Exciter

В управлении карабинерии царил хорошо знакомый мне хаос: начисто сорванные с петель двери (начиная с входных); артистично переломанные столы и стулья (с обязательно оторванными и засунутыми куда попало ножками, три из четырех); раскрытые настежь камеры временного задержания (узники которых, однако, не разбежались, обрадованные свободе, а валялись кто где, поодиночке и кучками вповалку, вгашенные намертво); воздух, спёртый, несмотря на обилие разбитых окон, и напоенный резким ароматом пейотля, мухоморов и свежеобжаренной плоти. Немногочисленные итальянские полисмены, сохранившие подобие рассудка и трезвой памяти, не могли говорить, их мутные покрасневшие глаза лишь выразили страх при виде лейтенанта. Один такой бедолага, рослый, не выпускавший из рук телефон-автомат, вырванный с мясом из стены, показал нам носом и подбородком на улицу. Мы вышли. Эммануэль разил мрачняком как грозовая туча, я же тонул в тщательно сокрытом от всех болоте смеха. Дезерэтт в своем репертуаре: навеселился с несчастными очумевшими копами и свалил. И где его теперь искать? Не подключая национальную гвардию. Но лейтенант был опытным командиром, хорошо читал телодвижения и лица, безупречно разбирался в мимике своих подчиненных, медленно завоевывал тень моего уважения и уверенно пригласил меня пересечь улицу. Напротив карабинерии размещалась скромная траттория, очевидно, служившая излюбленным местом сбора для чёрных мундиров, и поесть, и посплетничать. Следов разгрома я не заметил, зато заметил в урне с мусором целую батарею упаковок из-под триазолама. Внутри кафешки лейтенанта встретили его покрытые синяками, но адекватные вояки, целых четверо уцелевших и доложивших, что накачали «угрозу» снотворным под завязку. Положили спать в уборной. И пятого оставили охранять. Никто из них не выглядел победно счастливым, включая Эммануэля, хотя я бы в их честь заказал салют. Было трудно до чертиков, о, я не сомневаюсь. И стало бы конкретно невыносимо и невозможно плохо, если бы они узнали, что победа не победа вовсе. Дэз не дался бы, не подпустил карабинеров с запихиванием себе в рот сотни таблеток, если бы забавы с местным криминалом ему к тому моменту не наскучили. Решил отдохнуть в ожидании меня, прилег по-простецки буйной головой на пол, убивая время. Прелестно. Только к смеху моему больному начинает потихоньку примешиваться бешенство. Как они собираются будить мне серафима, если не проткнут его бронированную кожу обычной иглой, не порежут ножом и не прострелят пулей? Решил не лезть в чужие головы, оседлал барный стул, заказал местный подвид граппы и цедил её, вонючую, из широкого стакана, методично уничтожая останки нравственности в тучной пожилой хозяйке траттории. Синьоре шестьдесят семь лет, между прочим. Я криво улыбнулся искре отвращения, проскочившей между мной и моим светочем. Энджи, мне же глубоко насрать на их возраст. Если я не собираюсь трогать их руками. Или зубами — за медленно пульсирующие шеи. Хотя голод… голод. Иногда я индуцирую его сам. Иногда всё чаще. И не сам. По-моему, в этом повинен Дэз. Сто первый повод на него позлиться. Убрать очки. Поджечь стакан. Поджечь несчастную старуху и её модное в шестидесятых годах прошлого века ситцевое платье на бретелях… Когда Сантис привёл мне под конвоем краснопёрого наркомана, я уже взял себя в руки, надел очки и даже принял ледяной вид. Было очень большое искушение прикинуться, что мы с ним вообще не знакомы, но встрёпанные волосы серафима и его ненормально расширенные зрачки заставили меня моментально передумать. — Благодарю вас, Эммануэль, — процедил я сквозь зубы и схватил бледного красавца за плечо, рванув ближе к себе. Его руки были заломлены назад и закованы в наручники — как оказалось. Поэтому неудивительно, что он, качнувшись, упал на меня. Стоит также упомянуть, что я легче него¹ и меньше ростом. Было довольно больно очутиться на полу, придавленным. А он ещё хрипло дышал в лицо и не торопился вставать, скотина такая… — Может, вы нам поможете? Грозы и тучи сгинули, нет и в помине, лейтенант карабинеров давится от смеха, пытаясь, впрочем, сохранить лицо при подчинённых. И всё-таки выполняет мою просьбу. — Разрешите откланяться? — Да пожалуйста, валите, — я отряхнул спину от пыли и зло посмотрел на серафима. — Только ключи от наручников оставьте мне, синьор. Расстегнул немудрёные кандалы и освободил его. Мы наконец-то одни, завернули обратно в уборную, и я с полным правом могу надавать этому извечно укуренному идиоту по морде. Могу, но не бью, потому что он уже благополучно запустил руки под мою одежду и… — Ди, — целует. Как всегда, взасос. Как всегда, не спеша отпускать. И как всегда — мне не хочется его прерывать, несмотря на всё недовольство. — Я думал, ты оставишь меня ночевать в каталажке. — Да вот следовало бы хоть раз плюнуть и бросить тебя на произвол судьбы, — я поправил рубашку, но он всё равно полез под неё опять. Каков лицемер, а. И в то же время — сама невинность. Можно подумать, ночь в компании итальянцев ему бы не понравилась. Если только он капризно не жаждал другой компании. И от наручников тоже мог освободиться, разломать в два счёта или превратить в браслеты-нитки, унизанные конфетами. Но предпочёл свалять дурака и прилюдно подмять меня под себя. Возбужденный экстримом, высочайшим риском, что я разозлюсь по-настоящему и зарежу его прям там на полу, не вставая. Псих. — Какого чёрта ты полетел за мной в Италию? Сидел бы в офисе, трескал шоколадные батончики и заедал наркотой, пока я разгребаю дерьмо, насранное моим предшественником. Ты знаешь, что мы уже опоздали? — Уффици закрывается в десять вечера, а наш клиент будет ждать тебя на террасе до посинения, — серафим улыбается, очень довольный, и припадает к моей шее. Хоть он и поганец, но он прав. — Выйдем отсюда, пока Сантис не подумал, что я вторично на тебя упал, но уже с вполне конкретной целью? Мы поспешно покинули уборную кафетерия, пятёрка карабинеров проводила нас не слишком дружелюбными взглядами, но что поделаешь. Такая у меня работа, и такой ужасный напарник. Добрались до музея без приключений: серафим ожидал вопросов и головомойки, но я, как обычно, играю в глухонемого киллера. Сейчас не время, меня волнует заказ, так что разберусь с краснопёрым попозже, на досуге. Надеюсь, Руфус нашёл место, где можно будет вздремнуть.

