Визуализация мечты

      — Так, Глебыч, ты чистишь картофель и морковь, — инструктирует Воля, ставя в центр стола миску с вареными овощами, — Кузьма — режет огурцы. Миш, тебе достаются яйца.       Глеб хрюкает, а Мишка бросает на него убийственный взгляд. Не знаю, что происходит между этими двумя, так-то они недурно скорефанились, но что-то в последнее время Глеб при Мишке зачастил с шуточками ниже пояса. Вот и упоминание яиц не остается без его внимания. Уверен, он уже готов ввернуть пошленькую ремарку, но Воля зычно хлопает в ладоши и поторапливает:       — Поживее, парни! Нам еще пельмени лепить!       Пельмени были идеей Глеба. Воля долго препирался с сыном относительно новогоднего меню, но в итоге сдался при условии, что тот будет помогать ему готовить. А вот когда к этому кулинарному квесту успели подключить нас с Мишкой, — загадка. Не иначе как Воля применил-таки к нам свои профессиональные навыки переговорщика-тире-манипулятора, и в результате вот они, мы, сидим втроем за столом на его роскошной кухне и послушно стругаем салатики, в то время как сам хозяин устанавливает на столешницу возле раковины мясорубку, чтобы прокрутить фарш для пельменей.       Глеб вытаскивает из кастрюли картофелину и, подцепив ножом кожуру, принимается медленно чистить, при этом он больше следит за тем, как мрачный Мишка, хрустя скорлупой, катает по столу вареное яйцо, и не сводя взгляда с его ловких пальцев, вдруг обращается ко мне:       — Ку-у-узь, я все забываю спросить, а как вы с батей познакомились, м?       На секунду зависаю. Не потому, что мне стыдно признаться в том сценарии нашего знакомства, где Воля банально снимает меня в баре, а потому что не уверен, могу ли упомянуть летний случай с подрывником-неудачником. Не то чтобы это можно было считать датой нашего с Волькой знакомства, но именно тогда я попал в фокус его интереса. И пока я, засунув пятерню в трехлитровую банку с огурцами, размышляю о том, с чего начать, Воля проявляет инициативу и с коротким смешком отвечает:       — Да Кузьма с меня портрет идеального героя надиктовывал Мишке для нового рассказа. А я все слышал, ну и устроил, как говорится, сбычу мечт.       Мишка резко перестает хрустеть яичной скорлупой, поэтому «бульк», который он издает горлом, раздается особенно громко. Он замирает, смотря в одну точку на столе, и, кажется, даже не дышит, в то время как на лице все отчетливее проступает выражение «мне пиздец». Не сразу понимаю, что его так напрягло, но когда Глеб откладывает на доску недочищенную картофелину и оценивающе осматривает Мишку, до меня доходит, какой именно факт из ответа Воли заинтересовал его больше всего.       — А Михаил у нас — писатель? — подтверждает он мою догадку и вздергивает бровь. — И в каком… эм… жанре?       Мишка снова булькает, его глаза от ужаса становятся похожими на два блюдца, а яйцо под пальцами превращается в плоскую лепешку. Друг встречается со мной полным паники взглядом и одними губами просит:       — Сделай что-нибудь.       Игнорирую смешок стоящего к нам спиной Воли и пытаюсь быстро сообразить, какой жанр для чересчур любопытного Глеба может быть наименее привлекательным.       — Романтика! — выпаливаю я и тут же уточняю: — Любовные истории.       — Да что ты! — восклицает Глеб, расплываясь в умиленной улыбке. Кладет локти на стол и упирает подбородок в ладони. — А я бы почитал!       Мишка бледнеет, краснеет и покрывается пятнами. Понимаю, что к внезапному каминг-ауту автора-слэшера он совсем не готов. Но пока мы, перемаргиваясь азбукой Морзе, решаем, как выкручиваться, Воля продолжает проявлять инициативу: берет со столешницы планшет, набивает что-то на виртуальной клавиатуре и молча передает сыну.       — «Идеальный герой», — зачитывает вслух Глеб и, бросив на Мишку короткий взгляд, начинает бегать глазами по строчкам.       Третий «бульк» переходит в жалобный писк. Мишка оставляет в покое истерзанное яйцо, отряхивает руки и порывается встать, но Глеб, не отрываясь от экрана, перехватывает его за запястье и рывком возвращает на место.       — Яйца, — говорит он тихо и, не глядя, по-черепашьи вытягивает шею, указывая на стол. При этом продолжает сжимать Мишкино запястье, а когда тот пытается освободиться, наконец-то поднимает взгляд и, оценив ситуацию, разжимает пальцы. — А, ну да, с яйцами лучше двумя руками, — бубнит он и возвращается к чтению.       