Exciter

Я потратил двести евро и три недели — на риелтора и бесплодные поиски. До начала учёбы оставалось двенадцать дней. Надо было срочно что-то делать, придумывать, выкручиваться… Я записался бы в неудачники и не смог бы продолжить рисовать, если бы шанс выучиться на модельера сорвался и уплыл из-за какой-то досадной мелочи. И мелочью я называю не отсутствие доступного жилья или патологическую несговорчивость хозяев, а моё проклятое неумение пробудить в экстренный момент врождённый талант. Какой? Энергично жестикулировать, непрерывно жестикулировать, фонтанировать эмоциями, фонтанировать без угроз и прямых оскорблений, кричать скороговоркой, кричать погромче, театрально уходить, театрально возвращаться и в конце концов — уламывать самых стойких и неприступных. Талант договариваться и быть своим в доску, короче. У всех итальянцев он в крови. А у меня… чёртова Соланж с несмешными шутками! И чёртовы цыгане. Я почти поверил в несчастливую звезду. Я выгляжу чужаком, я веду себя как чужак. Тем не менее я продолжал нетерпеливо колесить и более-менее эмоционально уговаривать хозяев, заехал даже во Фьезоле, но быстро ретировался: это городишко для элит, а не рабочего класса, ничего мне там не светило, шансов меньше, чем во Флоренции. В границах Флоренции дела обстояли плохо: без рекомендаций или поручительства банка сдавать комнату ниже пятисот простому парню из провинции никто не захотел. Пятьсот, и баста. И недоверчивые взгляды в спину. И надоедливые перешептывания. Седло натёрло мне не задницу, а чего похуже, я без сожаления вернул велосипед Луке. Спасибо, что помог, друг, хоть скорее напортачил. Отныне выбираю автобус. Растратив последние сбережения, я отпустил агента по недвижимости и решил… плюнуть на всё, пожалуй. Я перегорел, я выдохся, хватит стараться и мельтешить. Пора принять поражение. С этой мыслью я доехал в центр и отправился выпить в «PerTre» — сравнительно бюджетное заведение, где, по слухам, не спрашивали возраст. Вот и меня не спросили, предоставив возможность как-то приятно спустить оставшиеся гроши и заглушить горечь бытия. От начала семестра меня отделяли две ночи и день. И я совсем не возражал провести их в алкогольном угаре и беспамятстве, только чтоб окончательно не погружаться в апатию. Но кто бы мне разрешил остаться в полном одиночестве? Мать утомляла текстовыми сообщениями, без устали спрашивала, когда вернусь, когда одумаюсь, и где меня вообще черти носят. В десятый раз напоминала, что в Ареццо меня с распростертыми объятьями ждёт технический колледж на родной Виа Фьорентино, искать жильё не пришлось бы, десять минут пешком от дома, и занятия там начинаются позже, в конце сентября. Похоже, Соланж верила, что количество однажды превратится в качество, однажды очень скоро, она убедит, а я сломаюсь. И выучусь на тракториста-механика. Но я же ни за что… не паду так низко. Я выключил в телефоне звук, понадеявшись, что матери скоро надоест сотрясать пустоту, заказал апероль, вина и пива, обрадовался бесплатному шоту в подарок и приступил — к антипразднованию своей жизни. Вскоре получил комплимент от дальнего столика, обитателей которого рассмотреть мешал густой сигаретный дым, они угощались тем же, что и я, и явно намеревались сделать меня втрое пьянее. Потом ко мне подсел тощий немолодой иностранец в очках, ни слова не понимавший по-итальянски, но мы мирно разделили с ним любовь к шотам, вину и аперолю. Я отдал ему непонравившееся пиво в обмен на красивый зеленый коктейль со льдом: как выяснилось, он брал его для подруги, что присоединилась к нам спустя полчасика, помоложе него, но шире, и тоже в очках. Они вдвоём что-то радостно и возбужденно лопотали, перебивая друг друга и тыкая в меня пальцами. Обменивались широченными улыбками. А я кивал и пил. Без возражений. И немножко улыбался в ответ. Хотя бы немым и