no touching

Сайно лучше любого другого знает, что Тигнари — простой учёный из Амурты, безобидный ботаник, обычный лесной страж — способен на самые настоящие пытки. Он повидал их в Гандхарве немало — и постные ужины, потому что Тигнари ненавидит пряности, и строгий постельный режим, потому что Сайно явился с очередной раной на полспины, и в особенности долгие ночи, когда Тигнари с садистским старанием выбивал из него стоны с душой заодно. Но если спросить Сайно, какая из пыток Тигнари наберёт уверенные сто баллов по шкале от «даже мило» до «лучше умереть, чем пережить ещё раз»… то это, определённо, сегодняшняя. — Я… не понимаю. Тигнари задорно улыбается, пряча за полуопущенными веками блеск загадочности в радужке, и помахивает хвостом. Его руки гуляют по столу, собирая дайсы, сортируя карты в колоде и сминая в комки листы из записной книжки, на которых он делает подсчёты. Сайно давно приловчился считать урон в уме, а Тигнари до сих пор каждую их партию проводит покусывая кончик пера и чёркая цифры. Выигрывать ему это, впрочем, только помогает. — Я сказал, — декламирует Тигнари тоном безгранично собой довольного наставника, — двенадцать часов без физического контакта. Моё желание. Что в этом может быть непонятного? О, много чего. Начнём с самого главного — Сайно точно был не в себе, когда предлагал последнюю на сегодня партию разыграть на желание. Он был уверен, что проигрыш не сделает погоды, потому что в плане желаний Тигнари «не отличается особой изобретательностью» — он сам так сказал, а Сайно, последний идиот, ему поверил. Продолжим тем, что это желание странное. А закончим тем, что невыполнимое. Ни один проигрыш не настолько унизителен, как проигрыш Тигнари, которого Сайно столько лет знакомства сам учил играть в карты. «Смотри, если успеешь активировать ультимативную способность первым ходом во втором раунде, получишь тотальную заморозку и тонну урона»… Что ж, тонна урона ему и аукнулась. Прилетела прямо по лицу вместе с довольной улыбкой и… вот этим вот. Запретом на физический контакт. — Мне совсем нельзя к тебе прикасаться? — обманчиво мягко интересуется Сайно. Дружелюбный взмах хвостом идёт за положительный ответ. — Ни взять за руку, ни обнять, ни даже… — Нет. Сайно с грустью смотрит на собственную карту, которая вылетела с поля последней и серьёзно его этим подставила. — Ужасно. Ты ужасный. Это бесчеловечно. — Не бери меня жалобами, — с нежностью смеётся Тигнари. — Тебе запрещено. В течение двенадцати часов. Начиная с прямо сейчас. Сайно выглядывает из хижины, прикидывая по положению солнца время — два пополудни. И едва не стонет вслух. — Почему? Что я успел сделать не так? Тигнари ставит руки на карточное поле, умещает сверху голову и с очаровательной улыбкой склоняет набок. Вид у него озорной, глаза так и сверкают, уши стоят торчком: ну ещё бы, он наверняка гордится гениальностью задумки. Задумки, которую Сайно с удовольствием послал бы куда подальше, если бы не предложил затею сам. — Ты всё сделал так, — говорит Тигнари полушёпотом. — Считай это экспериментом. Двенадцать часов — это не навсегда, ты выдержишь. Сайно сжимает губы, готовый упрямо вскинуться, но подавляет нелепое желание. Дурацкое пари. Дурацкое условие. Всё дурацкое, он в том числе. Матр не учат проигрывать, но если уж проиграл — делай это со всем возможным достоинством. Поэтому вместо того, чтобы потянуться к Тигнари и накрыть его ладонь своей, показывая то, что он не умеет выражать словами, Сайно откидывается на стуле. Складывает руки на груди. Отрезает соблазн. — Хорошо, — кивает дёргано, — прекрасно. Двенадцать часов без физического контакта. И мы больше никогда не играем на желание. Тигнари смеётся заливистым, счастливым смехом. — Архонты, не дуйся! Проигрыш — это воспитание силы духа, мой наставник всегда так говорил, стоило мне… — …однажды уступить грант на исследования Вишаве, — смиренно завершает Сайно, потому что он слышал эту историю тысячу раз в разных интонациях. — Знаю. Но это не то же самое, что и поражение в честной дуэли. — Сказал же, не дуйся… Вдруг в следующий раз выиграешь ты? Тигнари тянется к нему ладонью, кончик пальца зависает над самым носом и, так и не коснувшись, сжимается в кулак. Тигнари роняет ладонь, потягивается, хрустя суставами — близко-близко, в дюйме от собственной кожи, чуть дёрнись и дотронешься. Но Сайно не дотрагивается. Тигнари в открытую дразнит и провоцирует, но Сайно слишком хорошо знает его повадки, чтобы так легко пойти на поводу. Хочется и вовсе закрыть глаза, чтобы отрезать заодно и визуальный контакт, чтобы не чувствовать, как каждая клеточка тела кричит о необходимости прикоснуться. Он начинает подозревать, что двенадцать часов всё-таки не выдержит. И до самого захода солнца день действительно превращается в пытку. Незаметно для самого себя Сайно — и, очевидно, Тигнари — привыкает к тому, что многие мысли выразить намного проще невербальными жестами, чем вслух. Вслух — это глупо, это странно, это… без души, наконец. А к Тигнари хочется с душой. Хочется так, чтобы понимали они оба, чтобы каждая эмоция, которую Сайно с таким трудом через себя пропускает, нашла правильный выход. И для него единственный правильный выход — это прикосновения. Если бы Сайно захотел, он составил бы словарь того, что вертится в его голове, когда кожа чувствует кожу. У тебя забавный вид, когда заправляет выбитые пряди Тигнари за ухо, задерживаясь у виска, чтобы провести по нему большим пальцем. Я рядом, когда чужие