Сердито зыркаю на Волю, мол, ну и зачем? Но он уже отвернулся, и мой «драконий» взгляд прилетает ему в спину. Знаю, что он в любом случае чувствует его, потому что нервно поводит плечами и разминает шею, но сейчас мне не до его комфорта, а важнее поддержать Мишку. Он напряжен и второе яйцо жахает о стол с явно излишней силой, но на мой вопросительный взгляд только коротко дергает головой. Вздыхаю и наконец-то достаю из банки огуречный улов. Под жужжание мясорубки мы с другом молча стучим ножами по разделочным доскам, а минут через пять, отложив планшет, к нам присоединяется Глеб. Я все жду от него какого-то комментария, но он с невозмутимым видом ловко чистит свою картошку и даже головы не поднимает, пока кастрюлька с овощами не пустеет полностью. А когда он подрывается к холодильнику за майонезом, Мишка пользуется заминкой и выскальзывает из-за стола.       — Ты чего нервяк-то словил? — спрашиваю у друга, настигнув его у гостиной.       Мишка смотрит поверх моей головы, нет ли погони, и громко шепчет:       — Да потому что Глебушка ко мне подкатывал!       — Че? Когда?       — Да в больнице еще.       У меня в голове вспыхивают сразу два вопроса, один из которых я тут же задаю:       — А чего мне-то не сказал?       — Ой, Кузь, тебе не до этого было, — закатывает Мишка глаза.       Второй вопрос, об ориентации Глеба, я лучше задам его отцу, ну или самому Глебу, а сейчас мне важно выяснить, как далеко зашли эти подкаты, поэтому уточняю у друга:       — Ну ты ему хоть сказал, что натурал?       Спрашиваю, а сам вспоминаю, что что-то давненько не слышал от Мишки о его девушке. Кто там у него сейчас? Таня, что ли? Или нет, с Таней он расстался еще в начале осени…       — Разумеется, сказал! — шипит Мишка. — А тут выясняется, что я гейские сказочки пишу. Думаешь, он мне поверит теперь?       — Да какая разница, во что он поверит! Ты же не гей! Вот пусть и катится… со своими подкатами.       Мишка вместо того, чтобы бодро согласиться, вдруг сникает. Что-то эта реакция мне совсем не нравится, и я уже собираюсь выяснить, что там у друга на любовном фронте, но тут из кухни показывается Воля и зовет лепить пельмени.

***

      — Ты зачем Михона подставил? — спрашиваю Волю, а сам жадно слежу, как его рука хватает ворот футболки и тянет вверх.       Сначала показывается поясница, за ней — лопатки и наконец плечи. Футболка летит на стиральную машинку, а руки перемещаются к резинке спортивных штанов, но замирают, не спеша оголить крепкую задницу моего идеального героя, поэтому обласкиваю взглядом спину.       Какое-то время после взрыва Воля стеснялся при мне раздеваться, все прикрывал свои раны, старался держаться «нормальным» боком и уходил от прикосновений к поврежденной стороне тела, пока я не психанул и не пригрозил, что вернусь домой, если такая фигня будет продолжаться и дальше. На удивление эта топорная манипуляция сработала — когда после своего шантажа я завалил Волю на кровать, он доверился мне, покорно прикрыв глаза. Тогда я заласкал каждую отметину на его теле, зацеловал каждый шрам, прощупал, зализал, занежил, пока не услышал смиренный вздох и не почувствовал, что тело подо мной окончательно расслабилось. Закончилось все тем, что я оседлал его и жестко трахнул, а кончив, распластался по его груди и жарко выдохнул в шею, что для меня он — самый правильный человек, лучший на свете любовник и идеальный герой.       Поэтому, когда сейчас Воля едва разворачивается ко мне через левую сторону, не боясь показать все свои шрамы, я внутренне ликую.       — О чем ты? — спрашивает он, встречаясь со мной взглядом.       — О том, что ты сдал его гейские истории Глебычу. Вообще-то он об этом не распространяется…       — Не вижу проблемы. Честно.       — Еще скажи, что ты знал, что Глеб у нас тоже вроде как по мальчикам!       — Эм… — мычит он и хитро прищуривается. — Не пойму, за чью задницу ты переживаешь больше? За Мишкину или Глебыча? — Отворачивается, подцепляет большими пальцами резинку штанов и резким движением стягивает их вместе с бельем.       — По-моему, это тебе нужно переживать за задницу, — сипло отвечаю и сглатываю набежавшую слюну. — За свою, причем!       Тяну руки потискать упругие половинки, но Воля со смешком уворачивается и шагает в душевую кабинку. Так быстро я давно не раздевался — уже через пару секунд забираюсь следом и вжимаюсь грудью в широкую спину.       — Вот, значит, как, — тянет Воля, потираясь о мой пах ягодицами. Потом разворачивается и кладет руки мне на талию. — В другой раз, — шепчет он и склоняется, чтобы нежно поцеловать.       «Другой раз?» — думаю было я, но тут же забываюсь в крепких объятиях, лишь отмечая в своей голове «галочкой» тот факт, что Воля только что допустил возможность смены позиций. Не то чтобы я очень хотел, но сама мысль об этом приятно греет. Впрочем, когда он опускается передо мной на колени и с одной стороны неторопливо ласкает ртом, а с другой — жестко трахает пальцами, я понимаю, что с этим человеком согласен на абсолютно любой расклад.