* * *

— Как я выгляжу, Ла? — Как вандал, собравшийся на пир к Цезарю, — я прыснул, не в силах сдержаться. Клайд в сером костюме в тонкую полоску, в огромных ботинках со стальными шипами по периметру платформы, с десятком различных колец и штанг на лице, и конечно, ирокез… — Ладно, сойдёт. Только никому не говори, куда поехал и с кем, немедленно разболтают Соланж, и тогда ремня мне не миновать. — Она бьёт тебя? — в его глазах мелькнуло волнение, а я невольно ощутил удовольствие. Неужели переживает за меня? — Это шутка, Клайд. Я просто терпеть не могу, когда она капает на мозг, в двести пятьдесят пятый раз рассказывая, почему я не должен с тобой видеться. — И почему же? Потому что я бледный и худосочный обладатель болезненной красоты, передающейся по наследству вместе с гемофилией, мигренью и прочими прелестями жизни благодаря вступающим между собой в брак родственникам. Не то чтобы я сам считал себя аристократом, но мать частенько любила повторять, что я не должен якшаться с кем попало. И дело каждый раз не только в Клайде. Но я по-прежнему не должен признаваться в этом, чтобы не обижать… да что там, чтоб не потерять его. — Потому что я тебя люблю. Больше, чем её. И её это бесит. Почти правду сказал. Выдержал его недоверчивый взгляд из-под насупленных бровей. Клайд ничего больше не спросил, и мы просто сели в автобус. Через два часа будем во Флоренции, а через три — назначена встреча с богатым американцем. Хорошо бы не опоздать.

