Exciter

      Ненавижу выходные. Итальянцы — ленивая нация, а в субботу их вообще не сдвинуть с места и не заставить шевелить толстыми задницами. Я позвонил в управление, чтобы узнать от сонного дежурного, что Сантис уехал на рыбалку, а мои бумаги касательно калифорния приедут из Милана не раньше среды. Обалдеть какая оперативность. Но это ещё не все. Задержанного Доменико Манчини преспокойно отпустили домой с подпиской о невыезде. После путешествия в багажнике ему был оказан самый учтивый прием, цветы, конфеты, извинения, так что… придется мне самостоятельно навестить его в родных пенатах.       Я настроил GPS, загрузил схему маршрута в бортовой компьютер, и Феррари повез меня в Ареццо. Провинциальный городишко, ничего примечательного. Жилые дома, траттории, пара отелей и магазинчиков. Убого и неинтересно. Дом Манчини выделился из общей массы вычурностью и нарочитой архитектурной безвкусицей. Я из вежливости позвонил в ворота, потом все равно сам отключил электронный замок и въехал во двор.       Никто не выбежал встречать и арестовывать за вторжение, уже интригует. В дверь я звонить не стал, сразу открыл своим «ключом». Определил кухню как место обитания одной женщины, видимо, хозяйки, заглядывать туда не буду. Женщины по умолчанию не являются мишенями или помощниками. Довольно слабую и размазанную человеческую ауру уловил на втором этаже, и сверхмощную нечеловеческую — где-то выше, на крыше или чердаке, возможно. Заинтригован сильнее, размышляю, с кого начать. Однако Доменико выбрал меня сам, зарядив пистолет и выбежав из кабинета с криками:       — Стоять! Стрелять буду!       — Да стреляйте, ради Бога, — я насмешливо поднял руки вверх. — Хотите повторить опыт, плохо усвоенный в доме мафии?       — Ты! Вы… — он опустил «беретту». — Мистер Инститорис, извините, но какого хрена вы делаете в моем доме?       — Вас ищу, синьор. Почему вы не задержаны?       — Закон не предписывает держать в заключении гражданина дольше четырех часов, если ему не выдвинуто никаких обвинений.       — Но лейтенант карабинеров…       — Не обижайтесь, мистер Инститорис. Но вас обвели вокруг пальца. Нет никакой рыбалки. Эммануэль ничего не успел рассказать и занести в протокол, так как сразу по приезде в полицейский департамент потерял сознание и был госпитализирован. Его состояние оценивается как тяжелое и крайне нестабильное. Записок по делу мафии у него в карманах не было, следов насилия с моей стороны не обнаружено, так что я чист перед лицом Фемиды. И отправлен домой до выяснения обстоятельств. Или пока лейтенант не выйдет из реанимации.       Я поднял руку, требуя молчания. Напрягся, вспоминая все возможные побочные эффекты от того воскрешения, которое я с легкой руки устроил Сантису. Не вспомнил ничего. Набрал инженера.       — Хэлл, ты в лаборатории? Есть проблема. Я доэкспериментировался с твоими препаратами.