***

      Стол в гостиной накрыт по-мужски просто, но зажженные свечи придают уюта и создают атмосферу праздника. Елки нет, вместо нее на одной из стен висит какая-то дизайнерская хрень из веревочек и досок, под которой уже лежат подарки. На окне переливается гирлянда, по столу разложены мандарины, приглушенно играет радио. Я смотрю на пламя одной из свечей и мысленно пробегаюсь по событиям этого года, отмечая, что он оказался невероятно щедрым на исполнения желаний, ведь самое главное из них — появление в моей жизни любимого человека — исполнилось. Не отрывая взгляда от пляшущего огонька, протягиваю ладонь и накрываю Волино колено. Он тут же реагирует: закидывает руку на спинку моего стула и прижимает меня к своему боку, целует в висок и, чиркнув носом по скуле, пытается заглянуть в глаза.       — Люблю тебя, — шепчу признание, и поворачиваю голову, чтобы встретиться с затапливающим теплом янтарных глаз. И почему они когда-то казались мне волчьими? В них же столько нежности!       Сидящий напротив меня Мишка ерзает на стуле и слишком выразительно кряхтит, заставляя меня оторваться от любимого лица и обратить внимание на друга.       — Новый год через минуту, — говорит он, словно извиняясь, что прервал нас, и поднимает вверх свой бокал с шампанским.       Воля пьет виски, мы с Мишкой — шампанское, а Глеб — почему-то минералку, поэтому бокалы у нас разномастные, что не мешает нам под бой курантов слаженно прокричать обратный отсчет и звонко чокнуться. Глеб тут же подрывается к «елке» и забирает одну из коробок, которую протягивает Мишке. Мне жутко интересно, что там, и я слежу, как друг с явным смущением теребит упаковку, но тут перед моим носом вдруг повисает подарочный пакет и загораживает весь обзор. Поднимаю взгляд на Волю. Когда он успел метнуться за подарком?       — С новым годом, — говорит он с улыбкой.       Улыбаюсь в ответ, забираю пакет и заглядываю внутрь. Там белеет что-то вроде сетчатой ткани, и сперва я думаю, что это какая-то дополнительная упаковка, но когда достаю и разворачиваю, в моих руках оказывается детская фата на пластмассовом ободочке. С рюшами и бумажными розами по центру. Кажется, точно такую же я видел когда-то у двоюродной племянницы.       — Это что? — недоуменно вздергиваю брови и тут же вспоминаю наш с Волей разговор буквально пару недель назад, когда он в шутку пообещал надеть на меня фату. То есть, это было не в шутку?       Вместо ответа Воля забирает из моих рук ободок и аккуратно надевает мне на голову. Поправляет «фату», отступает на шаг и с серьезным видом оценивает мой вид.       — Помнится, там еще кольцо в комплекте шло, — напоминаю я, еще не понимая, как воспринимать происходящее.       — Ах, да, — спохватывается Воля, ныряет в карман брюк и достает тонкое колечко из белого металла. Опускается передо мной на колени, к слову, второй раз за последний час, и протягивает руку.       И тут меня начинает накрывать. Подбородок мелко трясется, а в глазах скапливается влага. Представляю, как выгляжу со стороны в этой дурацкой фате на ободочке, готовый вот-вот разрыдаться, и закрываю лицо ладонями, потому что вместо рыданий вдруг прорывается истеричный смех.       — Кузь, — зовет меня Воля, и когда я открываю ладони «окошком», сам еле сдерживает улыбку. — Просто скажи «да», — говорит он и в ожидании ответа склоняет голову набок.       Такой красивый прямо сейчас. Юный-юный. И самый любимый.       — Да! — уверенно отвечаю и вдеваю в его протянутую ладонь свои пальцы, едва обращая внимание на дружные хлопки нашей толерантной группы поддержки.       Кольцо садится как влитое, но полюбоваться им решаю позже, а сейчас подаюсь вперед и, обняв Волю за шею, притягиваю к себе.       — Потанцуем? — шепчет он мне на ухо, отодвинув сетчатый шлейф фаты. — Свадебный вальс тоже шел в комплекте.       И мы действительно танцуем. Ну как танцуем. Это совсем не вальс. И даже не медляк. Под какую-то попсовую песенку, из тех, что весь год крутили по всем радиостанциям, я просто вишу у Воли на шее, позволяя ему, кое-как попадая в ритм, раскачивать меня из стороны в сторону.       — А медовый месяц у нас тоже будет? — наглею я.       — А как же! — тут же отзывается Воля. — Вот прямо завтра, то есть, уже сегодня, и будет!