захмелевшим я способен нравиться людям. Опустошил три стакана из пяти, когда мне позвонил Клайд. Он был чем-то ужасно недоволен. — Ла, это точно ты? Ты пьян?! Наверное, вышло некрасиво. Я бросил его в Ареццо. Он бросил меня во Флоренции. И хоть каждый из нас занимался делом, помогая мне, но занимались мы порознь. И предпочитали молчать о неудачах. А поскольку неудачи меня преследовали, и преследовали, и не отставали, мы молчали и не виделись с июля. Вот и выходило некрасиво. Словно мы поссорились. А теперь он спрашивал меня в духе полусердитой Соланж, не пил ли я. А почему нельзя? Если хочется. — Должен же я иногда расслабляться. Извини, Клайд, последний месяц выдался дерьмовым… — Я это от тебя уже три месяца подряд слышу! — …И не повышай на меня голос, я вино себе в глотку, а не в уши залил. — Дружище, ты бы лучше послушал. Повторяю с начала. Я нашёл тебе сожителя. — Ну и на кой он мне родился не пригодился, если квартиры нет? Вместе будем мотаться по городу и искать? Нет уж, спасибо, я достаточно порогов оббил. — Ла… — На какие шиши снимать? Когда искать?! Время вышло! — Просто заткнись и слушай! Ла Нуи, речь идёт о доме. О целом доме, усекаешь? В Италию хозяева приезжают редко, от случая к случаю, так что дом пустует круглый год. Поэтому они сдают его покомнатно или поэтажно разным бедолагам вроде тебя. Так вот… Ты ещё на линии? Раненько утром со мной связался Лука и сообщил, что к осени дом арендуют студенты твоей как раз таки Академии и мест почти не остаётся. Но в этот раз, ты не поверишь, зайчик, тебе повезло. Пентхауз оставался свободным по причине бешеной дороговизны, всё лето простаивал, да чего там лето — весь год как единый мёртвый сезон. Потому что брокер у них небольшого ума человек. Ну да чёрт с ним, не о брокере речь, уволен этот бесталанный брокер. Дело в руки взяло крутое международное агентство по недвижимости. — Клайд, ты можешь перейти к сути? Соланж истрепала моему сотовому аккумулятор, целый день без подзарядки, скоро сдохнет. — Продано! То есть виноват, волнуюсь, хотел как лучше, и лучше не торопи меня, а то всё перепутаю. Пентхауз не предназначен для продажи, он слишком дорогой, и он несчастливо пустовал, пока сегодня с утреца его не забрал какой-то богатенький американо. Но, Ла, там целых четыре комнаты, и любимчик дяди Сэма с удовольствием уступит тебе одну, он не жадный. Всего за триста долларов или двести евро, по кросс-курсу. Я дам тебе его номер, если согласишься, подумай… Несчастный и раздражённый, я думал лишь о том, что время вышло. Но когда оживленный трёп Клайда затих — время остановилось. И мне не нужно было верить. Я увидел. Я убедился. Когда бармен сплоховал, чрезмерно рисуясь перед красивой рыжей туристкой, зазевался и неуклюже выпустил из рук шейкер и полупустой бокал. А те — не упали на край деревянной стойки и затем на пол, а повисли в дымном воздухе. Они переворачивались. Но очень-очень медленно. А всё остальное вокруг, люди и предметы — застыли намертво. Я не застывал. То есть мои ощущения, мои обрывочные мысли, струились по мне, вверх и вниз, шок и изумление, изумление и шок. Я смотрел на веер бесцветных и цветных капель, красных и оранжевых, апельсиновый мартини, в который раз за вечер смешиваемый с тоником — и видел не капли, а стеклянные шарики, красиво разлетающиеся прочь от бармена, он пойман в ловушку времени с растопыренными руками и нелепо перекошенным лицом. Я смотрел и боялся. Не того, что упадут и разобьются капли. Разобьюсь я. Если сделаю вдох — или выдох. Если пошевелю головой влево — или вправо. Если соглашусь — или откажусь. Каждое действие превратилось в мазок густо-чёрной кистью — или в бездействие, пробел, лишенный краски. Всё — или «да», или «нет». Решение, которое нужно принять: да или нет? Элементарно же. Но время не могло остановиться просто так, потехи ради. О чем мне