* * *

      Выходные пролетели как один миг. Глазами я упрашивал Клайда поехать со мной во Флоренцию, но тот не поддался и только на автобус посадил. Я шел к пентхаузу переполненный дурными предчувствиями. И они подтвердились быстрее, чем мне того хотелось.       Демон приходил теперь почти каждый свободный вечер, проведенный не на своих мерзких заданиях. Молча раздевал и молча трахал. Я кусал губы, отодвигался, умолял не трогать себя, а потом… хрипло дышал, давясь рыданиями, откидывался на своего насильника, и тот слизывал с меня горячие слезы, выгибая и раздирая все глубже… Вспоминать тошно. Как я кричу, бьюсь и извиваюсь в его руках, но неизменно возбуждаюсь в жутком, сжигающем приступе стыда… и кончаю вслед за ним. Потом киллер бросает деньги и уходит. Всегда бросает наземь и всегда уходит, оставляя меня валяться полумертвым. Ненавижу, ненавижу его и его деньги.       Плохо сплю, измученный не столько физически, сколько морально, колким и язвительным равнодушием этого ужасного человека. Все чаще у меня болит голова, болит постоянно, целыми днями, и не проходит… до тех пор, пока Демон не трахает меня снова, в своей неизменной жесткой и кровавой манере, даря разрушение… наслаждение… не могу понять, чего больше. И никогда не спрашивает, хочу ли я. И что самое плохое — я не могу о нем не думать. На учебе, дома, одиноко лежа в кровати, пока он отсутствует, думаю, думаю… а когда он является — ненавижу нас обоих. И раскаиваюсь во всех желаниях. Ну зачем он возвращается, снова и снова? И делает это со мной. Я безостановочно думаю о нем во сне, думаю, даже общаясь с Клайдом по телефону, нечаянно обрываю свою речь на полуслове, вздрагивая и вспоминая что-нибудь. Клайд засыпает меня участливыми вопросами, считает, наверное, что я болен. Просит правду. Но я не могу, не могу рассказать, никому не смогу признаться, чем занимаюсь, едва приплетаюсь домой из университета. И никому не скажу, что чувствую, когда смотрю в холодные глаза дьявола, которому отдаюсь.       И все же… Демон очень редко дарит мне минуту расслабления: когда позволяет забраться к нему на колени, обнять за шею и сидеть так. Но сидеть недолго. До момента, когда все равно придется возвращаться к себе в комнату. Я не смею просить киллера лечь поспать со мной до утра, равно как и сам не осмеливаюсь прокрасться в его спальню. Слишком страшно. И очень не хочется быть сброшенным и отвергнутым. Ведь я…

* * *

      «Всего лишь шлюха для него, — Ла Нуи мрачно курил, нагишом свесившись с подоконника. Курить начал буквально день назад. Сигареты предсказуемо ждали его на балконе. Как и мартини, как и другой алкоголь. — Для полноты картины не хватает шприца, ампулы, наполненной какой-нибудь дрянью, и пригласительной записки с инструкцией. Я скатываюсь? Нет, но начало положено…»       Снова вечер, снова Демон его трахал. До мучительных стонов, всхлипов и ужасного, болезненного оргазма. Из ануса капала кровь на пол, как обычно, он постепенно перестал обращать на это внимание. Привык… смирился. И вздрогнул, когда холодная рука, смоченная в чем-то вязком, похожем на мед, коснулась его раны.       — Хочешь заработать геморрой? Визит к проктологу принесет тебе гораздо меньше приятных ощущений, чем я, — язвительный голос обжег уши. Если бы мог, Ла Нуи прижал бы их как котенок. Покорно ожидал окончания процедуры, пока Демон не смазал внутри все и вскочил на ноги, нависнув над его лицом. — Слезай.       Ла покачал головой, полагая, что сейчас его с подоконника просто стащат за ноги, но Демон развернулся и ушел. Откуда это навязчивое ощущение досады? Разумеется, американскому любовнику на него наплевать. Ла докурил и сам сполз на постель, стараясь не морщиться от боли. От мази стало легче, но совсем чуть-чуть. Ему бы полегчало по-настоящему… если бы киллер проявил к нему хоть каплю нежности.