костяшки врезаются в ладонь. Скоро увидимся, когда по памяти повторяется контур вен от сгиба локтя к запястью. Я люблю тебя, когда под рукой громко бьётся чужое сердце, а пальцы скользят по всей груди, пересчитывая острые рёбра. Это легко. Об этом не задумываешься. До тех пор, пока возможность дотронуться не отбирают насильно. Когда Тигнари где-то далеко, за стеной Самиэль, когда компанию Сайно составляют только пустынные лисицы, скорпионы и стервятники — переносится спокойно, ведь в его голове живёт знание, что он вернётся в Гандхарву. Вернётся домой. Но когда он уже дома, когда Тигнари постоянно рядом, на периферии зрения и слуха, когда так просто — сделать два шага по лесной хижине и положить голову ему на плечо, а это запрещено… Тогда Сайно понимает, что контролировать себя сродни пытке. Некоторые кочевые народы пустыни так и говорят — дурак хочет напиться из оазиса, когда он уже за горизонтом. Дурак, потому что заметил воду, лишь когда её лишился. Что ж, видимо, Сайно — дурак невиданных масштабов. А прикосновения — вода, которая осталась за горизонтом. Помощь с обедом вместо домашней суеты становится Бездной на земле. Тигнари мелко шинкует грибы, командует то и дело — подай тарелку, помой ножи, сними воду с котелка. В обычное время Сайно улучил бы момент провести пальцами по тыльной стороне ладони, уткнуться в спину, убрать волосы с лица, со смешками отбивался бы от вездесущего хвоста. Но то в обычное время. А сейчас они имеют только: — Мне нельзя до тебя дотрагиваться. …только то, как внимательно Сайно смотрит на этот щекочущий голые икры хвост. И на лицо Тигнари, по которому акварельными бутонами расцветает удовольствие. — Тебе нельзя, — подтверждает он весело, — насчёт меня запретов не было. Натри сыр, только покрупнее, Коллеи не любит, когда он превращается в пасту… Пока Сайно трёт сыр, ему сводит зубы. А Тигнари продолжает щекотать его ноги своим незапрещённым хвостом. В вечерний патруль они тоже идут вдвоём — старая привычка Тигнари шутливо отмахиваться, но радоваться любой компании, и ещё более старая привычка Сайно играть роль сторожевой собаки («Шакала», — хихикая от безнадёжности его шуток, поправляет Тигнари) для одного студента, который слишком быстро дослужился до главы патруля. — Я думал, на этот раз ты останешься в деревне, — говорит Тигнари вдруг. Лесная тишина вокруг них оглушительная, мысли Сайно в ней так и виснут. Такие громкие, что мысли Тигнари слышать сложнее. — С чего бы мне? — Не знаю, — Тигнари улыбается, швыряет ему выхваченный из сумки персик, как конфету обиженному ребёнку. Он шагает так беззаботно, словно не его запрет сейчас вызывает у Сайно перманентные морщины на лбу и хмурый взгляд. — Ты сегодня тихий. Примерно с двух часов пополудни. — Интересно, почему, — бормочет Сайно. Спрашивать больше не хочется: Тигнари ясно дал понять, что рассказывать не будет, а брать его силой и привычными тактиками… что ж, Сайно слишком хорошо помнит тот единственный допрос. Персик приторной сладостью оседает на языке, и Тигнари, который на очередном прыжке по тропе оказывается слишком близко, шумно тянет носом. Усмехается, видя, наверняка видя своим звериным зрением, как в лесной темноте у Сайно тяжелеет взгляд от одного того, как близко их губы. И забивает эту усмешку собственным персиком. — Мне кажется, — говорит Тигнари, преступно медленно слизывая сок с губ, — ты принимаешь это желание слишком близко к сердцу. Сайно хмыкает. Перехватывает копьё, нарочно удерживая древко обеими руками — чтобы сгладить уже собственное желание притянуть Тигнари за запястье, впечатать в ствол дерева и каждым прикосновением собрать эту довольную дрожь по всему телу. Прикрывает глаза, выравнивает сердцебиение, отвечает: — Я думаю над реваншем. С этой твоей колодой мне было бы неплохо сменить стратегию. — О, суровый и страшный генерал махаматра обиделся, что его обыграли в карты… — Ну, перестань. — …и придумали такое дурацкое желание, смысла которого он так и не понял… Глаза приходится открыть. Тигнари стоит в шаге от него — стоит и заедает ехидство персиковой мякотью. Редкие капли стекают по подбородку, и Сайно задерживает на них взгляд, чтобы чётко отделить в сознании невозможность собрать их губами. А потом поднимает бровь: — В этой пытке есть смысл? — Так ты считаешь это пыткой? — Тигнари прыскает соком, утирает губы перчаткой и от души хохочет. Он ведёт себя так весь день — гадски, провокационно, он похож на джиннов из старых сказок, если бы Сайно не был лично знаком с одним конкретным джинном. — Архонты, Сайно… нет, я пытаюсь понять, как работает твоя голова. — Моя голова, — повторяет Сайно медленно. — Я же сказал: это эксперимент. — У тебя было три года, чтобы понять, как работает моя голова, и ты решил заняться этим только сейчас? Тигнари выбрасывает ножку в кусты, подбирается вдруг, хитро щурится и оставляет этот последний шаг между ними за собственной спиной. Теперь он стоит вплотную — и мускулы в теле Сайно стынут, когда перемазанные в соке перчатки ложатся ему на губы. — Облизывать не вздумай — тебе запрещено, — тихо напоминает Тигнари. Задумчиво ведёт по нижней, оставляя привкус сладости на содранной кожице, следит за жадным взглядом, прикипевшим к его лицу. — И? Что будешь делать дальше? Сайно буквально силой ловит одну ускользающую мысль за другой. Посреди вечернего леса, если сойти с патрульной тропы, никто не заметит, что они делают за стволами деревьев, что сам Тигнари намекает ему сделать. Не было