Exciter

— Ла, который час? — бодрый голос Соланж предвещает мне ночь упрёков и нотаций. Может быть, удастся подсократить экзекуцию: я под небольшим градусом и большим впечатлением от хитрого фокуса, который вытворили мои захмелевшие мозги. Всё вместе придаёт смелости. — Мам, мне почти семнадцать лет… — Который час, Ла Нуи?! — Три. Три часа пополуночи. Я могу пройти в свою комнату? — На чём ты добрался в Ареццо? — На попутке. — Какая попутка, Ла? Сын, я не понимаю, — бледная, взлохмаченная, в одной ночной рубашке, она потащила меня из полутёмной прихожей на кухню, где включила свет и торжественно объявила: — От тебя пахнет спиртным! — У меня всё в порядке. Я нашёл себе приличную комнату, завтра позвоню и договорюсь с хозяином, чтоб подписать договор и внести аванс. А сегодня выпил немного для закрепления успеха. Мам, я ведь не лгу! Вот номер телефона, видишь? Я сделал всё как надо, Клайд мне помог. — Клайд? Я ведь просила тебя не общаться со скинхэдами! — Мама, ты постоянно путаешь. Скинхэды — это лысые неонацисты, а Клайд… Он неформал, кибергот. — Ах, конечно, это всё меняет! — она нетерпимо закатила глаза. Сейчас заведёт любимую шарманку. — У него зелёные волосы и железки по всему телу, он похож на пациента наркологического диспансера, мелкого хулигана и извращенца из немецкого порно. — Мама! Клайд не имеет никакого отношения к BDSM и сантехником тоже не работает. — Довольно, слышать о нём больше не желаю! Ты с ним пил? — Нет! Один. — Час от часу не легче, — Соланж всплакнула, но я давно привык не поддаваться её женским штучкам. К счастью, слёзы — финал представления, меня наконец-то оставят в покое. — Ложись спать, Ла. Я разбужу тебя в восемь, и если ты сразу не поднимешься… Поднимусь, если не просплю. Поживился гаспачо, оставленным для меня в стеклянной миске на кухонном окне. Суп нагрелся, но всё равно был вкусным, да и я не привереда. Но если бы мать убрала его в холодильник, я бы лег спать голодным: не полез бы искать еду на полках, боясь перепутать свой ужин с чем-то нехорошим, что она могла принести с работы. Соланж устроилась на станции переливания крови в Монтеварки — очевидно, не без помощи синьора Молиньо, который эту станцию возглавлял. Мать пошла туда, едва мне минуло три года, и трудилась до сих пор. Хотя ее профессия помогла мне не бояться в детстве врачей и уколов, вид самой крови неизменно вызывал отвращение. Я вылакал с жадностью целый графин газированной воды: то ли раннее похмелье накатывало, то ли гаспачо оказался немного пересоленным. Свалился на постель, немытый, булькая. Ну и денёк. А завтрашний — уже сегодняшний — обещал не сбавлять оборотов. До восхода солнца оставался один час, до моего пробуждения — три… Я проспал, разумеется, проспал. Утром во Флоренцию отъезжал мой автобус, но я проснулся только в полдень, мать давно ушла на работу (точнее, её должен был увезти синьор Молиньо на своём Альфа-Ромео), а неисправный будильник валялся под кроватью. Хорошо, что американский юрист согласился с нашей доброй традицией не назначать важные встречи до обеда. Ведь мне еще предстояло побороть неисправный смеситель в душевой кабине, закоченеть, обжечься, доесть за неимением альтернатив гаспачо и долго избавляться от запаха чеснока изо рта. Закончив с этим кошмаром, я постарался одеться как можно быстрее и за неимением других вариантов (железнодорожное сообщение полгода как отсутствовало из-за масштабной реконструкции, а следующий автобус отправлялся в 16:00) пошёл искать друга. Нашёл там же, где и всегда — на полуразрушенной электростанции за городом. — Привет, соня, — с упрёком в тихом голосе поздоровался Клайд и не ответил на моё рукопожатие. Я сел рядом с ним на старый треснувший генератор и обнял за плечи. Он смотрел в сторону. — Вечером звонила Соланж. И всё-таки засолила меня на зиму вместе с огурцами. — Забей, а? — я погладил его шею и переместился чуть выше, сосредоточенно ощупывая пальцами ирокез, твёрдый и скользкий, как пластик. — Поедешь со мной смотреть дом и комнату? — Сам, что ли, не справишься? Ла, — он убрал мою руку, — я же просил. — О чём? — Не раз и не два просил. Не трогай меня. — Но ни разу не объяснил почему. Клайд молча потягивает пиво из бутылки. Понятно, что и в этот раз ничего не скажет. Хотя… — У тебя есть девчонка? — Нет, — он удивлённо вскинул брови, а свежий пирсинг на переносице, видимо, не рассчитан был на такую резкую мимику. Клайд невольно поморщился, а с двух концов металлической штанги, где крепились шарики, выступила кровь. Я тянусь поближе, чтобы… что? Рассмотреть