* * *

      Доменико во всем сознался и ждет первого судебного слушанья. Норвежская банда, укравшая для него калифорний по специальному предзаказу, осталась в тени. Она орудует в Америке, Японии и здесь, в стране спагетти. Я знаю их. Я связан с ними через… ну, не будем об этом.       Уточнил исследовательский институт в Силиконовой долине, откуда они добыли металл, и попросил ребят больше не проворачивать такие аферы без моего ведома. В конце концов, мы яйца из одной корзины. И мне незачем ссориться со своими. Назначение краденого они не знали, поэтому я обязал себя вернуть всё ученым. Сопроводительные бумаги все ещё готовятся комитетом при Академии Наук Италии, медлительным и недоверчивым к иностранцам. Я жду, хотя мог бы вернуться домой, зубчатые колеса машины запущены и перемелют все без меня.       Но есть ещё кое-что.       Эммануэль не выходит из комы. Серия уколов, подстегивающих работу сердца, не помогла. Электрическая стимуляция передних долей головного мозга тоже ни к чему не привела. Солнечный мальчик обещал прибыть во Флоренцию лично и разобраться с больным. У него катастрофически не хватает времени, я жду его уже четвертый день. Хотя даже это — наглая ложь и попытки оправдать себя.       Я не улетаю из-за мальчика. Бледного и пышноволосого, безвольно лежащего поперек постели. С мрачным спокойствием раба он принимает меня… хотя в его зеленых глазах тлеет темное и ужасное чувство, ненависть, смешанная с ненавистью и неутолимой жаждой. Его тело обволакивает меня в неизменном сопротивлении, это сладко, это страшно… и затягивает меня все глубже. Он не смиряется и не поддается, но я всегда одерживаю верх в борьбе за его плоть, беру ее, трепещущую, и не могу насытиться. Меня пропитывают его слезы, по ногам стекает его кровь, под ногтями я ощущаю его кожу, его рот кривится и ненавидит меня тоже, и я силой разжимаю его зубы, раню и вырываю поцелуй, и крови становится только больше. Но разве могу я остановиться, если в тесном переплетении мы создаем новую фигуру, и я чувствую себя… чувствую человеком, хоть немного. И чувствую его, жизнь, горячо струящуюся в его теле, пока я не останавливаю сердцебиение, чтобы он смог почувствовать и меня тоже, живущего без чувств… Это откровение вынимает из него последнюю частичку жизни, но я даю взамен свою. И он кончает, едва заметив намек на мое дыхание. Конвульсия его оргазма… иногда я забываюсь и не разнимаю объятья, когда все заканчивается. Тогда его глаза слабо зажигаются, ненависть в них тает, он греется в моих руках, полный надежды, что я поменяюсь. Но я не меняюсь.       Ла Нуи… твой кошмар затянулся. Обещанный мне грозный инквизитор никак не одолеет океанский простор и не придет спасти тебя. Возможно, это просто фальшивка. Я не просил полновластия, но оно не развращает меня. Меня развращаешь только ты, длинными ногами, гибко обвивающимися вокруг меня, когда я проникаю в тебя; и ты перестаешь плакать, томно выгибаясь и прижимая ко мне свой напряженный член. Я ласкаю его, я ласкаю тебя всего, неистово, умножая кровь и боль, но я прибавляю и наслаждение, и в моих холодных руках чудовища ты кончаешь снова. И снова…       Я вышел из его комнаты и зажег сигарету. Нужно купить ещё мартини, виски и ликеров. И, может быть, немного снотворного. Или седативного. Вирус распространяется не так быстро, как я думал, но под глазами Ла залегли черные круги. Я знаю, что нужно сделать, как помочь, как прекратить всё. Но не хочу. Не могу. Я дышу твоей кровью, отнимите это у меня, если осмелитесь. Но я пройду по пути горечи и садизма до конца.       — Нарушение правил, не так ли?       Клайд и я на одном балконе. Какая неожиданность. Жаль, что лететь отсюда до земли так низко. А то я бы его сбросил.       — Украл ключ, — я выдохнул пару струек дыма.       — Зачем же? Вежливо впорхнул в окно. Демон… остановись.       — Я и так стою. Покачиваюсь, — я вильнул в его сторону всем телом. Клайд вздрогнул.       — Ты собрался вконец угробить Ла Нуи. Он умрет до того, как ты уберешься восвояси.       — А тебе плохо спится из-за своего барашка? Считаешь его деньки? Нервно вышагиваешь из угла в угол? Плохой ты пастух, Клайд. Волк щелкает зубами у его нежного горлышка. Даже отгрыз пару лакомых кусков.       — Дрянь… — он сжал кулаки, но остался на месте. — Почему ты такая дрянь?       — Некачественная глина, светлейший, — я широко улыбался, повергнув его этим в легкий шок. — Серая, грязная, с вкраплениями шлака. Не всем же достается мрамор.       — Меня тошнит от тебя, — Клайд выбил из моей руки сигарету. — Сразимся?       — Ты будешь ранен и убежишь, позорно поджав хвост. Зачем тебе поражение? Мы оба знаем, кто сильнее. Давай лучше ты скажешь, почему не вступился за отца.       — Не лезь мне в душу. Это не твое дело.       — Очень даже мое. Я поспособствовал аресту Доменико. Благодаря моим свидетельствам он сгниет в тюрьме. Я приложил усилия к тому, чтоб полицейский чин его не спас. Никаких штрафов и исправительных работ. Тюрьма и только тюрьма. И лишение всех привилегий.       — Срок?       — До десяти лет.       — Дьявол…       — Угадал, — я продолжал улыбаться. Подошел к нему вплотную. Клайд сжал перила, костяшки на его пальцах побелели. — Это крест. Клеймо позора. На всей твоей семье. Ну же?       — Ты сделал это нарочно! Хотел меня унизить… Ты так сильно ненавидишь меня?       — Опять угадал. Говори, светлейший. Не заставляй меня повторять дважды.       — Пошел ты! — он развернулся молниеносно, целясь кулаком мне в лицо. Я уклонился, но, признаюсь, еле-еле. Реакция у него поразительная. Я обдумывал, что скажу потом Ла, и тянул с ответным ударом. Минуту мы стояли друг против друга, он тяжело дышал и грел мое болото своим злобным испепеляющим взглядом. Забавный паренек. Ни на что не похожий.       — Твой альтруизм меня растрогал. Закончим с этим?       — Предлагаю обмен, мразь.       — Ангел-торгаш? Это что-то новенькое.       — Заткнись! Предлагаю обмен… — он отдышался. — Я скажу. Отвечу, да. А взамен ты сделаешь что-то хорошее.       — «Что-то хорошее», — я передразнил. — Где вас только учат. Что-то хорошее… перевести деньги на счет сиротского приюта? Заслужить Нобелевскую премию мира? Закупить партию велосипедов китайским рабочим? Сварить суп бездомным? Клайд, конкретизируй свой бред.       — Тьфу. Я говорю о Ла Нуи! Сделай для него…       — Что? Глубокий минет?       — Ты омерзителен, — он снова поднял кулаки, но быстро опустил. — Я не знаю что! Сделай исключение из своего гнусного правила и сотвори… чудо.       — Чудо, — я насмешливо подул на его лицо и превратил воздух в три язычка пламени. — Вот тебе чудо. А теперь говори точнее. Терпеть не могу ваши сопли и незнание собственных желаний.       — Проведи с ним ночь. Целую ночь, без остатка. Дай ему тепло, — заметно было, каким усилием он ломает себе хребет, чтоб произнести это. Перекосился весь. — Дай то, что он попросит. То, о чем промолчит, но о чем ясно скажут его глаза. Не оставляй его одного, когда… когда все закончится, — он споткнулся на слове, и в один момент я увидел, насколько он дик, беспомощен и глуп. Бесполый ангел, не ведающий чувственности, рожденный человеком, но не пробужденный Богом от спячки детства. Ты помнишь, кем был в небесах, но ты никем не стал на земле. И длинный ирокез — лишнее доказательство твоей неопределенности. Моего мальчика влечет к тебе инстинктивно, но что делать с ним — ты знаешь лишь понаслышке. Боишься. Зато знаю я. И делаю.       — И ты позволишь мне овладеть им, твоим драгоценным Ла? На всю ночь? — я давлю на его больную мозоль, не столько садизм, сколько острая необходимость удостовериться до конца. — Задрать его длинные ноги выше головы, связать, обездвижить, заткнуть рот, разорвать белую кожу ногтями, клыками, возможно, ножом. Я не знаю, в каком настроении вернусь к полуночи. Буду голоден. Или очень голоден. Ты меня слышишь?       Клайд не шелохнулся. Его губы обескровились и прошептали только:       — Не беспокойся. Твоя ненависть взаимна. И не старайся: я уже представил все лучше тебя. Сделаешь, что хочешь, но останешься с ним. По рукам?       Я протянул правую руку. Он слабо пожал её и ушел с балкона.       — Стой. Мы обсудили лишь мою часть, — я вырос перед ним, преградив входную дверь. — Твоя очередь, Клайд. И я хочу знать сейчас.       — Доменико Манчини, которого ты сгноишь за решеткой — какой-то человек, живущий с моей матерью. У меня нет отца. Я не признаю его. Мне все равно, что с ним случится.       — Ты лжешь, Клайд, — голос стал необычайно мягким. Люблю, когда они лгут. И я медленно обволакиваю его взглядом своего брата. — Лжешь без запинки. Глаз не отводишь. И не краснеешь. Но при бартере мы договаривались о правде. Что вас поссорило?       — Он издевался надо мной. С раннего детства. Бил и заставлял слушаться приказов. Каждый день, без исключения. В праздник, в выходной и в день рождения. Я вставал по команде, ел по команде, учился, говорил, даже дышал — только по команде. Я ненавидел и боялся. Плакал, молчал и не знал, что бывает иначе. Мать болела и круглый год ездила по лечебным курортам. В Альпы, на озера, на побережье, в Швейцарию и Францию. Я же оставался здесь, с отцом. Я был его соломенным человечком. Из меня торчали булавки и иголки. Изредка капала кровь… но откуда в соломе возьмется кровь, верно? Потом мать вернулась. Не знала, почему я такой молчаливый и нелюдимый. Почему у меня испуганные глаза с тихим помешательством. Почему я дрожу во сне, вскрикиваю и часто просыпаюсь. Я рос больным. Покорно ходил к детскому психологу и молчал. Ничего не помогало развязать тугой узел моей боли и страхов. Но однажды я вылечился. Мне было девять. С трудом, но я закончил начальную школу и перешел в среднюю. Я встретил там Ла Нуи. Мой темный затхлый мирок перевернулся. В первый же день занятий он подошел ко мне и предложил свою коробку с завтраком. Мы съели её вместе на заднем дворе. Понятия не имею, что его привело ко мне, жалкому и забитому. Он же… сиял. Он всегда сиял. Даже сейчас сияет, испорченный тобой. Я никогда ничего ему не рассказывал. Он просто лечил меня собой. Он делал вещи, которые не делал и не делает больше никто. Он прикасался ко мне, постоянно. Брал за руки, обнимал за щеки. Глубоко заглядывал в мои глаза. Я перестал зажиматься. Выпрямился и поднял голову. Начал спорить. Отвечать и возражать. Мой отец попытался снова применить силу. И тогда это случилось, — Клайд глубоко вздохнул. — У Доменико есть шрам на затылке, скрытый волосами. Я схватил кухонный нож и бросился на него. Раскроил череп, шею… и оставил истекать кровью в столовой. Сбежал из дому. Болтался по улицам неделю. Или две, я уже не помню. Не ходил в школу. Но тайком ходил к Ла Нуи. Я по-прежнему ничего ему не рассказывал. Врачи, зашивавшие Доменико, тоже вряд ли кому-то проболтались об инциденте. Ла воспринимал меня целиком. Ему было все равно, что я натворил. Он ни о чем не спрашивал. Ему нравились мои метаморфозы. Понадобился примерно год на становление моей новой личности, имиджа, всего остального. В одиннадцать лет я сделал свой первый ирокез и оделся, ну… вот так оделся. Показался ему не без стеснения. Но он обнял меня, по своему обыкновению, хихикнул, что я похож на грязного оборванца, и добавил, что если я не продолжу в том же духе, то очень об этом пожалею. Я осмелел, пробил уши, потом превратил дырки в небольшие тоннели, пробил брови, язык, губы… я читал, как нужно, и делал все сам, и отголоски старой боли помогали мне ставить пирсинг правильно. Я обзавелся новыми друзьями, внешне они были похожи на меня, но мне было скучно пить с ними пиво и блевать по утрам. А с Ла я мог гулять по свалке, валяться в парке, пить, не пить, молчать, думать… и просто смотреть в небо. Тебе этого достаточно?       — Да. Я ошибался на твой счет, Клайд. Уговор будет выполнен.       Он кивнул, и я отошел от двери, позволив ему уйти. Набрал номер.       — Хэлл? Ты все ещё не освободил себе окно для рейса в Италию? А серафим в лаборатории? Дай мне его, — я подождал немного, доставая новую сигарету. Оперся на телефонный столик, а потом и вовсе залез под него, удобно устроившись на полу. — Я нашел кое-что. Возьми ящик пробирок, Дэз, и пару рабочих рук. Мы приготовим антитело.