***

      Калининград встречает нас устойчивым плюсом и мелким моросящим дождем. Нет, разумеется, у меня была слабая надежда на «свадебное» путешествие у моря, но не на ледянючем Балтийском же!       Впрочем, главное — смена обстановки и то, что любимый под боком. Или сверху. Или сзади. Или стоя. И еще в тысяче разных поз, в которых мы успеваем опробовать все вертикально-горизонтальные поверхности роскошного гостиничного номера на протяжении всей ночи с момента заселения в отель и суток после, пока я, пришибленный перетрахом, не требую пощады. Тогда мы выползаем на улицу и лениво изображаем из себя туристов.       Все четыре дня, пока мы исследуем город, меня не покидает ощущение нарастающей тревоги. Не то чтобы это предчувствие какой-то беды, просто Воля вроде и ведет себя как обычно, но я интуитивно чувствую, что чего-то он не договаривает. Я не лезу, потому что уже знаю: то, чем он готов поделиться, расскажет и так, а не предназначенные для моих ушей вещи скроет так искусно, что я и не замечу. Так что я совсем не удивляюсь, когда на пятый день Воля сообщает, что ему нужно съездить на одну встречу, а мне это время следует побыть в номере.       — Да щаз! — рявкаю я, уперев руки в бока. — Так я тебя и отправил одного.       Воля, кажется, не ожидает подобной реакции и растерянно трет ладонью лицо.       — Кузьма… — начинает он, но я перебиваю:       — Или вместе, или никуда ты не едешь!       — Ладно, — сдается он. — Но внутрь тебя все равно не пустят. Придется подождать на улице. Андэрстенд?       — Андэрстенд! — киваю и шустро собираюсь.       Такси везет нас за город, и примерно через полчаса мы въезжаем на территорию какого-то элитного поселка. Воля останавливает водителя возле парковой зоны и просит меня подождать здесь. Перед выходом из машины долго всматриваюсь в его лицо, пытаясь угадать степень возможной опасности этой встречи, но Воля только мягко улыбается и наклоняется, чтобы невесомо чиркнуть губами по щеке.       — Иди, я максимум полчаса, — шепчет он и, запнувшись, явно хочет добавить какое-то «если», но сдерживается и лишь мимолетно сжимает мою ладонь.       Нехотя покидаю прогретый салон, но прежде чем зайти в парк, вытягиваю шею и слежу, как такси, проехав совсем немного, останавливается у внушительных кованых ворот и уже через мгновение за ними скрывается. Ну, по крайней мере, я знаю, где моего героя искать, если в течение обещанных получаса он вдруг не вернется. Вздыхаю и шагаю на гравийную дорожку. Ландшафтный дизайн парка впечатляет: газоны ухожены, деревья подстрижены в причудливые формы, а отсутствие снега делает пейзаж похожим на весенний. Небольшое, явно искусственно созданное озерцо мелко дрожит водной гладью. И что странно — вокруг ни души.       Прохаживаюсь вдоль берега, пытаюсь посидеть на скамейке, но удержать себя на месте не получается, поэтому принимаюсь вышагивать. По периметру парка, по диагонали и зигзагами. В один из заходов углубляюсь дальше и упираюсь в стену, скрытую плотным рядом каких-то хвойных деревьев. Судя по расположению, ограждает она территорию того участка, на котором скрылся Воля. Задираю голову и замечаю камеру слежения. Как все серьезно… Одним концом стена упирается в воду, вторым, видимо, в дорогу, по которой мы приехали. Еще раз задираю голову вверх, какое-то время пялюсь на мигающий огонек камеры и со вздохом решаюсь на еще один заход по парку.       Проверяю телефон и отмечаю, что уже четверть часа, как Воля должен был вернуться. Я откровенно замерз и с каждой минутой волнуюсь все больше. Выхожу к дороге и бросаю взгляд в сторону кованных ворот. Четкого плана у меня нет, я лишь хочу посмотреть, что за ними скрывается, поэтому бодро шагаю вдоль стены ко входу на участок.       Человек за моей спиной появляется так внезапно, что я даже испугаться не успеваю. Он хватает меня за плечо и разворачивает на месте. Это средних лет мужчина в форме охранника, который, прожигая меня пронизывающим взглядом, хрипло рявкает:       — Потерялись, молодой человек?       — Нет, я… там… — машу рукой в сторону забора и совершенно не знаю, что говорить.       