получше, как ему больно? Вытошнить? Но, потянувшись, я прижимаю к его воспалённым щекам свои ладони и слизываю… На языке вместе с кровью остаётся привкус железа. Я вытерплю, я даже проглочу. Ведь это его кровь. Не знаю, почему это так важно. Но важно. Клайд сидит с закрытыми глазами. — Я бы многое отдал, чтобы понять тебя, Ла Нуи. Я сидел не двигаясь и напряжённо рассматривал его лоб, испещрённый шрамами от неудачных попыток вырезать ножом какой-то известный одному Клайду рисунок. Не тошнило. Хотя во рту чувствовалась одна лишь кровь. — Я бы тоже. Чтобы понять тебя. Знаешь, почему у тебя нет девушки? Потому что крашеные образины, пробившие железками все мыслимые и немыслимые части тела, тебя не привлекают. Они пьют даже больше, чем ты, выставляют напоказ сиськи, сквернословят и ржут над плоскими шутками, такими же плоскими, как их мозги. А нормальные девушки от тебя шарахаются. Или просто не обращают внимания. — Хорошо. Ну а ты? — Клайд трогает влажный след, оставшийся после моего языка, хмурит брови, но уже не морщится. Кровь перестала выступать. — Девственник? Может, любишь виртуальный секс? Почему никого к себе не подпускаешь? Я — пугало огородное, но ты-то нет! Знаешь ли, все мокрые щёлки нашей школы хотели тебя на выпускном балу. Включая преподавательский состав. — Что за похабщина, — смех не получается сдержать, я хихикаю ему в лицо, а он даже не отстраняется, что странно. — Губы у тебя девчачьи, Ла. — А на тебе вообще бывали девчачьи губы, чтоб сравнить? Он поперхнулся, а я продолжил хохотать, так сильно, что упал на спину. Лежал, наверно, с минуту, трясясь от смеха, а потом Клайд на меня накинулся. Прыгнул сверху и придавил собой. — Прекрати, — процедил он сквозь зубы, хотя я и так уже перестал улыбаться, озадаченный его реакцией. — Неужели до тебя не доходит? Хоть бы спросил у кого-нибудь, как выглядишь со стороны. Как ВСЁ выглядит со стороны. — Что? Что такое?! Я ничего плохого тебе не сделал. Клайд, пусти. — Ты знаешь, что я однажды чуть не переспал с девушкой? Дело было в шляпе, но я… Мне следовало подпоить её ещё чуть-чуть. Она сбежала, испуганная, потому что… — Ты изнасиловать её пытался, что ли? — Нет. Всё было отлично, она трещала без умолку, я кивал, подливал вина и лапал ее за жопу, мы добрались до койки, но когда она расстегнула мои брюки и стащила трусы… — Огромный? — Нет. — Слишком маленький?! — Да нет же! Ла, ну ты же умный парень, знаешь меня с детства. — Извини, я не могу представить, что такого ужасного она могла найти у тебя в штанах, — я недоуменно посмотрел, как Клайд тычет пальцем на свою переносицу, и внезапно догадался. — Принц Альберт?! Ты сделал пирсинг даже там, santo cielo… Давно? И зачем? — В двух местах. Год назад и полгода. Не знаю. Мне нравились ощущения болезненные. Везде. И там тоже. Существует ведь где-то хоть одна сумасшедшая, которой нравится это так же, как и мне! Почему я должен отказывать себе в удовольствии? — А ты не думал, что у неё будет, м-м… определенный дискомфорт из-за твоих металлических прихотей? — Но это будет моя девушка! У нас всё получится, я уверен, — Клайд отпустил меня и сел обратно, однако я не спешил вставать, изучая облезлый потолок электростанции сквозь неплотно прижатые веки. Или только делая вид, что изучаю. — Ла? — А? — Ты в порядке? Сложный вопрос. Можно честно сказать другу, что я рисую сейчас в воображении его член — такой уродливый, красный и мясистый (а в половых органах маловато красоты, ну чего тут таить, пусть не обижается), с двумя металлическими штангами… страшно подумать где. Как именно они продеты в плоть? Нет, я из чистого любопытства представляю, но если признаюсь, он не поверит. Так что… — Едешь со мной во Флоренцию? — Да, раз ты хочешь. — Тогда пошли, переоденешься хоть в нормальную одежду. Панк недорезанный. Но этого я никогда не добавляю вслух. Цепляюсь Клайду за плечо, и он уносит меня с электростанции. В жизни не возразил, не отказался меня вот так таскать. Шёл спокойно, допивая пиво большими глотками, я висел на его спине, поверх потрепанного рюкзака, и продолжал думать про пирсинг и член. Если бы мне хватило наглости попросить его показать… то затем, возможно, хватило бы наглости нарисовать. Конечно, он откажется позировать. Обзовет меня нехорошими словами и убежит. Но я заставлю себя запомнить каждый горбик, морщинку и складочку. Запомню лучше, чем мой собственный член. Зачем? Понятия не имею. Но его необъяснимо гадкие вкусы, его телесные девиации будят во мне какого-то особо отчаянного, готового на всё художника.

