, что мечтаю стать художником. Однако моя мечта, как слабенькая волна Арно, угрожала разбиться о сплошной серый камень берегов и заоблачную дороговизну столицы региона. И это я начинал жить полной жизнью после дурацкой школы и нашего унылого городишки, познавать мир во всей красе. Какая ирония. Я во Флоренции недавно, без году два дня. Приезжал в июне сдавать экзамены и сам не верил, что меня возьмут. Лучшая кафедра искусства в стране, мода и дизайн, пятьдесят бюджетных мест на тысячу желающих. Шансы призрачные, самоубийственные. Но в экономический колледж и на архитектора-ландшафтника я подавал копии аттестата скорее для отвода глаз, чем для подстраховки. Чтоб удобнее было врать знакомым, крайне любопытному Луке или поседевшему и сильно сдавшему синьору Молиньо, кем я там хочу быть через пять-десять лет и сколько желаю зарабатывать. Денег я без сомнения хотел много. Но еще больше я хотел славы — не уровня маэстро Да Винчи, конечно, где-то в районе Джорджо ди Кирико или Марио Сирони. В самых смелых и отвязанных мечтах я становился гордым родоначальником нового направления в живописи, какого-нибудь «альтроченто» или «ривольтаченто», смешивал метафизический реализм с футуризмом, чисто человеческую эстетику — с тайной жизнью растений, которую они привыкли вести под землей. Забросив на время эскизы вульгарных шляпок, развевающихся по ветру платьев и коротких чулок, я представлял переплетение мощных корней под битым кирпичом улицы, готовящийся заговор с целью вырваться на свободу. Я пытался переносить их, а не свои переживания на холст. Но, собственно, холстов у меня еще не водилось, обычные альбомы для графики, тонкий картон. Никто, кроме Клайда, до последнего не знал, как же сильно и безумно я хочу рисовать. Поэтому, когда пришло письмо о зачислении, Соланж обратила на меня круглые глаза: — Ла, куда это ты собрался?! Сто раз обдумывал ответ, перед зеркалом репетировал. Но за пределами моей головы, выпавший изо рта, он звучал бледно и куда как неубедительно. И моя твердость, моя уверенность в правильном выборе жила где-то в сказке далеко-далеко за морем. — В UNIFI, на художника-модельера… — А если бы не поступил?! Побираться бы пошёл. Под крыльцом кафедры бы ночевал. Пересдавал бы до тех пор, пока не примут. И в частные сады бы залезал, груши воровал. По ночам. Днём пришлось бы туго. Потому что я не собирался гнить на инженерной механике или списывать смертельно скучные конспекты с будущими брокерами и аудиторами. Меня хватило на то, чтоб промолчать. Ни в коем случае нельзя вступать сейчас в споры с разъярённой dirae¹. Но Соланж не унималась и добила меня контрольным выстрелом — не в голову, а в кошелёк. — Ла, где ты будешь жить?! Где я… что буду делать? Я стоял под узенькой вывеской какого-то банка на Пьяцца дель Дуомо в отчаянии, в тупике — именно по этой причине. Вспоминал, как мать отшила сеньора Молиньо, проклинал её неуживчивость — именно по этой причине. Я слишком беден, чтобы жить во Флоренции. Я поступил в UNIFI, в мою священную Академию, вырвав победу у тысячи соперников, чтобы сдаться затем под гнётом обстоятельств. И в страшном утреннем разговоре то страшное слово, что следом произнесла мать, обожгло меня не хуже её привычной оплеухи. Общага? Господи, только не общага. Я так запаниковал, что принялся сочинять на ходу несусветную хрень. Я сам себя едва слышал. — Мам, я буду учиться бесплатно. И подрабатывать на выходных по мере сил. Может, ты расщедришься и поможешь мне в первый месяц заплатить за комнату? Я попробую снять её совместно с кем-то. Самое странное — Соланж поверила. Выходило, что она совсем плохо знает единственного сына. Ну где я и где совместное проживание с новым абсолютно незнакомым человеком? До мозга костей я отличался от своих счастливых общительных сверстников. Понемногу ненавидел себя за это — например, сегодня. Может, я вообще не итальянец. Цыгане ловко подменили меня при возврате. — Ладно, Ла, я не против. Снимай квартиру. Ну спасибо. Для начала подходящую квартиру следовало найти. А куда мне с настроением самоубийцы её искать, куда подаваться? Прыгать в Арно с Понте-Веккьо или Понте-алле-Грацие не вариант. Мало того, что не утону — штраф за хулиганство выпишут. А тема денег уже больнее некуда. Итак, об аренде поблизости с Академией и речи быть не могло: центр города, мать меня просто выставит на улицу с такими запросами. И вместо добрых напутствий — засмеёт. Придётся уходить отсюда, как ни жаль, искать нищенские апартаменты где-то у чёрта на рогах, рассчитывать время на дорогу, запоминать транспортное расписание, хотя это не гарантия. Добираться автобусом хуже, чем брать велосипед. Господи, ещё велосипед надо купить. Или лучше арендовать? Отобью себе всю задницу. Но разве мне не надоело ныть и жаловаться? Оно того стоит.