бы проигранного желания — Сайно скользнул бы ладонями по его талии, зарываясь под одежду, утягивая на себя, видя по реакции тела, что на его немой вопрос последует немой — утвердительный — ответ. Но проигранное желание ещё как есть. А не подчиниться Тигнари чревато последствиями и проявлением характера, какой не прячется даже в собственном джинне. — Дальше… — шёпот оседает на чужих пальцах, Тигнари кивает, показательно вострит уши, — дальше, я думаю, надо добавить в колоду побольше карт быстрого перехода. Ты выводишь из строя всю мою комбинацию ходов, и мне нужно… Тигнари бьёт его пальцами по губам. — Дурак, — и, явно рассердившись, отступает не на шаг, а сразу на три. — Наш эксперимент проваливается, а я не имею права вмешиваться в его ход. В его отвёрнутой спине чудится такое огорчение, что Сайно рефлекторно тянется следом. Едва не смыкает пальцы на капюшоне, едва не толкает на себя. Обрывает в последний момент и спрашивает напрямик: — Да чего ты от меня хочешь? Тигнари взмахом хвоста сбрасывает его вопрос в землю и достаёт из сумки новый персик. До поворота тропы они доходят в досадливой тишине; только там, продолжая жевать, Тигнари как ни в чём не бывало просит: — Достань журнал. Судя по следам спор, плесенники опять перебрались в восточную часть леса, оставлю утреннему патрулю заметку. Сайно молча подаёт ему журнал, а Тигнари как будто специально задевает его пальцы своими. И даже в перчатках одно прикосновение бьёт сильнее голой молнии. И это — это самая настоящая пытка, которая уверенно потянет на сто баллов и «лучше умереть, чем пережить ещё раз». Поздний ужин, которому положено быть самым радостным событием за целый день, едва соответствует представлениям Сайно о прекрасном. Ладони приходится держать на коленях чуть ли не силой: Тигнари дарит ему эти мимолётные касания-молнии, но в ответ на просительный взгляд качает головой. Нельзя. Сайно — нельзя, Тигнари — можно, прописная истина ещё на целых пять часов до глубокой ночи. Сайно и правда тих и молчалив гораздо сильнее, чем обычно. Тигнари и без того взял привычку говорить больше него, болтая без умолку, а Сайно при взгляде в его живые глаза лишь теряется ощутимее прежнего. Он бы и рад что-то ответить, слова лежат в голове, формируются во вполне себе связные предложения, но он всегда вытаскивал их наружу другими путями. А сейчас этот путь перекрыт глухой стеной. Перекрыт запретом Тигнари. И Тигнари не был бы учёным, если бы не заметил, что что-то в его эксперименте действительно идёт не так. В конце вечера, когда Гандхарва окончательно окутывается темнотой, а они убирают пустую посуду с общего стола, Тигнари тихо-тихо, чтобы не услышала гремящая чашками Коллеи, интересуется: — Ну и? Сайно предпочитает не смотреть, но всё равно смотрит. На острое лицо с острыми скулами, которое хочется взять в ладони и вычертить все контуры подушечками пальцев. На распахнутые глаза, обрамлённые густыми ресницами — они всегда смешно вздрагивают, когда Сайно целует закрытые веки. На губы, которые он ещё целых пять часов не сможет попробовать на вкус. Сайно мог бы улыбнуться, покачать головой, коснуться пальцами тыльной стороны ладони, задерживая на мгновение, чувствуя бархат и тепло кожи — его собственный язык, невербальное «всё в порядке». Мог бы — но ему нельзя. И этот запрет в который раз ставит его в глухой тупик. Так много вещей упрощается физическим контактом, так много слов стирается непроизнесёнными — дурацкое пари, и условие дурацкое, и Сайно дурак. — Мы вернёмся в хижину, — обещает Тигнари шёпотом, так и не дождавшись ответа, — и я кое-что тебе покажу. — Твою новую непобедимую колоду? — ворчит Сайно, потому что он всё ещё обижен и всё ещё дурак. Тигнари не отвечает. Не прямо, во всяком случае. — Тебе понравится, — и уходит с грудой тарелок к дальнему шкафу, по дороге забирая всё тепло от присутствия рядом и задевая плечо Сайно кончиком хвоста. Очередная случайная молния вызывает в теле настоящую лихорадочную дрожь. Взгляд поднимается сам, Сайно прикипает им к единственной точке — к Тигнари, который даже не смотрит в ответ. И желание подняться, нагнать его, вжать, вплавить в себя до хруста рёбер и почти болезненного шипения… …снова разбивается о стену с огромным знаком «Запрещено» поперёк. — Пять часов, — бормочет Сайно себе под нос. — Пять часов — и он крупно пожалеет.

//

Тигнари, судя по заговорщической улыбке, с которой он ёрзает по кровати, жалеть ни о чём не собирается. — Ну, иди сюда, — зовёт односложно, хлопая по месту рядом с собой. Сайно садится так, будто под идеально расправленным одеялом спрятан весь запас паралитических ловушек из этой хижины, и неосторожно заденешь одну — взорвутся все. Сайно садится. Смотрит. Ладонь дёргается, сводится судорогой перекрытого желания положить её на чужое колено. Невозможно-невыносимо. — Эй, — Тигнари поддевает его кончиками пальцев за подбородок, делая вид, что не замечает, как Сайно встряхивает от очередного напоминания. Тигнари находит своими глазами его, смотрит пытливо, будто сейчас возьмётся голыми руками препарировать мозг на кусочки. — Ты и правда… потратил целый день на то, чтобы собрать себе новую колоду? Сайно хмурится. «О, Нари, я пытался. Но каждый раз, когда я представляю эту нашу партию, у меня в голове появляешься только ты. С твоим задумчивым лицом, с тем, как ты обкусываешь перья, чёркаешь в блокноте, смеёшься, когда у тебя получается комбинация. Твой смех, кстати, — один из самых красивых звуков в