предлагали подумать на самом деле? Лука. Клайд. Без меня между собой они не общаются. И странно, что Лука впрягся помочь. Какой комар его укусил? Пожалею, если не спрошу по горячим следам. И ведь не спрошу. А потом будет уже всё равно. Пентхауз. Американец. Зачем ему сосед? Он не выдержит, я ни с кем не уживаюсь, даже родная мать меня ненавидит, а я ненавижу звать ее мамой. Хотя если у нас с незнакомцем будут целых две лишние комнаты, чтобы навсегда потеряться, забыть друг о друге, игнорировать и избегать… я справлюсь. И тогда плевать, как справится он. Моя гордость и моё нищенство. Комната за двести — подарок фортуны, если Соланж не обманет и даст мне сотню в долг. И больше я никогда ничего не попрошу, клянусь. До уплаты бармену в моём кармане завалялись последние двести девятнадцать евро. Надеюсь, тут не грабительские чаевые — мне ведь жить на эти гроши ближайшие два месяца и учиться в Академии. Уже раскаиваюсь за порыв напиться и спустить всё за один вечер. Так по-дурацки поддаться слабости… И время снова пошло. Слова выговаривались ясно и твёрдо. — Давай! Чего тут думать? Злополучный бокал с тоником упал на стойку, но не разбился, шейкер полетел на пол — и тоже не разбился, он же металлический, только мартини расплескал целую лужу и покатился в зал. Там одобрительно загудели, требуя больше зрелищ. А я задышал с облегчением: — Слушай, а далеко от альма-матер? — В двух шагах, — даже через телефон было слышно, что Клайд ухмыльнулся: доволен, выручил меня, буду ему по гроб должен, а как же. — Пришлю тебе адрес и контакты в SMS, ты ведь так пьян, что не запишешь под диктовку. Всё, Ла, отбой. Найди, пожалуйста, дорогу домой, иначе Соланж меня засолит и закрутит в банки.

* * *

Пока лейтенант возился с бюрократическими препонами в своём управлении, громко ругаясь в наручную рацию с частым применением оборотов “che cazzo fai” и “tutte puttanate”¹, я влез в пузырь искусственной тишины и почитал вчерашние донесения бригадиров. Недельный отчёт Урсулы готов не был, перед отлётом я подписал пустые бланки задним числом. Когда-то в суматохе второго призыва я внушил, что доверяю ей, и с тех пор она готова в лепёшку расшибиться, оправдывая столь редкий дар. Отчёты постоянно пишутся с опозданием в силу специфики данных, зато они похожи на произведения искусства. Я не доверяю. Ни Урсуле, ни кому бы то ни было из смертных. Но когда говорю уклончиво и подключаю к мимическим мышцам вокруг своего рта деятельное карбоновое солнце — каждый слышит то, что хочет, довольно быстро впадая в эйфорию. «Курт-Криспейн, жалоба на куратора». В очередной раз надеюсь, что Маас трахнул стажёра. И в очередной раз Маас его накурил до голодных спазмов, а потом закормил до рвоты, копчёным мясом и шоколадными батончиками с солёным арахисом. И хоть это тоже своеобразный полигон, проверка на крепость желудочного сока, умение вовремя остановиться или сразу сказать «нет», сексом им не помешало бы заняться. Птенец никак не вылезет из гнезда девственников. Но брать на контроль рано, возвращаю в канцелярию. «Ланцелот, на спор угнанный подъёмный кран». Сто баллов за оригинальность, и половину сразу снимаю за то, что Лэнс не довёл дело до конца. Кран вернули на стройплощадку, так и не покатавшись, а куратор — быть им внезапно вызвался Эмиль — прописал в качестве наказания два месяца стажировки крановщиком на полный рабочий день. Снял птенца с тренировочных полигонов ELSSAD (естественно, с работой их невозможно совмещать), но не снял с реального, экзаменационного. Моё ледяное сердце от гордости сократилось один раз. Одобряю. Разрешаю. «Винсент Стюарт, рапорт об отселении». И приписка рукой Урсулы на оранжевом стикере: «Вы этого не видели, шеф, пожалуйста, верните без резолюции, мальчик одумается». Хорошо, я, предположим, не видел. А почитать — почитал. Руки — отдельно, глаза — отдельно, мозги — вообще где-то в конкорде оставил, Рауль потом найдёт и бандеролью вышлет. Трудно забыть, что это я сам уговаривал Бэла стать куратором, вылезти из шкафа и помахать косой на поле цветущего молодняка. Но когда дошёл до его имени в несуразном контексте, глаза машинально напряглись, вчитываясь. Винсент боится интимной близости, самой важной из них: в градациях интимности по шкале от десяти (стояния под дождём в чьих-то объятьях с непокрытой головой) до одного (лежания в стогу сена после, закурив и не спросив имени) он не справился даже на троечку. Винсент отвергает южный полюс личности Бэла, не замечает имплант, торчащий на добрый миллиметр из кожи, мучается, но не делится кошмарами, разговаривает односложно, шарахается от коллег, а боязнь опозориться блокирует его блестящие стратегические навыки. И Винсент убегает обратно в стажёрское общежитие, лишь бы не спать на моём лучшем бойце. Просит об этом в таких выражениях, словно был унижен, обесчещен, оплеван и что-нибудь ещё по списку, как можно более мучительное и обидное. Слабо подключившийся в чтение Ангел выдавил мне на язык половинку лимона «для усиления эффекта», чтобы как всегда безбожно повеселиться от кривизны моей улыбки. Винсент — идиот. Но если Урсула ручается, то с Урсулы и спрошу. Со скрипом соглашусь, что птенец поумнеет. Срока у него до октября. Закрывая ноутбук, как назло, зацепился за медицинский столбец цифр. Недобор по массе. И снова здравствуй, Винсент. Полгода назад вписался в норматив вплотную по нижней границе, а теперь обнаглел и пересек её. Хочет вылететь в прямом смысле, через форточку. Ладно. Я же обещал. На сегодня глаза отвожу. Ради Бэла. Если стажёр уложит на экзамене троих, то четвёртой могилы не будет. — Сэр! Я вспорол пузырь тишины, чтобы мысли Сантиса, переозвученные голосом, не превратились в бульканье. — Вы готовы привезти мне серафима? — Нет, но я готов везти к нему вас, мистер Инститорис. С меня довольно странностей. В базе Интерпола мы вашего коллегу не обнаружили, когда искали по фотографии. В двух базах — агентов и преступников. Но вы ведь и не обещали, что он зарегистрирован именно там. А если засекречен, то настолько, чтоб не реагировать на приводы за хулиганское поведение. И вы опять не комментируете, ну естественно. Хотите дальше рассказ? Отпечатки его пальцев под сканером исчезают, то есть не оцифровываются, мои ребята пятнадцать раз попробовали — не получается, чуть не рехнулись. Поэтому даже если хотелось — дела не пришить. Но не очень-то хотелось… после беглого знакомства с вами. В общем, молодчика освободили, вежливо попросили на выход и снабдили на прощание новым порошком: тот первоначальный пакет спидбола, уж простите, был оперативно уничтожен. К сожалению, подарок не помог: ваш громогласный коллега чрезвычайно обиделся и отказывается покидать управление, а насильно сдвинуть с места мы такую… м, махину не можем. То есть мои лучшие парни попытались, и заверяю, с должным усердием. По изменившемуся выражению вашего лица понимаю, не нужно говорить, что из этого вышло. Вы заранее знали, что чёрта лысого мы поимеем и помоями утрёмся. Впредь хотя бы сверкните ксивой, ну так же нельзя, я не могу работать с тайными интервентами, если вы не подкинете хоть намёк. — Ближе к теме, Сантис. — Похоже, вы единолично владеете пультом от упрямых яиц вашего напарника. — И? Я скользнул пальцем по уцелевшей стенке пузыря, он пластмассово заскрипел и прогнулся, и не факт, что только в моём воображении, но для лейтенанта я просто прорисовал по воздуху дугу вверх. — Умоляю, заберите его сами, пока он не разнёс карабинерию. Ну вот и славно. Ну вот и наконец-то. Я поспорил с Энджи, придётся ли серафим по нраву горячим итальяшкам, или даже для них он — перебор и катастрофа в обтягивающих шортах. — Где вы припарковали свои колёса? — За углом. — Едем, Эммануэль.