Розы, пауки и кости

Тело брата Старджесса забирают полицейские: шериф приезжает в Невермор вместе с несколькими Смотрителями, одетыми как гражданские — в темные пальто строгого кроя, в шляпах, надвинутых низко на лоб. Только один, тот, что несет шарманку, скрывает лицо под маской. Уэнсдей знобит от одного вида инструмента, однако она не двигается с места и почти не моргает, когда Смотритель проходит мимо: он обходит коридоры школы в поисках ереси, пока тело брата Старджесса, запакованное в прочный поэлетиленлвый мешок, грузят в машину. Тощий пес с вытянутой, будто крысиной, мордой натягивает поводок и роет лапами землю. Он шумно принюхивается, поводит носом и рвется в глубь школьного сада. Смотритель, бледный, с узкими губами и шрамом на щеке, стискивает челюсти. — Кажется, Обжора что-то учуял. — Опять тухлятину? — усмехается второй Смотритель, закуривая. — В прошлый раз тоже думали, что он нашел тайник еретиков, а оказалось — дохлую белку. — Тогда он был голоден, — Смотритель треплет пса за ухом, — а сейчас он готов славно поработать. Да? Да, мой мальчик? Пес счастливо свешивает из приоткрытой пасти розовый язык, пока Смотритель чешет его шею. От удовольствия он начинает дергать задней лапой, однако, когда порыв холодного ветра, принесший запахи травы, сырой земли и дыма, забирается в волосы Уэнсдей, волнуя подол ее юбки, пес замирает, вздыбив шерсть на загривке. Уэнсдей отходит за колонну, но пес рвется в ее сторону, рыча и брызжа слюной. Взгляды Смотрителей, холодные и острые, будто лезвия бритвы, впиваются в нее. Висок пронзает точечной болью, словно череп насаживают на шелковую нить, стоит вспомнить брата Старджесса. Уэнсдей не помнит, как звучала мелодия шарманки, однако тело сводит судорогой, стоит только представить, что Смотрители снова решат подвергнуть ее терапии. — Что ты здесь делаешь, дитя? — спрашивает Смотритель с сигаретой. Сизый дымок вьется у его лица, вуалью скрадывая четкость черт. — Поддаешься Блуждающему взору и Бродяжным ногам? — Смотритель говорит сурово, однако Уэнсдей чувствует его улыбку. — Молодые умы так легко склонить к грехам и излишествам. Неудивительно, что в стенах Невермора поселилась ересь. — Ступайте в свою комнату, юная дева, — просит Смотритель, удерживающий пса. Уэнсдей почти не сомневается, что Обжора чует в ней ведьму, но пес пугает ее гораздо меньше шарманки. Если бы у нее была возможность изучить ее механизм… тот, кто ее изобрел, наверняка немало знал о Бездне. Возможно ли заставить шарманку играть наоборот, чтобы она не заглушала зов Бездны, а пела, как проклятые амулеты? Цепкие пальцы, ухватившие Уэнсдей за плечи, вырывают ее из водоворота мыслей, а нос щекочет запах звериной шерсти, пробивающийся сквозь аромат духов, веющих сливочной карамелью и розой. Энид, стоя за плечом Уэнсдей, смотрит на пса, прищурившись, и хищно дергает верхней губой, оголяя зубы. Пес внезапно припадает на передние лапы и принимается вилять куцым хвостом. Энид тут же улыбается, приплясывая на месте от умиления. — Какой милый! Вот бы его погладить, — она горестно вздыхает, продолжая удерживать Уэнсдей за плечи. Смотрители наблюдают за ними пристально, как охотники за притаившимися в траве куропатками, Обжора радостно тявкает, натягивая поводок, а Уэнсдей вновь ощущает растекающийся вдоль лопаток мороз, когда по коридору разносится эхо шагов Смотрителя. Подошвы тяжелых сапог грохочут по каменным плитам, из-под маски доносится тяжелое хриплое дыхание, а лакированные бока шарманки блестят на тусклом солнечном свете, с трудом пробивающемся сквозь свинцово-серые тучи. — Ты в порядке? — Энид обеспокоенно заглядывает в лицо Уэнсдей, застывшее бесстрастной маской. Только в глубине зрачков мерцает и переливается Бездна. Чувствуя жжение метки, Уэнсдей смотрит Темным зрением на Смотрителей, которые ничего не чувствуют и не замечают. Она не