* * *

Урсула прислала отчёт. На северном атолле Куре-Кохики заметили левые приборы, установленные не нашими спецами с Гранитных этажей. Дистанционного управления и слежки в прямом эфире не было, никаких радиомаячков, лишь непрерывная запись на объемистый флэш-носитель. До обнаружения (титул лучшей ищейки оспаривают Митчелл и Аякс) кто-то успел заснять недельные приготовления на атолле к полигону. Не бог весть какие разведданные, но серийные номера наших андроидов запечатлены, как и их организационные способности и развитый интеллект в целом. Пришлось оставить все жучки в сохранности, чтобы узнать, кто за ними прилетит или приплывёт. Склоняюсь ко второму. Небо над головой мы изучили и охраняем куда лучше, чем океанские воды. Хотя по негласной договоренности последний титан обещал докладывать мне обо всех подозрительных шевелениях на своих просторах (и мне приятно думать о таком мощном союзнике), но белый парусник с парой счастливых кретинов в купальных трусах Океан упустит, не догадываясь, что они вовсе не кретины, а шпионы. Ладно. Читаю дальше. Атолл оцеплен дронами, замаскированными под тёмных крачек, и заминирован. Решение принимал и приказы отдавал Веселый Гот. Неплохо. Хвалить в лоб его нельзя, павлином раздуется, но намекнуть на грамотное и фактически гениальное распределение взрывчатки по бугристой береговой линии с минимальными разрушениями для кораллов — надо. Поручил Урсуле придумать подходящий поощрительный приз. В остальном подготовка идёт своим чередом. Каи и Хаммер заняты диверсией по лишению продовольствия. Идея оставить всех голодными и добывать пищу в полевых условиях с первых лет отряда стала завсегдатаем, карикатурой и пост-иронией выездных полигонов. Опять ее вынесли на обсуждение, опять обсмеяли. Но не отвергли. Понравилось всем бойцам — кроме Кукумбера. Опасаться милашке-вегетарианцу нечего, голосования не случится: я внедрил им технократию, как и везде по Хайер-билдинг. Окончательно, быть голодовке или не быть, сообщит Рауль, как обладатель самого высокого IQ (а не за выдающиеся заслуги в области пилотирования и починки вертолётов, как думают некоторые). Напишет мне рапорт через день-два. Я знаю, что он предложит. Беспокоюсь, что у него также самая высокая тяга к алкоголю. В этом оборотни возмутительно похожи на людей: иметь остро заточенные мозги слишком грустно и опасно, то и дело хочется их притупить. Урсула, как всегда, сопроводила письмо полушутливой просьбой не карать никого до того, как копию отчёта прочитает Энджи, и любимым вопросом, когда ж я уйду в сто раз заслуженный отпуск. Никогда. Представив себя вне работы, увидел, что не прекратил бы думать ни об атолле, ни о Рауле. Но, может быть, я плохо старался — и представлять, и прекращать. Хэлл, предвосхищая мою реакцию, прислал отдельную электронную депешу с заверением, что без проблем контролирует пьяные пристрастия Пилота. В нагрузку показал двухмесячную статистику анализов крови на наркотики. Маас бессменно лидирует с конца. Метаболизм пустынных зебр поразителен, перерабатывает и уничтожает гашиш в печени полным циклом за восемнадцать минут. А самые уязвимые у меня почему-то саблезубые кошки. Почему — поручил узнать команде Хэлла в лаборатории t1. Уже подозреваю, что всё из-за фатальной архаичности генов, ведь на Земле род саблезубых вымер в плейстоцене. Больше не буду брать их в отряд. Может, и не понадобится больше расширять отряд. Прекратим слать повестки, народ каждую весну будоражить… — Приехали, сэр, — лейтенант, решив, что я задремал, вознамерился потрогать меня за плечо. Я автоматически уклонился, поворачиваясь от него на семьдесят градусов в сагиттальной плоскости и выгибаясь над автомобильным сидением под… девятью разными трудно просчитываемыми углами. Меня никогда не заботило, что за позу я при этом принимаю и с какой быстротой двигаюсь. Я был готов отразить его влезание в мой пузырь, как отражают удар. Чему он немало удивился. — Perbacco!