подводные камни

Он делал так обычно. Даже слишком частно за прошедшее время, а от того странно. Странно было то, что ноги француза при малейшем неудобстве стремились к нему, иногда осознанно, а бывало так, что Жан даже не помнил, как оказался вновь в его номере. И неважно, какой из тысячи, в которых поселялись по-отдельности крестоносцы изо дня в день. Польнарефф мог бы даже с завязанными глазами пройтись по всем номерам и остановиться у нужного, так и не сходя с мёртвой точки оцепенения. Тот гостиничный номер, от куда неимоверно несло пахучими палочками, жженой, старой бумагой и жаром огненного стенда, который, даже будучи невидным, изнутри души извечно испускал тёплый, невидимый дым от кожи своего владельца — это и есть дом, который искал француз. Ну, может, и не очень искал. И, может, вовсе не хотел искать. Но счастлив был найти именно здесь. Около двух часов ночи в дверь раздался робкий стук, который, не находя ответа, повторился вновь, настойчивее. Глухие стуки в тишине длинного коридора сменяло только сбивчивое дыхание. Сейчас Жан был твёрдо убеждён, что этот человек просто обязан его впустить, по-другому просто не существует. Но щелчка замка, которого ждёшь каждый раз, как в первый, с замиранием сердца, так и не раздался ни через минуту, ни через три, оставляя после себя призрак самого противного ощущения в жизни француза, коем был страх, но далеко не за себя.

«Такого не существует.»

Последние остатки терпения и вежливости к другим спящим постояльцам потихоньку стекали по щекам робкими, маленькими капельками, будто стараясь нагрести побольше утерянного равновесия и гордости: последнее, что держало его смирную стойку у чёртовой деревянной перегородки. Только мысли о приобретённой лишней слабохарактерности дошли до головы, Польнарефф, будто срываясь с мёртвой точки, куда-то вперёд, куда-то туда, где он был уверен, его ждёт свет, обтёр лицо одним мимолётным махом ладони, а затем эта же рука затарабанила по куску плоского дерева. С каждым пронзительным ударом будто говоря зацикленную мысль, на немой зов которой замок изнутри поддался, приоткрывая дверь. Хотя, скорее, поддался тот, кто неспешно повернул замок, встретивший француза с порога, обдав его усталостью и сонностью, которую можно было даже в потёмках прочитать на лице, которое было исполосовано приевшимися волнистыми шрамами, выделяющимися на смуглой коже своим белёсым контуром. Их чёткие линии искривились лёгким прищуром, вероятно, из-за недавно включённой в номере настольной лампы. С уст не слетело ни звука, когда француз кинулся в его объятия, прижимаясь кадыком к плечу: словно ребёнку вернули любимую игрушку. Но тот, кто сейчас вяло, будто ещё не совсем понимая, что происходит, отвечал на объятие, явно большее, чем набитая пухом тряпка. Забытая на пыльном чердаке, которую вытащили и прижали к себе, как только новая игрушка сломалась. Которую можно кинуть на пол или порвать в пустой детской истерике. Намного больше. — Я скучал, — скрипом свалилось с тонких губ невероятно драматично, но и не менее глупо, — По тебе, — ещё более глупое уточнение, сказанное будто не Абдулу, а самому себе, — А ты по мне скучал? — За три часа по тебе не соскучишься, — вяло ответил египтянин, недовольно сверяя взглядом стрелки часов, висящих сбоку на стене. Француз слегка поджал губу: Мохаммед не смог бы сейчас увидеть это, так значит он не волнуется о том, что об его обиде будет услышано? Будто уже через секунды он закопает её в себе, так никому и не показав. — Что за несправедливость? — выдохнул из себя Польнарефф: всего лишь мысль вслух, но он не желал, чтоб и она оставалась без чужого внимания. — Если бы тебя не было… около недели, например… — в басистом голосе прослушивалось, что Абдулу явно сейчас спросонок труднее складывать свои мысли в предложения. Но, ему и не пришлось собирать её дальше. — А, если бы меня не было три дня? Четыре? — капризно выпалил Жан, наконец оторвавшись от Мохаммеда, оставляя на коже лишь призрак тепла чужого тела, — Всё равно? — в голосе теперь уже явно звучал отблеск обиды. В какой-то момент Польнарефф пожелал, чтобы Абдул просто забыл о том, что он сказал пару секунд назад, ведь понял, что вовсе не приходил сюда разворачивать конфликты на пустом месте. Так он делал обычно, но далеко не сейчас. Казалось, его мольбы были услышаны, ведь египтянин никак не ответил на язвительный комментарий, но смотрел так, будто понимал, что