мире, а я слышал песни кочевых пустынников, их мало что может переплюнуть. Скажи, что решил просто надо мной поиздеваться, и я галантно про это забуду до тех пор, пока не надеру тебе зад в следующий раз». Сайно легко смог бы донести весь этот поток мыслей одним-единственным поцелуем. Но на долгом пути от мозга ко рту получается грубоватое: — Ты хотел мне что-то показать. Тигнари не расстраивается. Или хотя бы стоически делает вид. — Хотел, — подтверждает задумчиво. — Раз уж мой эксперимент грозит обернуться блестящим провалом, мы попробуем радикальные меры. Ложись. От его решительного взгляда Сайно разом чувствует, как в груди расходится трещинами самая настоящая Бездна. Этого стоило ожидать, особенно после того, как Тигнари измывался над Сайно весь день, но… но каждый чёртов раз он наступает внезапно и не оставляет ни малейшего шанса на сопротивление. — Ты… — Ложись, говорю, — усмехается Тигнари. По лицу щедро разливается вкрадчивость, губы подрагивают довольством, пальцы самыми кончиками упираются в плечи, подсказывая движение. — На спину. Вот так. Он оказывается сверху, плохо скрывая взбудораженность и тянущее предвкушение в ярко-зелёных глазах. Обычно они мутные, как стоячая вода, подёрнутая тиной, но в моменты, когда Тигнари возбуждён и гоняет себя по грани… Он жадный до собственнической ревности, и то, какими медленными подсказками он сейчас диктует Сайно верное направление, поджигает во внутренностях щедро политый топливом хворост. — А ты, — тянет Сайно сухим горлом, — точно не о новой колоде думал. Тигнари — снова — оставляет его поддёвку без внимания. Он пробегается взглядом по лицу Сайно, который утопает в подушках, по чертящим воздух ладоням, которые машинально замирают в дюйме от плеч. Сайно приходится контролировать каждый мускул, чтобы не поддаться соблазну просто потянуть Тигнари на себя и оставить на его губах хоть какой-то поцелуй. — Хочешь дотронуться? — спрашивает Тигнари, заинтересованно отводя голову. Самый кончик уха щекочет пальцы, дразнит, и Сайно пропускает его между указательным и большим — мимолётно, чтобы поймать громкий удар сердца и выгадать реакцию на нарушение запрета. И тут же получает болезненным шлепком по тыльной стороне ладони. — Нельзя. — Да почему? Сайно роняет руки и картинно морщится, хотя прекрасно знает, что Тигнари не ответит. Пальцы, которые мгновение назад грелись в короткой шерсти, покалывает фантомным теплом, и Сайно цепляется ими в простынь, чтобы хоть так вернуть себе здравомыслие. Сидящий на его бёдрах Тигнари здравомыслию определённо не способствует. — Так и знал, что ты хоть раз попробуешь, — жалуется Тигнари на долгом выдохе. И вдруг просит: — Ну-ка, вытяни руки. Нет, не просит — приказывает. Этот его тон ни с чем не спутаешь. По одному Архонтам известному мгновению переключаться в повелительные, вкрадчивые интонации — так умеет только Тигнари. Тигнари, который не планирует тратить эту ночь на сон. Редкие визиты в Гандхарву — роскошь, которой стоит пользоваться, а не пункт на повестке каждого дня. И всё же Тигнари относится к этому куда проще. Одно слово — и Сайно ложится. Два слова — и Сайно вытягивает руки, без слов перехватывая чужой обожающий взгляд. Он начинает догадываться. И он почти не против. — Ты… — Тигнари сбивается, хмурится, будто чувствует себя неимоверно глупо, произнося такое вслух, — ты мне доверяешь? — Да. Простой вопрос с простым ответом. Тигнари не даёт поводов себе не доверять. Тигнари кивает, наспех пропуская через пальцы плетёный пояс — и раньше, чем Сайно успевает в голове окончательно расставить всё по местам, мягкая тесёмка касается его запястий. — Я собираюсь тебя связать, — заявляет Тигнари, будто ребёнку. Только Сайно знает, что проговаривать собственные намерения вслух — единственный способ для него держать страсть к контролю на одной планке с уважением к чужим желаниям. Сайно усмехается, отвечает спокойно: — Давай, — и скрещивает запястья, позволяя вжать их в деревянное изголовье. Это всё ещё проще, чем заявить напрямую: «Не любил бы я тебя так сильно — ответ был бы другим». К придумкам Тигнари привыкаешь, к единственной возможности сдаться под его напором — тем более. Тигнари действует так на всех, но лишь у Сайно есть привилегия знать, насколько сильно. Тигнари упирается обоими коленями по бокам, оплетает по выпирающей косточке и бледным венам, завязывает узел за узлом — без особого садизма, лёгкими, почти бережными касаниями. Приковывая ладони к кровати. Его лицо близко, и губы сжаты в сосредоточенную полоску, а глаза горят удивительной заботой. Уши дёргаются: Тигнари невольно, а может, и осознанно прислушивается к сердцебиению Сайно, считывает одни ему слышные сигналы тела. Пытается понять, что всё действительно в порядке. Что Сайно действительно ему доверяет. В его досье, Сайно читал, сказано, что он закончил Амурту. В Амурте учат ботанике и любви к ближнему своему, а не мастерству контрастов — и то ли Тигнари был таким заботливо-контролирующим всегда, то ли специально для Сайно получил где-нибудь научную степень в этой области. Звучит он для того, кто связывает генерала махаматру, удивительно мягко. — Ну, вот, — последний узел затягивается на точке пульса, Тигнари выпрямляется, и его горячее дыхание перестаёт опалять губы соблазном. — Это чтобы ты не нарушил запрет ещё раз. Сайно на пробу дёргает руками. Ничего не стоит порвать, если приложить хотя бы толику усилий, но Тигнари явно старался не за этим. — Это твои радикальные