* * *

У меня мало времени. Всегда не хватает на самое главное. Я поручил Руфусу найти любое койко-место, а сам укатил на срочный вызов. Ненавижу итальяшек. Что ни день — новые беспорядки. И зачем они только пустили в Евросоюз цыган? Воздух не нравится, небо не нравится, пальмы плохо пахнут и неправильно шелестят. Всего пять часов как расстался с Гонолулу, всего час как расстался с Пилотом и конкордом FS-11, а уже хочу сжечь тут всё от корней до кончиков волос. И хочу кофе — крепкий чёрный кофе без сахара, очищенный экстракт спалившего всё до угольков пожара, ровно как готовит Бэл в командировках. Забыть про Бэла. Не нужен кофе. Плеснуть рома. Алкоголь ненадолго веселит. Ложно согревает. Ложно бодрит. Тут я, впрочем, мало отличаюсь от людей, им бы понравилось об этом знать. Но придется опять хлебать жиденький эспрессо и тащиться в Галерею Уффици на встречу с заказчиком. Более попсового и переполненного иностранцами места он найти не мог. Только меня перехватили. — Сэр! Макаронник в полицейской форме, прекрасно, не правда ли? Чёрные брюки, красные лампасы, тьфу. Ещё и согнулся в подобострастном поклоне. Может, сразу бы закричал, что я из органов и веду международное расследование? Как будто я без него мало внимания привлекаю. — Я лейтенант карабинеров Сантис Эммануэль, пройдёмте в кафетерий тут неподалеку. Зачем? Выложи сразу, что происходит, но не тащи меня с деланной улыбкой за неудобный пластиковый стол и не заставляй садиться на ещё более неудобный пластиковый стул, мой тощий зад не переносит их. Заказал… конечно, я угадал — эспрессо. Травитесь сами этим говном, что ли. — Что у вас, Сантис? — я взял чашку за аляповато изогнутую ручку, понюхал содержимое и с омерзением поставил обратно. — Мы задержали кого-то из ваших людей, сэр. Он пришёл в музей Барджелло и распугал всех туристов. Пел песни, кричал, кому-то угрожал. Словом, вёл себя неадекватно. Его забрали мои ребята, сделали анализы. Инъекционный наркоман, с утра накачался крупной дозой спидбола². Ещё пачку порошка носил с собой, почти полкилограмма. На все вопросы бил себя по голове и твердил, что говорить будет только в вашем присутствии. Можете как-то прокомментировать? Какого хрена. Этот обдолбаный псих здесь?! Так, надо быстро придумать ему отмазку. — Сантис, ваше начальство заинтересовано в сотрудничестве с американским федеральным бюро или они на вчерашнем совете изволили шутки шутить? Задержание моего друга негативно скажется на ходе расследования, это понятно? Я должен провести операцию совместно с ним, и в эти самые минуты рыбка, что висела у нас на крючке, может сорваться, так как нам обоим срочно надо явиться в Уффици. Сейчас же. Отпустите его. — Не изволите ли сообщить нам хотя бы его имя? — Нет. — Для протокола! Любопытный смерд. Так ли позарез приспичило влезать в мои дела? Не выдам имя, выдам нечто получше. Лейтенант словно знал, что на самом деле я не придумываю отмазки. Говорю всегда правду. Но никого эта правда не спасает, только запутывает. — Серафим. Он серафим. Попрошу доставить его сюда немедленно, лейтенант. И верните стратегический запас вещества. — Что?! Сэр, это противозаконно! Кокаин и героин… — Я повторяю: верните ему пакет. Больше ничего я вам не уполномочен говорить. Ступайте.