бесполезно: француз всегда таким будет. Разочарованно. Совсем слегка, но Жан ловил каждое малейшее изменение на его лице, чему сильно помогали шрамы, извивающиеся, словно змеи, при каждом искривлении лицевых мышц. Надбровные дуги на бледном лице чуть надломились в виноватом выражении: египтянин точно его не ждал, не соскучился за ничтожное время друг без друга, да и неимоверно хочет спать. Польнареффу безмерно хотелось, чтобы Мохаммед чувствовал себя отлично и умиротворённо, но он не мог не прийти сюда снова, даже без явной причины, коей он раньше выставлял ночные кошмары, и не потревожить его вновь. Потянувшимися робкими руками Абдул повторно оказался прижат к французу. Но на этот раз не сильно, белые пальцы слабо лежали на лопатках Мохаммеда, а раскрасневшаяся щека легла боком ему на плечо, открывая французу пустой и ни каплю не интересный, не завораживающий вид на пустую стену. — Что-то случилось? — желанный голос, веющий утешением и прозрачной лаской, был всё же услышан от египтянина, который, видимо, потерял последние остатки прошедшего сна в вялом взгляде, который спустя десяток минут после пробуждения от стука в дверь, наконец прояснился, чётче наблюдая действительность вокруг себя, — Ты излишне драматизируешь, — констатировал египтянин, слегка похлопывая Жана по шее в районе затылка. Будто очнувшись от забвения, египтянин промолвил с нотками взволнованности и, будто, стыда за то, что он не спросил об этом раньше, — Кошмар приснился? — Да, — не думая, солгал Польнарефф, но до определённого момента в языке чувствовалось, что данная ложь лишь для общей типичности подобной ситуации. Не хотелось признавать, что он не должен быть здесь просто так. Словно это что-то излишне, из ряда вон выходящее. Но, почему же это вязкое ощущение того, что Мохаммед уже давно раскусил незатейливый обман, болезненно и туго склеивал рёбра вокруг сердца? — На самом деле нет, — не выдерживая гнетущего чувства, выпалил француз, пряча глаза в ткани бежевой, свободной футболке, словно пытаясь в неё зарыться с головой: ничего не слышать и ни о чём не думать. — Я уж думал, что ты сам не скажешь, — слова прозвучали облегчённо, будто Абдул давал себе помыслить о том, что этот человек всё ещё исправим, — Ты выглядишь совершенно по-другому, когда тебе приснится кошмар, — не скрывая, сказал египтянин, отойдя от француза и, словно вырвавшись из крепкой хватки чужой, клейкой души, сел на край расправленной кровати. Понял, что просто так назойливый, пристающий к одежде, собеседник не отстанет просто так, а поэтому слегка хлопнул ладонью по матрасу сбоку от себя, куда тут же пристроился Жан, сложив ладони в кулаках к коленям. Прошло около двух-трёх минут молчания. Но оно вовсе не было гробовым, а в пространстве вокруг них словно царила немая тишина ночной улицы за окном, веявшая спокойствием и умиротворённостью. Будто давала Абдулу отдохнуть от назойливости француза, а самому Жану собраться с мыслями, которые он так и не мог сложить по кусочкам из разных причин, которые все до единой, по сути, вовсе и не являлись адекватными причинами его присутствия среди ночи на этой кровати рядом с этим человеком. Слегка напряжённое лицо египтянина, смотрящего куда-то в пол, в боковом взгляде голубых глаз, казавшихся под тенью комнаты смутно-синими, передавало немой вопрос «Зачем?», или же «Почему?», которые в этой ситуации вполне могли бы являться одним и тем же вопросом. Понимая накатывающуюся неловкость происходящего, француз поспешил сказать хоть что-то. — Понимаешь, дело в том, что я пришёл просто так… Ну, то есть, не чтобы донимать тебя, просто пришёл… Я имею ввиду, что то, что я сказал — так и есть. Я просто соскучился и.. Я понимаю, что это звучит очень странно, но я просто захотел прийти и… ну и пришёл, — закончил сбивчивую речь француз и тут же опрокинулся спиной на разложенную кровать, готовясь выслушивать возмущения в свой адрес. На языке кололо и горчило. Он бы не валялся в его кровати просто так: если бы сидел вровень с Мохаммедом после того, что сказал, то определённо бы увидел на лице собеседника непонимание и скептичность. Фигура Абдула в полумраке тусклой лампы не шелохнулась. Будто он наслаждался наступившей тишиной до самых последних немых крупиц. И правда, если француз задаст этот вопрос самому себе, почему он приплёлся сюда? Себе можно ответить на что угодно без опаски и страха осуждения, по крайней мере, со