меры? — Это я только начал. Тигнари довольно щурится — и безо всякого предупреждения утягивает Сайно в поцелуй. Сайно тянется навстречу, ладони сжимаются в кулаки, губы жадно раскрываются, стремясь распробовать каждое мгновение настоящего физического контакта. То, чего он ждал через целых пять часов, случается сейчас, и он не намерен это отпускать. Но Тигнари обрывает поцелуй на разочарованном выдохе одной слишком короткой секундой. Сайно задирает подбородок, выгибается, чувствуя, как в живот упираются напряжённые ягодицы — удерживают на месте, не давая шевельнуться. Этого было до болезненного мало. А он связан — буквально и метафорически — по рукам и ногам. — Не мешай мне, — велит Тигнари каверзным шёпотом. — Я всё ещё провожу эксперимент. Он сползает ниже, потирается о вставший член, проезжается по бёдрам, усаживается на колени. Немое «Поцелуй меня ещё раз» замирает у Сайно на губах тихим выдохом, когда пальцы Тигнари забираются под края шорт, собирают их в складки, поглаживая внутреннюю сторону бедра. Он не сводит с лица Сайно взгляда — пытливого, авантюрного, будто у него действительно всё написано поперёк лба. — Смотри на меня, — просит-требует шёпотом, склоняясь ниже. Приказ излишний, потому что всё, что Сайно сейчас позволено, — это смотреть, и от такого Тигнари, разгорячённого и властного, сложно оторвать взгляд. В сощуренных глазах пляшут чертята. Тигнари тянет носом по голому животу, обрисовывает губами контуры мышц пресса, оставляет поцелуй, переходящий в укус — а за ним ещё один и ещё. Безумно медленно и слабо, будто проверяет на выдержку, ждёт, пока Сайно вскинется, языком тела прося о большем. Тигнари знает меру силы, знает, как надо кусать, чтобы к утру пропало без следа — но кусаться заложено в нём на генетическом уровне. Верный сигнал удовольствия, которое он хорошо контролирует, чтобы не случилось как в первый раз. Верный способ неумолимо толкать Сайно к грани сумасшествия, когда напряжённым животом чувствуется очередное давление клыков на кожу. Внутренняя сторона бёдер под дразнящими прикосновениями покрывается мурашками. Хочется зарыться пальцами Тигнари в волосы, подсказывая направление движения — ниже, к стянутому комку нервов в паху. Хочется вспомнить, как горит его лицо под ладонями, как по горлу проходится вибрация от его тихих стонов. Но Сайно, оттягивая запястьями трущие узлы, способен только смотреть. И дышать часто-часто, чувствуя, как копящееся возбуждение не находит выхода, подстёгнутое чужим голосом и мурашками по телу. — Я подскажу, — шепчет Тигнари, широко зализывая новую бледную метку на животе. — Тебе запрещено прикасаться, а не говорить, — кладя ладони Сайно на пояс. — Если хочешь ещё, ты можешь просто попросить, — и всё заканчивается. Кожа под ним горит огнём, подожжённая одним сверкающим взглядом — Тигнари смотрит и больше не делает ничего. Сайно, заведённый и плавящийся, ещё работающей частью мозга начинает понимать. Он не формирует полноценную мысль, просто позволяет её абрису сорваться с языка тихим: — Раздень меня, — Тигнари задумчиво проходится хвостом по поджатым пальцам на ногах, но не двигается с места. Сайно давится глухим: — …пожалуйста? — Хорошо, — снисходительно смеётся Тигнари, — молодец. Продолжай в том же духе. Пальцы сжимаются на поясе увереннее; Тигнари избавляется от одежды одним махом, вклиниваясь между ног Сайно и мешая их свести. Он щиплет кожу там, где только что едва поглаживал, собирает мурашки поцелуями — цепочкой от колена к напряжённым сухожилиям. Тигнари кружит губами и языком по бёдрам, опаляет дыханием член — нарочито шумно, чтобы холодок посылал по телу новые волны возбуждения. Поцелуи чередуются с засосами, засосы — с укусами, руки подхватывают колени, разводя их ещё шире. И лишь взгляд сощуренной нежностью наблюдает за тем, как меняется выражение лица Сайно. Мысли в голове — одна фатальнее другой. Сайно врезается ногтями в ладони, сходя с ума от недостатка ощущений — Тигнари издевается, откровенно издевается, и его шёпот, когда он трётся щекой о член и оставляет на собственной коже блестящий след от смазки… — Тебе нужно попросить, помнишь? …выдирает твёрдый пласт земли из-под ног и внутренние запоры из головы. — Нари, — выстанывает Сайно сквозь зубы, подбрасывая бёдра. Оголённый ком нервов в паху реагирует на мимолётное прикосновение едва не чистой болью. — Пожалуйста… — Эксперимент требует конкретики, Сайно. Придётся сказать, — Тигнари оставляет на головке члена быстрый, сухой поцелуй, — чего именно ты хочешь. Сайно упирает в него яростный взгляд, тонкий пояс хрустит под напряжёнными запястьями. Просить не унизительно. Просить странно и непривычно. Но, наверное, с прямым запретом на доступный ему язык… придётся в спешном порядке осваивать какой-нибудь другой. — Возьми в рот, — ломается Сайно тянущим шёпотом. — Хочу, чтобы ты взял в рот. Тигнари ласково улыбается. И именно это и делает. Сайно вскидывается навстречу движению языка по члену, но ладони горящими прикосновениями давят на бёдра, диктуя не шевелиться. Тигнари спускается поцелуями по всей длине, широко лижет назад к головке, вбирает её губами — медленно, пуская собственным удовольствием вибрацию по горлу. Сайно встряхивает крупной волной; ощущения, которых раньше болезненно не хватало, сейчас прорывают плотину, выбивая из груди длинный стон. — Быстрее, — чуть не взмаливается Сайно. Тигнари с хитрецой за расширенными зрачками слушается снова. Член скользит глубоко в глотку, кончик носа