Охранник косится поверх моей головы вглубь участка, словно пытаясь найти там объяснение моему присутствию, а потом нажимает кнопку торчащей из кармана куртки рации и сообщает кому-то:       — Саныч, тут какой-то пацан у территории крутится, что делать?       — Выяснить, кто такой, и вышвырнуть из поселка, — доносится из динамика, но после неразборчивого шебуршания, приказ меняется: — Георгий, обыщи его и проводи к Анатоль Юрьичу.       Охранник снова смеривает меня пристальным взглядом, на этот раз скорее заинтересованным, и, ощупав с головы до ног, прикладывает указательный палец к панели на калитке. Когда та щелкает замком, он подталкивает меня в спину и загоняет внутрь.       Бегло оглядываюсь по сторонам и офигеваю: такое я видел разве что в кино про американских мафиози. Ну, там, где клановые дворцы с подъездными дорожками и лакеем на входе, белые лестницы с золочеными перилами, хрустальные люстры с меня ростом и расписные потолки. Дорого-богато.       Охранник передает меня с рук на руки мужику в бордовой жилетке. Правда, что ли, лакей? Тот забирает у меня куртку и косится на ботинки, но ничего не говорит и жестом приглашает наверх. Шагая по устилающему ступеньки мягкому ковру, непроизвольно оборачиваюсь назад и проверяю, не оставляю ли следов, но грязи на ботинки я нацеплять не успел, так что спокойно верчу головой и стараюсь запомнить как можно больше деталей, чтобы потом пересказать их Мишке для, возможно, нового рассказа.       Ощущение мафиозного триллера усугубляется, когда мы, пройдя по коридору, останавливаемся у массивных дверей и лакей, распахнув обе, явно тяжелые створки, просит меня зайти. Я едва сдерживаю смех, когда оказываюсь в просторной комнате с мрачно-продуманным антуражем — мебель из темного дерева, бархатные бордовые портьеры на окнах в пол, книжные стеллажи вдоль стен и восседающий на кресле-тире-троне важный дядька, который с видом безусловного превосходства рассматривает меня внимательно, но без единой эмоции на лице.       «Это, что ли, Анатоль Юрьич», — думаю я и кошусь на Волю. Тот сидит по диагонали от хозяина на винтажного вида диване, поза его кажется расслабленной, но когда мы пересекаемся взглядами, я замечаю в его глазах… не страх, нет, но что-то из серии «Какого хрена, Кузьма, ты опять влез в то, во что тебя лезть не просили?»       Возвращаюсь взглядом к Юрьичу и только сейчас замечаю возле его кресла собаку. Не могу сдержать восхищенный вздох, потому что этот ухоженный красавец — немецкий дог, которыми я в свое время буквально бредил. Прежде чем осознать что делаю, я расплываюсь в улыбке и, чуть наклонившись вперед, хлопаю себя ладонями по коленкам.       — Собаченька, — зову с благоговейным придыханием, — иди ко мне!       Пес забавно склоняет голову на бок и через секунду срывается с места. А еще через секунду я лежу на полу, припечатанный к нему мощными лапами. Вид у нависающей надо мной собаки не самый дружелюбный, и я запоздало признаю свою ошибку, но когда она начинает скалиться и тихо рычать, я только хмурюсь и коротко рявкаю:       — Фу! Место!       Клянусь, на морде «собаченьки» в этот момент отображается растерянность. Она задним ходом сползает с меня и с тихим скулежом садится рядом.       Басовитый смех прокатывается по комнате так неожиданно, что мы с псом прерываем наши гляделки и синхронно поворачиваем головы к его источнику. Юрьич, закинув голову к потолку, хохает, то есть, типично Сантовским таким раскатистым «хо-хо-хо», а я краем глаза замечаю, с каким облегчением выдыхает Воля.       — Всеволод Борисович, — говорит хозяин, отсмеявшись, — в вашей конторе мастерство юных сотрудников нынче на собаках оттачивают? — И, не дожидаясь ответа, смотрит на меня заинтересованно и добавляет: — Неплохо, неплохо.       Пока я поднимаюсь, мужчины тоже встают со своих мест и какое-то время буравят друг друга тяжелыми взглядами. Юрьич протягивает руку первым и, удерживая Волину ладонь в крепком захвате дольше допустимого, произносит:       — Знаете, Вселовод, по жизни у меня сложилось много странных принципов. Один из них — доверять тем, кто умеет обращаться с собаками. Так что, — кивает он в мою сторону, — благодарите вашего смелого… напарника.       