стороны кого-то постороннего: о себе Польнарефф страшился даже задуматься. О чём он думал, что делал перед тем, как резким порывом броситься к родному углу? Резким порывом? Верно, ноги буквально неслись через улицы, на которой в небольшой кафешке он ужинал с остальными членами команды, к гостинице, от парадной к лестнице, а от неё к злосчастной двери. Мутная плёнка страха. Глупого, но не менее навязчивого страха: ощущения, что что-то случилось. Произошла череда событий, действий или слов, по цепочке потенциально приводящих к чему-то невозвратному, неисправимому. Навязчивое ощущение, что кто-то снова умер. «Я скучал». Не мог же он сказать, что волновался, ведь не из-за чего. Они не ругались, не спорили, сегодня на их жизнь даже никто не покушался, а Абдул просто отказался от ужина: обычные действия, слова и события, не приводящие к ужасающему исходу. Но в мыслях Польнареффа роился комок мыслей, говорящих о том, что в их путешествии безмятежных дней не существует, спокойствие же сегодняшнего вводило в тихий ужас. Но, после всего произошедшего, разве не может он вывалить Мохаммеду всё, как оно есть? Француз никогда не знал, что думает о нём египтянин, но по словам и действиям, мог предположить, что чувство сближения, даже излишнего, взаимно. Смешно подумать, но он ещё никогда не обнимался с одним и тем же мужчиной так много. Да что уж говорить, и с женщинами тоже: на лице мимолётно изогнулась лёгкая улыбка. Но она угасла, как только васильковые глаза сверили не шевелящуюся фигуру Абдула: заблестели бегло так, словно с осознанием близости с человеком, которого, кажется, совсем недавно недолюбливал всем сердцем. Себе можно ответить на любой вопрос, не боясь осуждения.

«Ты стал мной, Абдул.»

— Я боялся, что ты умер, — сдавленно проговорил Польнарефф: сейчас его прямолинейность не знала границ, но, чтобы произнести эту короткую фразу честно, без запинок и шёпота, приходилось сдавливать все горловые мышцы, держа их твёрдо, неподвижно, дабы не звенел неуверенный голос горючими слезами. От напряжения мышц, лицо смотрело прямо в потрескавшийся потолок: в какую-то секунду французу показалось, что верхняя часть тела полностью онемела от мёртвой неподвижности и он больше никогда не сможет опустить глаза на спину Мохаммеда, который, как нарочно, только в этот момент развернулся на Жана. Взгляд чёрных в тени своей же фигуры глаз был ошеломлённым, а в изгибе густых бровей чертилось накатывающее сожаление. Сочувствие тому, во что превратили француза обстоятельства, в которых египтянин был непосредственно замешан. Абдул несколько приблизился, наклоняя корпус в сторону лежащего недвижимым пластом Польнареффа, и только тогда смуглые губы приоткрылись. — Я не умру, — проговорил египтянин, словно ободряющий странные умозаключения Жана, но прозвучал лживо. — Сказки мне рассказываешь? — отшутился француз, жалостливо улыбаясь: глаза его были светлыми и сухими, уставшими, казалось, тот и не собирался плакать. — Я отвечаю за сказанные собою слова, Польнарефф, — несколько укоризненно ответил Мохаммед, — Поэтому и делаю всё, чтобы они стали правдой. — Тогда дай мне проверить это, — нежелательно выскользнуло изо рта Жана, но он продолжил, объясняя египтянину в ответ на его немой вопрос, — Я хочу остаться здесь. Хотя бы на одну ночь, — прямой просьбой он надеялся отогнать на время от себя мысли, танцующие вокруг воспалённого разума буквальным прослеживанием за нынешней действительностью, в которой Абдул в спокойствии и безопасности. В которой он скажет «да» и прикоснётся ещё раз: бледная кожа щёк невольно покраснела светлым персиковым румянцем. Но Абдул размял сочный фрукт ожиданий, высушив его своим огнём до чёрного пепла. — Как скажешь, — ответ не желания, а смирения: хотя чего Жан вообще хотел? — Можешь лечь здесь, только не пинайся, когда будешь спать, — слова звучали его для француза так, словно Мохаммед проговорил их в голове уже тысячу раз, наверняка заранее предвещая то, что попросит у него Жан. — Ты меня, как открытую книгу читаешь? — малая доля поражения прозвучала в его насмешливом вопросе, тот всё ещё лежал поперёк кровати, косясь светящимися светлыми глазами на египтянина, который принял положение вновь поодаль от Польнареффа, сидя на краю кровати в полуобороте к французу. — Это моя работа, — еле слышно усмехнулся Абдул, расплывшись в мимолётной улыбке. — Странная работа какая-то, — фыркнул Жан, разводя руками