щекочет пах, сжатые в кулак пальцы повторяют ритм влажных толчков — во рту у Тигнари тесно, а стенки горла давят до головокружения. Сайно на хриплом стоне вдавливает затылок в подушку, жмурится, чувствуя, что ещё немного, ещё один толчок до самого основания и… …и Тигнари рывком поднимает голову. — Я сказал смотреть. От оборвавшихся прикосновений наружу рвётся разочарованный стон, но Сайно давит его прокушенной губой. В глазах, стоит их открыть, пляшут затухающие искры; в глазах Тигнари, грызущих его лицо живой провокацией, собираются редкие слёзы. Подпухшие губы цветут яркой гуашью, уголки изгибаются в улыбке. — Нари, — хрипит Сайно, сглатывая ржавый привкус собственной крови. Тигнари покачивает хвостом из стороны в сторону — явный признак задумчивости. Сайно не знает, как ему удаётся между разведённых ног сохранять невозмутимую властность, но это, наверное, из того же разряда, что и его научная степень по искусству контрастов. Тигнари и без того искусство в чистом виде, ему позволительно. — Однажды я попробую завязать тебе глаза, — говорит он, будто запись в ежедневнике делает. — Но пока просто смотри на меня. Прохладные пальцы снова ложатся на член. Тигнари ведёт сразу обеими руками, без силы, дразняще медленно. Скрадывающими прикосновениями очерчивает контур вен, обводит головку, усиливает хватку на мгновение — так, что его лицо пропадает из фокуса за пеленой желания. Сайно не осмеливается отвести взгляд. Голос почти не слушается, но он даёт Тигнари то, что ему нравится, — собственные стоны, подсказывающие, что он снова ходит по самой грани. Контакт глаза в глаза и обострённые инстинкты обеспечивают Тигнари подсказками красноречивее прямых слов. Он замедляет темп, едва Сайно сжимает зубы, оставляет вовсе без прикосновений, едва Сайно силится поднять бёдра навстречу. Раз за разом подталкивает к самому оргазму и удерживает на хлипком обрыве, слушая, как Сайно захлёбывается собственными эмоциями. Ноги дрожат, тело прошибает холодным потом на каждое дразнящее прикосновение к члену. На ладонях давно чувствуются красные следы от ногтей, пальцы покалывает, и не разобрать — желанием или от верёвок. — Нари, пожалуйста, — едва не скулит Сайно в который по счёту раз. — Прошу тебя, я хочу кончить, просто позволь мне, пожалуйста, дай… Но Тигнари перестаёт его слушать. Тигнари лишь ласково ведёт кулаком по члену снова — и снова оставляет Сайно подвешенным над пропастью. — Умоляющий генерал махаматра, — шепчет Тигнари заворожённо. — Ты такой красивый, Сайно, ты даже не представляешь. Сайно с трудом сглатывает вязкую слюну. У Тигнари в постели есть идея фикс, есть пунктик на контроль, есть открытое наслаждение от тех моментов, когда Сайно щедрится на эмоции — а ещё есть танцующее на грани с пыткой желание удержать эту щедрость подольше. Он редко торопится. Редко ведёт себя по-настоящему грубо. Их секс — это медленная химическая реакция, где намешано концентрированное обожание и болезненное возбуждение. А когда внутри всё кипит через край, Сайно действительно себя отпускает. Ему хочется. Тигнари тоже. Всё просто. — Это ты, — шипит Сайно, — меня довёл. — Оно того стоит, — Тигнари усмехается краешком губ, подёргивая ухом. — Слушать, как ты умоляешь, — всё равно что снег в пустыне увидеть, — и опускает голос до шёпота, — зрелище невероятное. Тигнари любуется им неприкрыто и жадно — так, как может позволить себе только за закрытыми дверьми, в ночной темноте, где лесное пение цикад с горем пополам заглушит стоны. Тигнари нравится. Тигнари ловит от всего этого особенное возбуждение. А Сайно знает, как завести его ещё сильнее. — Тогда, — он осекается на новом прикосновении, тело бьёт полноценным разрядом молнии, — …тогда я хочу тебя внутри. Тигнари скользит по его лицу внимательным взглядом. Считывает, насколько агонизирующая выдержка Сайно близка к окончательной смерти. Мурлычет ласково: — Надо же, — и ведёт кончиками пальцев по собственным засосам на бёдрах, гипнотизируя наигранно задумчивым взглядом. — Хочешь меня трахнуть? Произнесённая абсолютно невинным тоном фраза отзывается дрожью в конечностях, Сайно напрягает запястья, едва не рычит: — Хочу слушать не только себя. Тигнари смеётся. И одним изящным движением, похожим на танец, стягивает через голову верх. — Мы поработаем над твоей честностью, — обещает вкрадчиво, изгибаясь, чтобы подцепить штаны. Связанный, Сайно может разве что жадно вбирать взглядом и телом то, что ему дают. Тигнари седлает его бёдра, медленно трётся о член, позволяя ему скользить между ягодиц, ничуть не стесняясь, ведёт ладонью по груди. С губ срывается резкий выдох, ресницы трепещут, когда он пропускает между пальцев сосок; налитый кровью член роняет каплю смазки Сайно на живот. Тигнари возбуждён до дико блуждающего взгляда и румянца на обычно бледных щеках. И терпит только ради того, чтобы помучить Сайно ещё немного. — Дай мне, — просит Сайно губами, прослеживая движение руки выше по груди ко рту. Тигнари усмехается хитро, склоняет голову. — Возьми. Ладонь замирает в дюйме от его лица, Сайно тянется вверх, подхватывая губами самые кончики пальцев. Тигнари смеётся снова, тихо, безмерно довольный беззащитностью его положения; позволяет скользнуть дальше, до корня языка. Сайно давится, но упрямо вбирает до самых костяшек, скользит языком между и не удерживается — слабо царапает зубами напоследок. — Месть за мои укусы? — мягко интересуется Тигнари, но Сайно качает головой, копируя его тон: — Я только начал. Когда