Воля кивает и разрывает физический контакт. Принимает из рук хозяина пухлую папку и разворачивается к выходу. А я, напоследок потрепав собаку между ушей, подрываюсь следом. В коридоре нас встречает знакомый дядька в бордовой жилетке, проводит по лестнице вниз и уже на улице сообщает, что водитель господина Бураева отвезет нас обратно в город.       «Бураев, Бураев», — вертится в голове знакомая фамилия, но я все никак не могу вспомнить, кто это такой. Огромный джип плавно трогается с места и шуршит по гравию, а меня накрывает запоздалым страхом. Все-таки, несмотря на свой СДВГ, я жуткий тормоз. Везучий, к слову сказать, тормоз, потому что только сейчас осознаю, что, кажется, мне удалось избежать очередного пиздеца. Не знаю, что происходило в кабинете до моего появления, но что-то мне подсказывает, что переговоры шли не так уж гладко. И тут я со своей «собаченькой», которая чуть нос мне не откусила, к слову… Н-да…       Мы в полном молчании доезжаем до отеля, так же молча поднимаемся на лифте на пятый этаж и, только оказавшись в номере, Воля отбрасывает папку на диван и, развернувшись ко мне, сгребает в объятья. То, что раздается мне на ухо, больше всего похоже на стон, после которого следует жадный вдох. Сейчас он обнюхает мою шею, хрустнет позвонками и подхватит под задницу — раскладываю в голове привычный сценарий, но Воля отстраняется и смотрит на меня своим фирменным взглядом, который я никогда не могу прочитать — нераскладываемая на составляющие смесь из удивления, нежности и грусти.       — «Собаченька»? — говорит он, и уголки его губ ползут вверх. — Серьезно?       Это первые Волины слова с того момента, как он высадил меня у парка в том поселке, но совсем не то, что я ожидаю услышать, поэтому пожимаю плечами и бурчу:       — Просто я давно о такой мечтал…       — Знаю, — отвечает он, а я закатываю глаза: разумеется, и этот факт моей биографии ему давно известен.

***

      Дверь в ванную щелкает замком, и я рассчитываю лишь на секунду оторваться от экрана, чтобы проводить взглядом выходящего Волю, но, увидев его, возвращаться к игре резко передумываю — несмотря на все еще заметную хромоту, он с грациозностью крупного хищника обходит угол кровати и становится напротив меня. На нем лишь белое отельное полотенце, обмотанное вокруг бедер, и я пользуюсь возможностью попялиться на любимое тело. Воля, не отрывая взгляда от моего лица, ставит колено здоровой ноги на кровать и медленно распутывает узел на талии. А после опускается на четвереньки и начинает ползти ко мне.       Откладываю телефон и, разведя ноги в стороны, скатываюсь по подушке вниз. Вытягиваю руки, приглашая в объятья, а когда Воля всем весом опускается сверху, — довольно мычу. Как же я ошибался, когда думал, что после переезда к Воле секса в моей жизни станет меньше. Не стало. И я, конечно, могу ворчать и изображать недовольство, что теперь моя задница страдает от повышенного внимания 24/7, но, по факту, я от этого кайфую. Воле достаточно лишь посмотреть на меня особым образом, чтобы я тут же начинал течь и уже сам умолял поскорее меня трахнуть. А когда он вот так нежно-нежно касается губами шеи и в то же время до боли сжимает бедро, я буквально горю.       Без одежды я оказываюсь слишком быстро, Воля снова опускается сверху, но переходить к активным действиям не спешит. Мы бесконечно долго целуемся, гладя друг друга докуда достаем, а когда я подхватываю ноги под коленями, чтобы Воле было удобнее войти, он вместо того, чтобы принять приглашение, наоборот, отстраняется. Гладит большим пальцем по щеке, смотрит этим своим взглядом, и говорит:       — Помнишь, я перед новым годом обещал «другой раз»?       Сердце в груди ускоряется, и я, нервно сглотнув, киваю.       — Готов доверить тебе мою задницу, — продолжает он и трется носом о мой висок.       — М? — пищу я, пытаясь заглянуть ему в глаза и рассмотреть в них серьезность предложения.       — Мне же не нужно за нее переживать? — добивает он меня и широко улыбается.       — Нет, конечно! — уверяю я, заражаясь позитивом, и дрыгаю ногами в попытке спихнуть его. — Давай сюда свою задницу, сейчас устроим ей все по высшему разряду!       Воля кряхтит и перекатывается на бок.       — Как мне лечь? Или встать?       — Эм… Давай животом на подушку, — командую я и помогаю ему улечься. — Не, под бедра.       Перемещаю подушку и плотоядно разглядываю откляченный зад. Божечки, сейчас это роскошество будет в полном моем распоряжении! Сажусь рядом на пятки и в предвкушении облизываю губы. Опускаю ладони на крепкие ягодицы и на пробу сминаю. Раздвигаю половинки и едва не кончаю от открывшегося вида. Так. Нужно успокоиться. Считаю до десяти и только потом пытаюсь собрать мысли в кучу и вспомнить, что мне нравится самому. Делаю глубокий вдох и перевожу руки на спину. Медленно глажу горячую кожу, чуть надавливая, растирая, забегая на плечи и опускаясь до копчика.       — Ты меня усыплять собрался? — Воля поворачивает голову, но даже глаз не открывает, и по мягкой улыбке я понимаю, что ему все нравится. — Или все-таки трахать будешь?       Вот засранец, чуть настрой не сбил.       — А мы куда-то торопимся? — шепчу на ухо и прикусываю мочку.       Воля еще шире улыбается и довольно мычит, а я прокладываю цепочку поцелуев вдоль позвоночника вниз до самого копчика. Снова развожу ягодицы и провожу языком по промежности.       — Не надо, Кузь, — дергается Воля, тут же напрягая задницу.       — Ты доверяешь мне, или нет? — ворчу я и шлепаю по каменной мышце. — Расслабь булки, ну!       Воля утыкается лбом в ладони и, сделав глубокий вдох, медленно выдыхает. Чувствую его сопротивление — отпустить себя ему явно нелегко, но в итоге он все-таки расслабляется, и я возвращаюсь к ласкам. Пока готовлю его, использую столько смазки, что пальцы в тесный проход проскальзывают только так. Но как же, оказывается, сложно быть верхним — прислушиваться к партнеру, считывать его реакцию, добиваться отзывчивости. С меня десять потов сходит, пока мои шебуршения не вознаграждаются приглушенным подушкой «бля». По телу Воли пробегает дрожь, а пятая точка выпячивается под таким углом, что сразу становится понятно: клиент готов.       Мне кажется, я кончу, не успев войти даже наполовину, но, к собственному удивлению, сдерживаюсь и, протиснувшись внутрь, концентрируюсь на чужом удовольствии. Воля стонет в такт медленным толчкам, пытается подмахивать, и я понимаю, что, несмотря на страх, все у меня получается правильно. От осознания этого факта я как будто становлюсь больше. Старше. Раздуваюсь до пределов комнаты и лопаюсь, взрываясь разноцветным фейерверком.       За собственным оргазмом чуть не забываю о Воле и, едва отдышавшись, выхожу из него и прошу перевернуться на спину. Не давая ему опомниться, устраиваюсь между ног, ныряю в растянутую задницу и по своей же сперме дотрахиваю его пальцами, в то же время заглатывая так глубоко, как только могу. Вот теперь Воля матерится в голос и буквально через минуту кончает мне в глотку.       Такое ощущение, что это меня только что жестко отлюбили, потому что в голове ни мысли, а из тела будто все кости вынули. Переползаю по Воле вверх и распластываюсь на часто вздымающейся груди. Сильные руки ложатся на спину и прижимают крепче. Утыкаюсь носом в колючий подбородок и слушаю, как внутри громыхает сердце. Живое сердце любимого человека.       — Ну как? — не выдерживаю и спрашиваю, когда мы оба более-менее выравниваем дыхание.       Воля перемещает руку на затылок и ласково перебирает волосы.       — М-м-м… Не распробовал еще, — отвечает он задумчиво.       Отрываю голову от его груди и заглядываю в лицо, пытаясь считать настроение.       — Намекаешь на «повторить»? — С недоверчивостью в голосе ловлю его взгляд и замечаю в нем смешинки.       — Очень может быть, — смеется Воля, рывком перевернувшись и подмяв меня под себя.       «В другой раз», — повторяю про себя заветную фразу и отдаюсь умелым рукам и настырному языку. Все-таки быть принимающим гораздо приятнее.