* * *

Кафе на террасе музея было ещё гаже и отвратнее забегаловки, где я сидел с Сантисом тремя часами ранее. Напиток, который нам подали, стыдно было назвать кофе, за салат безбожно содрали втридорога. А вид на палаццо Веккьо, восхитивший серафима, непробиваемого робота вроде меня заставил только недоуменно скривить губы и выбрать столик подальше — от панорамы и от толпы галдящих там обезьян-туристов. Я подал условный сигнал — снял наручные часы и положил рядом с солонкой. Из-за соседнего столика тут же поднялся мужчина и подошёл к нам. Кепка, надвинутая на глаза, как бы должна была помочь ему остаться неузнанным. Боюсь, мои губы снова кривятся. — Добрый вечер, синьоры, — он попытался приветливо улыбнуться, но я бросил на него один ледяной взгляд, и мы сразу перешли к делу. — Один нехороший человек увёл у меня жену. Вроде бы личная проблема, но мы были друзьями, и он пообещал меня убить. И тут стоило бы просто обратиться в полицию, но он там как раз работает. И всё равно бы я решил эту проблему без постороннего вмешательства, но я торгую не совсем чистым товаром, и мой бывший друг решил меня прижать, отрубив каналы поставки. Всё ещё не конец света, да? Но мы занимались торговлей вместе, а тут он решил завязать с прошлыми делами, а меня — подставить. За мной неделю ведётся слежка, в доме побывали ищейки, украли из сейфа кое-что не важное, а чтобы выяснить, где я храню важное, разбросали всюду миниатюрные камеры и передатчики. Несколько я нашёл, но очень хотелось бы найти их все, прежде чем мне придётся лезть в тайник и доставать оставшийся товар на продажу. Сделка послезавтра, я сдам вам продавца и сам сдамся, если вы избавите меня от сомнительного удовольствия проснуться поутру с килограммом свинца в брюхе. — Имя? — Джованни Грассо. Известен по прозвищу… — Пианист, — серафим удивил меня осведомлённостью. Сжал его пальцы под столом, требуя молчания. Говорю сейчас я. — Товар? — Металл, — клиент замялся, — дорогой. Радиоактивный… — Осмий-187? — опять Дэз влез. Сжал его руку сильнее, но абсолютно зря, мой чёртов наркоман откровенно наслаждается болью. — Нет, не осмий. Вам принципиально нужно знать? — Не принципиально, — естественно, потому что серафим получил от меня долгожданную отмашку заползти на пару секунд в голову итальянца и самостоятельно выяснить, какой металл, какие условия и другие существенные детали. — Цена? — Товара или… — Во сколько ценишь свою задницу? — Ох, конечно, — он торопливо достал из кармана органайзер и ручку, набросал пятизначную сумму и показал нам. Мало. — Не пойдёт, — я поднялся. — Погодите! — он вмиг почеркал всё и написал другое число. Шестизначное. Я внимательно посмотрел на серафима — пусть решит за нас обоих, браться или нет. Я спать хочу. — Домой не ходи, найди хостел или дешёвый мотель, синьор Инститорис навестит тебя в полночь, предоставит дальнейшие указания, сводящие к минимуму твое участие, и заберет аванс. Не вздумай морозиться или сочинять отмазки вроде закрывшегося банка и предлагать чеки, он работает только за наличные. И если он сказал «да» — поздно идти на попятный. — Но синьор не сказал «да»! — испуганно заметил итальянец. — Да, — я направился к выходу. Серафим догонял вприпрыжку, размахивая моими часами, благополучно оставленными у солонки, чуть опять не сбил с ног и ввалился в лифт. — Дезерэтт, — прошло три месяца с нашей ссоры, и я наконец назвал его по имени, — ты невыносим. — Я знаю, — он прижал меня к стене, горячий язык коснулся уха, и я почему-то вспомнил, как он пробивал мне там три дырки. Медленно протягивал вольфрамовую иглу и ловил капли крови из прокола, они не успевали попасть на плечо и запачкать рубашку. Ловил вот этим самым языком. — Прости меня. — Прощу. Но ты должен будешь вернуться в Лос-Анджелес. Завтра же. — А сегодня?.. — Постарайся не мешать мне спать, — я ткнул в него телефоном и прикрыл глаза. Пусть звонит Руфусу и выясняет, куда ехать, сегодня я не могу и не хочу больше ни с кем разговаривать.