закончатся его двенадцать часов запрета на физический контакт, он поставит Тигнари на колени и заставит его давить собственные стоны о подушку. Заставит сжимать кулаки и кусать костяшки, заставит всхлипывать на каждом толчке, заставит кончить так и не прикоснувшись к члену. Но это будет потом. Сейчас Сайно способен только наблюдать, как хвост Тигнари вспарывает кончиком воздух, как остриё копья, стоит ему толкнуться собственными пальцами внутрь. Тигнари растягивает себя быстро, наспех — ему явно нет нужды, он готовился. Севший голос частит шумными выдохами, тыльная сторона ладони задевает член Сайно, и он, едва не испытывая оргазм от каждого прикосновения, почти уверен, что специально. Другая рука Тигнари беспорядочно шарит по груди, лаская там, куда сам Сайно дотянуться не может — куда ему запрещено дотягиваться. Щёки, разукрашенные румянцем, влажные губы и тёмный огонь во взгляде — Тигнари просто… — Красивый. Сайно облизывает губы. Слово вырывается непроизвольно, и не было бы на его руках пары крепких узлов — он бы обозначил это по-другому. Взял бы лицо Тигнари в свои ладони, сгладил бы большими пальцами остроту скул, собрал бы каждый тихий стон с его приоткрытых губ. «Такой красивый. Красивее рассвета над оазисом. Невозможно». Но так Тигнари, кажется, тоже понимает. — Буду ещё красивее с твоим членом внутри. — Так давай, — шепчет Сайно. — Оседлай меня, Нари. Тигнари щурится, будто лицо Сайно заменяет ему зенитное солнце: — Не смею отказывать генералу махаматре. Его нестерпимо, до сжатых зубов хочется коснуться — обхватить за бёдра, бережно или до синяков, направить на себя или насадить одним мощным толчком. Сайно за пеленой острых ощущений не разбирает противоречивые желания, они копятся, раздирают изнутри, и даже режущие по ладоням ногти не помогают — когда Тигнари медленно опускается на его член, когда заполняет себя до основания, когда ягодицы тяжело ложатся на бёдра, Сайно стонет. Наконец-то. — Скажи мне, — просит Тигнари надсадным шёпотом, и в его голосе больше не остаётся места для приказных интонаций, — Сайно, скажи, как ты хочешь. — Быстро, — выстанывает он, ни секунды не задумываясь. — Хочу видеть тебя. Хочу слышать. Хочу, чтобы ты был как можно ближе. Хочу чувствовать всё. Мерно позволяя его члену погрузиться снова, Тигнари кивает. — Скоро, — заверяет он. И вправду подчиняется — хотя бы частично, наклоняясь так, что его шёпот ощущается на губах отрезвляющей прохладой. — Я тебя развяжу и… Он обрывается на полуслове: Сайно не выдерживает. Тигнари близко, достаточно, чтобы дотянуться до его губ и впервые с той дразнящей пытки поцеловать его по-настоящему. Их стоны смешиваются в один на двоих, низкий и украденный поцелуем, стоит Тигнари двинуть бёдрами. Толчок получается рваным, тело прошибает током, Сайно поднимается навстречу — и Тигнари попросту кусает его за язык. — Тебе нельзя, — напоминает со смешком. Движение останавливается, Сайно, заведённый до предела, о котором даже не подозревал, шипит сквозь зубы: — Что тогда прикажешь мне делать? — Смотреть. Говорить. Давай, — Тигнари плавно приподнимается, его глаза горят, — скажи мне что-нибудь. Вопреки всему, что вертится у Сайно в голове, что оседает на затёкших кистях и дрожащих коленях, Тигнари берёт совершенно противоположный от желаемого темп — глубокий, неторопливый, выбивая каждым толчком прерывистый стон. Член ноет чистой болью, Сайно скорее чувствует, чем слышит, как скрипит за ним изголовье кровати от давления запястий. — Говори со мной, — на выдохе мурлычет Тигнари, — и я буду двигаться быстрее. Сделка ощущается несправедливой, но когда в последний раз Сайно не делал того, о чём Тигнари просил таким тоном. И он говорит первое, что приходит в голову: — Я люблю, когда ты такой, — Тигнари усмехается, хвост щекочет голые икры, — такой… невыносимый. Я не знаю, почему. Ты, — член резко погружается до основания, Сайно открыто ахает, роняя с губ беспорядочную искренность, — ты выводишь меня из себя, ты заставляешь меня терять голову, ты… — новый толчок, сбитый стон, — делаешь так, что мне это нравится, и я люблю тебя за это. За всё, во что ты меня превращаешь, за… за… — Дальше, — режет по ушам стальной тон. Живот задевают фаланги пальцев — Тигнари, склонившись над ним, упиваясь его потерянным взглядом, вбивается в кулак в ритм мощным толчкам. — Давай, Сайно, говори. Он не оставляет ему ни шанса. Он и его чёртов огонь в глазах, и сила, с которой он сжимается вокруг члена, и губы, в которые Сайно захлёбывается речитативом: — Я люблю тебя, Нари, люблю даже за издевательства на грани с пыткой, за то, как ты на меня действуешь, это невыносимо, слышишь? Я бы проклял день, в который познакомился с тобой, чёрт возьми, я вылетел из допросной сам не свой, потому что твои дьявольские взгляды, и твой провокационный тон, и ты весь целиком — ты моё проклятие, Нари. Ты моё проклятие и одновременно самое лучшее, что со мной случалось, ты мой оазис в пустыне, чистая вода в песках, и я люблю тебя, я так сильно… Тигнари обрывает его поцелуем. С глухим рычанием запечатывает его губы своими, вжимает в кровать, упирается ладонью, царапает грудь. Толчки выходят дрожащими, мощными до громких шлепков — и на последнем, когда Тигнари замирает, насадившись до основания, Сайно вибрацией в горле чувствует один на двоих оргазм. Полноценное чувство, а не его бледное подобие заполняет тело целиком до вспышек на обратной стороне век. Сайно топит гортанный стон в чужих губах, вскидывается