***

      Мы возвращаемся в Москву в канун Рождества и первым делом едем к моей маме. Изначально Воля пригласил ее на Новый год к нам, видимо, чтобы и она поучаствовала в шоу с надеванием на меня фаты, но мама поехала праздновать с братьями — за много лет у них сложилась своя дружная компания из друзей и родственников, и встречать Новый год вместе давно стало традицией.       Из аэропорта мы едем прямиком к ней, и мама, как всегда, тепло встречает нас, усаживает за стол и принимается расспрашивать о поездке. Рассказываю ей, где мы были, куда успели сходить и в целом делюсь впечатлениями о городе, и совсем не ожидаю, что Воля дополнит мою речь историей про «собаченьку». Чую, мне ее до самой старости припоминать будут.       — Нет, ты только представь! — говорит он, когда мама успевает испугаться, а потом заливисто рассмеяться. — Там антураж из девяностых, ну, ты лучше знаешь те времена, и Бураев — он прям браток такой с понятиями, или, Кузь, — обращается Воля ко мне, — как он там сказал? «Принципы»? Да, точно, принципы у него, и тут Кузьма выдает свою «собаченьку»! Я чуть от страха не умер, когда она его на пол повалила!       — Ну хватит тебе! — ворчу, а сам улыбаюсь. Обхватываю двумя руками Волин локоть и утыкаюсь лбом в его плечо.       Мама качает головой и вздыхает:       — Кузя всегда собаку хотел, а у меня аллергия, ну и как-то не получилось завести.       Я поворачиваю голову и смотрю на нее. Мне нравится, что они с Волей ладят. В конце концов, их возрастная разница меньше нашей, и, по сути, они относятся к одному поколению, поэтому и находят много общего. Даже если частенько этим «общим» оказываюсь я.       Когда после полуночи я начинаю зевать, прошусь домой, тут же удивляясь, как быстро привык считать своим домом не этот, в котором прожил последние одиннадцать лет после развода родителей, а Волину квартиру.       — Я заметила кольцо, — говорит мама, входя за мной следом в мою комнату. — Это же то, о чем я подумала?       Непроизвольно кошусь на тонкий металлический ободок на безымянном пальце и улыбаюсь.       — Ой, ты такое пропустила! — закатываю глаза, вспоминая фату на ободочке.       — Кузька… — шепчет она и порывисто обнимает. — Так счастлива за тебя!       Обнимаю ее в ответ и думаю о том, как же мне повезло, что могу открыто делиться своим счастьем с близкими мне людьми.

***

      Когда мы заходим домой, я сразу чувствую присутствие чужих людей, хотя в квартире темно и тихо. Знакомые Мишкины боты у порога и рядом с ними Глебовские утепленные берцы успокаивают — видимо, наши толерантные ушли в загул, раз оба еще здесь, и я вдруг осознаю, что всю неделю с другом практически не общался. Иду на поиски этой парочки и отчаянно давлю в себе щекотливое предчувствие. Кухня с гостиной пусты, остается спальня. Приоткрываю дверь, и меня с порога накрывает крепким таким запахом секса. Не понял. Я уже собираюсь зажечь свет, как меня перехватывают за запястье.       — Не буди их, — шепчет Воля.       Вглядываюсь в силуэты на кровати. Мишка спит на боку лицом ко входу и в падающем из коридора мягком свете кажется каким-то по-детски трогательным. Сзади, вплотную к нему, прижимается Глеб — его рыжая шевелюра видна даже в темноте, при этом его рука собственнически обнимает Мишку поверх одеяла.       Отступаю назад и оказываюсь в уютных объятьях. Разворачиваюсь лицом к Воле и, прищурившись, спрашиваю:       — Тебе об этом что-то известно?       — Ну, — даже не думает отпираться он, — Глебыч позвонил и попросил разрешения провести выходные у нас.       — Угу-м. А про него и Мишку?       — Да, он спрашивал совета по соблазнению парня.       — Даже так? И что же ты ему посоветовал?       — Порекомендовал почитать Мишкины рассказы, особенно те, что были написаны до «Идеального героя».       И тут до меня наконец-то доходит, почему все придуманные другом любовники главного героя, то есть, меня, всегда оказывались мимо кассы — просто он писал их не для меня. В основном у него получились молодые и дерзкие парни с широкими жестами и громкими словами, в то время как идеальный для меня герой — он совсем другой. Он смотрит с бесконечной нежностью и ласково гладит поясницу. Знает, как завести одним взглядом и трахается так, что потом все тело будто звенит. Он больше делает, чем говорит, и окружает заботой так деликатно, что не сразу и поймешь, что попался в эти сети крепко и навсегда.       А Мишка… Ну, навизуализировал себе, нечего сказать. Так что теперь нас, таких идеальных, четверо. Я обязательно выясню у друга, с чего он так упорно изображал из себя убежденного натурала, а пока… Пока Воля тычется носом мне под ухо, жадно обнюхивает шею и уже тянет свои ладони к моей заднице, чтобы подхватить под ягодицы и отнести к ближайшей подходящей для любви поверхности.