¹ Легче, легче. А вы шустрый… — «и волнующе агрессивный», договорили за Сантиса расширившиеся зрачки и подброшенный вверх пульс. — Я думал, вы спите. Ну конечно, я же бесконечно удобно под ремнем безопасности разваливался, голову откидывал. Дышал². И не с телефона или ноутбука донесения читал, а с проекторного экрана в оправе моих новых тёмных очков. Поехал с ними в поля эксперимента и забавы ради, выбрав на замену стандартных переговорных устройств и любимого наушника-волоска, который без геморройной донастройки не функционирует за пределами Хайер-билдинг. Геморрой в теории устраняется Ксавьером, но за непомерную цену, имя которой — Энджи. Хилый еврей почище любого призывного дьявола готов на всё в обмен на мою душу, которую уже я отдавать не готов. А потому — глаза в обмен на уши. И без зазрения совести заново переписанный под меня протокол безопасности. Обычно мне хватает слушать, а не смотреть, чтобы знать всё. И слушать нравится больше, чем смотреть. Я ведь и так вижу дрянь, недоступную обычному зрению, раздражающую и отвлекающую. Вдоволь дряни каждый день. Кучи дряни. Слишком много дряни. Например, лейтенант — тщательно замешанное тесто, которое я хочу не хочу, но ставлю в теплый угол, где оно поднимется. Созреет и приготовится принять круглую раболепную форму. Любую форму, которую ему придам я. Его бедренная артерия светится, бьется и ветвится, обогащая мои глаза новыми оттенками. Он не алчет меня скучно, низко и похабно, но погрязает в любопытстве, в желании узнать обо мне что-нибудь. Ночь спать не будет, презрев домашние обязанности и копаясь в даркнете. Рано или поздно наткнется на материалы об ELSSAD. Моих фотографий не встретит, но найдёт бойцов в скандальных репортажах. Веселого Гота — обязательно. И Рауля — почти наверняка. А затем промолчит, переваривая что-то по-своему, по-человечески, позволив мне дальше утопать правым глазом в цветном широкоугольном экране. Проекция толщиной в триста тринадцать молекул отделила меня от загаженной реальности. Но каких прочных и надежных молекул. В моём распоряжении весь интернет, корпоративный почтовый сервер, пресс-служба ELSSAD, аэрофотоснимки Мэйва, где он на спор заснял дюжину секретных объектов ВМС США в Тихом океане (и обещал раз в месяц пополнять коллекцию). Даже порномультики, присланные неугомонным Дэзом, я, вероятно, удалю не все и не сразу. А когда решу, нравится ли мне наслаждаться в отрицании объективного мира больше, чем в ненависти, отправлю заказ на вторую пару. Или Хэлл сам догадается. В этом смысле я довольно предсказуем. Тем временем «тесто» выглядело огорченным. Вместо обещанного сотрудничества я обламывал представителей закона. По всем фронтам. Опять. Но за непроницаемыми стеклами очков я прятал не ухмылку, а безразличие. Всё это повторялось бессчетное количество раз. Повторится в Италии с незначительными отступлениями. Хотелось бы, чтоб с приятными. По крайней мере, Эммануэль меня не испугался. Нечасто ко мне вообще кто-то осмеливается прикоснуться. — Пахнет гарью, лейтенант. — Потому-то мы и приехали, сэр. Дальше — пешком, улица перекрыта.