в упоении, лишь бы почувствовать ещё больше, и Тигнари отвечает — горячий, отзывчивый, всем своим весом топящий его в постели. Ощущения размазываются в пространстве и времени. Сайно уверен, что этот их поцелуй на пике обострённых эмоций длится целую вечность. Когда получается вобрать в горящие лёгкие воздух, Тигнари соскальзывает с него, путаясь в собственных ногах и хвосте и унося с собой последние искры долгого оргазма. Он даёт себе секунду — отдышаться, вернуть взгляду ясность. И подрагивающими пальцами тянется к поясу над головой Сайно. Развязанные руки, пронзаясь тысячей иголок, падают на простыни. Сайно не открывает глаза, чувствует, как Тигнари принимается осторожно растирать затёкшие запястья. — Ты молодец, — шепчет охрипло, — слышишь? — Слышу. В голове, потерянной в отклике оргазма, дельных мыслей больше не находится. Сайно думается, что он и так, заведённый и потерявший над собой контроль, наговорил достаточно. Достаточно, чтобы Тигнари был доволен его маленькой победой над собственными стенами. Будто читая его — отсутствующие — мысли, Тигнари подбирает ноги, укладывается рядом с ним. Сайно чувствует на себе его преувеличенное внимание. Может представить его лицо — усталая улыбка, потухший взгляд, немного виноватое выражение целиком. Ему никогда не стыдно за то, что он творит. Даже если связывает генерала махаматру и доводит его до сумасшествия. — Эй, — зовёт Тигнари непривычно ласково, — ну, открой глаза, посмотри на меня. Сайно молчит и реагировать не собирается. Тогда Тигнари щиплет его прямо за ноющее бедро. — Сайно. — Если я на тебя посмотрю, — бурчит Сайно севшим голосом, — мне захочется до тебя дотронуться. А мне нельзя, помнишь? — Ты обиделся. «Я сказал вслух то, что никогда не должен был говорить. Это уязвимость абсолютно невероятного уровня. Так что — я не обиделся, я зол». — Голова твоя бедовая, — вздыхает Тигнари. Новый поцелуй, призванный заставить Сайно оттаять, приходится на самый краешек губ. Пальцы мягко касаются щеки — минуя ничтожное сопротивление, Тигнари поворачивает его голову к себе. — Ты всё равно мне не поверишь, но я не собирался тебя мучить. «Ты всё равно мне не поверишь» — это запрещённый приём. Тигнари знает, что Сайно доверяет ему безоговорочно. Только поэтому он вообще оказался связан. Только поэтому позволил языку говорить за тело. Только поэтому Тигнари — единственный, кто удостоился чести видеть его… таким. — Ты проводил эксперимент, — говорит Сайно в пустоту под веками. — Надеюсь, его результат на все сто себя оправдал. — Я пытался кое-чему тебя научить, вообще-то! Сайно открывает глаза, но лишь потому что Тигнари хвостом щекочет его по груди, и это тоже из разряда запрещённых приёмов. Ноющей рукой Сайно перехватывает его за кончик хвоста и уже после, поймав себя на раздражающем «запрещено», отпускает. — Извини, — усмехается нарочито зловредно, — запамятовал. Тигнари на периферии взгляда выглядит… странно. Наполовину более совестливо, чем Сайно себе навоображал. И говорит тоже совестливо: — Ты… можешь дотронуться, если хочешь. Мне кажется, я достаточно поиздевался. — Ты только что сказал, что не собирался меня мучить, — игнорируя часть про «можешь дотронуться», указывает Сайно. — И это тоже. Я хотел, чтобы ты… говорил со мной. Скрывая растерянность, Сайно всё-таки ловит хвост Тигнари снова. Зарывается пальцами в пушистый мех, ерошит, чувствуя покалывающее на кончиках пальцев удовольствие. Значит, он верно догадался. Значит, Тигнари устроил целый спектакль, только чтобы Сайно, отрезанный от привычного языка, за одну ночь грубыми методами освоил новый. — Ты невозможный, — говорит Сайно снова. — Но ты меня за это любишь. Тигнари улыбается. А Сайно, пропуская его мех сквозь пальцы, упиваясь каждым мгновением настоящего физического контакта, способен разве что злобно выпустить весь воздух из лёгких. Он ведь сам сказал об этом. Вслух. Теперь у Тигнари будет ещё больше поводов над ним издеваться. — Сайно, — зовёт он снова. Тычется губами в кончик носа, глаза, так близко от его лица, сияют непривычной кротостью. — Слова не делают тебя уязвимым. Они позволяют мне понять тебя чуточку лучше. — М. — Серьёзно. Я могу тысячу раз догадываться, что происходит у тебя в голове, — с носа поцелуй переползает на лоб, — я могу изучить твои жесты вдоль и поперёк, но я не узнаю наверняка, если ты не скажешь об этом вслух, — а затем и на губы. Коротко, целомудренно — никакого сравнения с прежней развязностью. А отрываясь, Тигнари полушёпотом завершает: — А ещё мне нравится твой голос. Говори со мной, Сайно, пожалуйста. Хвост послушным кольцом свивается у Сайно на груди. Тигнари сам сворачивается под боком — разомлевший, доверчивый, отдающий всё своё внимание одному упрямому генералу махаматре, который не умеет искренне открывать рот. Надоедливый мозг грызёт чувство вины. Лёгкое, но если Тигнари узнает, то наверняка обрадуется прогрессу. — Я попробую, — смиренно обещает Сайно. — Но учитывая, сколько болтаешь ты, вряд ли у меня получится тебя догнать. Тигнари хихикает: — Подумать только, древние руны знаешь, а человеческий язык умудрился завалить… Ты дурак. Люблю тебя за это. Сайно хмыкает, дёргая его за хвост из чистой вредности: их моменты искренности как-то плохо между собой коррелируют. Но Тигнари и правда болтает больше него. И куда более приятных комплиментов за всё время их знакомства наговорил на десятилетнюю фору, которую Сайно в жизни не нагнать. Но он честно пробует: — Я тебя тоже.