думает, что может увидеть что-то интересное или нужное, просто из упрямства, из гложущего грудь раздражения ворожит прямо перед ними, но ошеломленно моргает, рассмотрев под пальто Смотрителя с сигаретой целую связку амулетов. Они трещат и рассыпают темные искры, источают черный дым, пахнущий ворванью, и губы Уэнсдей невольно складываются в улыбку. Что это? Конфискат? Тогда почему Смотритель носит его с собой? Неужели служит ордену, но в тайне поклоняется Чужому? Или?.. Улыбка слетает с лица Уэнсдей, уголки рта тянет вниз. Она пытливо вглядывается в Смотрителя, стараясь уловить в нем что-то знакомое. Это не может быть он. Привыкший действовать в тени, прятаться в темноте и атаковать со спины, он бы не стал так рисковать. Во рту становится предательски сухо, щеки жжет румянец. Уэнсдей сердито отворачивается, чем только сильнее тревожит Энид. — Эй, ты чего? — Энид обнимает Уэнсдей за плечи, прижимается раздражающе крепко, но Уэнсдей не отстраняется. К собственной досаде она признает, что рядом с Энид спокойнее. Что так на нее повлияло? Смерть брата Старджесса? Потеря амулетов? Незнакомый мужчина в ее спальне? Уэнсдей коротко фыркает: звучит как сюжет бульварного любовного романа. Однако этот человек знает о Чужом и амулетах явно больше, чем Уэнсдей. Но точно меньше, чем Старая Ветошь. Уэнсдей прикусывает щеку изнутри. Вера Морэй, несмотря на кажущуюся немощь, совсем не беззащитна, но Смотрители, полиция, Бригморские ведьмы — это слишком даже для нее. И директор Уимс вполне может заинтересоваться полоумной старухой, живущей практически на свалке. Если бы не Бьянка и ее глупая, неуместная навязчивость… Уэнсдей зло передергивает плечами. Энид, приняв это на свой счет, отстраняется. — Прости, — она смущенно смеется, — я все время забываю, что ты не по части обнимашек. Энид косится на Смотрителей, по-звериному сморщив переносицу. — Давай вернемся в спальню, а то у меня от этих ребят мороз по коже. Они такие жуткие… Энид картинно содрогается, но лучисто улыбается Смотрителю с шарманкой. Он держит спину прямо, словно инструмент ничего не весит, но Уэнсдей не сомневается, что ремни натирают ему плечи и шею до рубцов даже сквозь одежду. — Слышала, что за Бьянкой приехала ее мать? — свистящим шепотом спрашивает Энид, когда Уэнсдей выходит из тени колонны, направляясь вслед за соседкой в сторону жилого крыла. — Аякс тоже поедет домой. А дядя Геллы уже здесь, беседует с мисс Уимс. Энид печально вздыхает. Запрокинув голову, она на ходу созерцает темный сводчатый потолок. — Мама звонила… — признается Энид с затаенной грустью. — Сказала, что приедет за мной вечером. — Это логично, — невозмутимо отвечает Уэнсдей, — убийства, как правило, вредят учебному процессу. — Ты же не думаешь, что этого Смотрителя убил кто-то из учеников?! — насмешливо бросает Энид и немедленно оглядывается, чтобы убедиться, что рядом никого нет. Школьный двор, обычно наполненный шумом и суетой, пуст, Невермор окутан тишиной, густой и гулкой как в заброшенном склепе. Уэнсдей обычно приятно такое умиротворение, но сейчас под кожей могильными червями ворочается неприятное волнение. Она различает скрежет, шорох, глухой писк. Энид хмурится, нервно оглядывается по сторонам, по-животному принюхиваясь. И вскрикивает, хватается за руку Уэнсдей, когда из-за угла выбегает крыса — крупная, белая, с ободранным лысым хвостом и красными глазами. Энид скалится, гортанно рыча, и тихо смеется, встряхнув волосами. Розовые пряди среди белокурых локонов выглядят полосками мармелада на облаке сахарной ваты. — Ох… всего лишь крыса. А мне показалось… — Энид осекается, замолкая, когда вслед за белой крысой в коридор выскакивает еще серая. Затем еще одна. И еще. Уэнсдей пятится, потянув за собой Энид. Меньше, чем через секунду, уши закладывает от заполошного писка, а пол коридора оказывается покрыт живым ковром из крыс.