в воздухе, — Хотя, наверное, сидишь весь день и в ус не дуешь. И мимолётом перекладываешь картонные карточки туда-сюда, а потом снова туда-сюда, а затем «бам!» и вот у тебя предсказания про всех и вся. Эта ерунда приносит достаточно денег, чтобы ей заниматься? Абдул какое-то время молчал, вводя Жана в некое смущение за сказанные собою слова. Француз укусил себя за язык — аванс за то, что больше не выкинет подобных словечек. Карие глаза задумчиво и спокойно устремлялись куда-то в стену перед собой, а грубая ладонь, словно выточенная из дерева, подпирала подбородок. Но в его, зависающей в одной позе, крупной фигуре он чувствовал некую победу. Ему же не кажется, что Абдулу почти что впервые просто нечего ответить? Но такая победа казалась Польнареффу вовсе не привлекательной, поэтому он поспешил оправдаться, но прежде, чем тонкие губы успели приоткрыться, египтянин вновь заговорил, будто выйдя из комы своей отрешённости в мир, где Жан ждал любого ответа. — Иногда просто лучше убеждать себя в чём-то, — начал Мохаммед, сложив ладони в точёный ломанными линиями замок, — Я хотел понимать, чего хотят люди, чего они ждут, чего стоят, или же их самих. Поверил я в это, потому что столкнулся с определёнными жизненными обстоятельствами на своём пути без возможности их избежать. Плохими или хорошими — не важно, ведь именно из-за них я верю в то, во что верю и занимаюсь тем, чем занимаюсь. А во что веришь ты? Кратковременная, но наполненная речь ввела Польнареффа в немой ступор, из-за которого тот сначала даже не понял, что ему задали вопрос. Хотя он даже не понимал, ждёт ли Абдул честного ответа или же это сложно-различимая издёвка, слетевшая с его непроницательного лица. — Н-не знаю я, — неловко бросил Жан, подавив приевшееся желание сплюнуть в сторону, — Что вообще за вопрос? — Я думаю, когда ты найдёшь своё призвание, тогда-то и поймёшь, во что веришь. Моя работа заставила меня верить в то, что судьбу можно изменить, если знаешь о подводных камнях, даже если на самом деле это ложь. И я хотел бы, чтоб у всех людей было то, на что они могут опереться при своей жизни, — египтянин глянул на пол, который будто подстать его говору превращался в фантомный слой колышущейся воды, кидая тени малейших движений на грубые валуны и «горошки» камней на придуманном песочном дне, скрываемые в толще воды лишь вымышленной глубиной. Будь у человека баллон с воздухом — он бы запросто добрался до каждого камешка, ощупав его, запомнив, осмотрев и приняв к сведению его фактическое существование. — С этим вампирюгой до призвания мне далековато, — буркнул Жан, принимая вновь сидячее положение, не нарочно пихая плечом сидящего рядом Абдула, который, вопреки обычному, никак на это не среагировал. Смотря краем глаза на эту невозмутимую рожу, Польнареффа будто клинило: хотелось той редкой бурной реакции хоть на что-то, чтобы почувствовать, что египтянин хоть каплю заинтересован в этой пустой беседе, но не с кем же попало, — Вот помру я от рук этого гада и никакой работёнки не будет. Что будешь делать тогда? Помолишься за то, чтоб какой-то шкет, не нашедший «свою» веру, жил в раю долго и счастливо? — из глотки вырвалось пару шумных смешков, после чего любопытный взгляд налип на лицо Мохаммеда, пытаясь проследить хоть что-то. Как бы не хотел француз этого признавать, желание видеть эмоции другого человека любым способом было его стезёй. — Не говори так. — А что, тогда наконец-то соскучишься по мне? — смешливо бросил Жан, на последнем звонком слове оборачиваясь на Абдула. Голос притих, а тело вновь оторопело. Его глаза встретило лицо египтянина, полное тоски и напряжённости, которая буквально разрезала бледные, рваные шрамы в начале их основания у внутренних уголков глаз, делая это выражение первым, которого ещё ни разу не видел перед собой Польнарефф. Эти бездонные угли глаз могли бы немо произнести то же самое, и француз понял бы это, даже если бы Мохаммед не размыкал губ. Такое спокойное с виду, но изломанные чёрные брови, прорезающие на лице новые трещины, делали его таким, каким увидел его Жан в плясках ночных теней и бликов от старой лампы. Требующим исполнения своей просьбы, печальным. В прошедшие молчаливые секунды он понял то, чего вопрошал так долго, то ли у себя, то ли у самого Мохаммеда, проходя к нему извилистыми тропинками из приукрашивания, скрытия и вранья. То, что волновало его с первых секунд, когда его сердце впервые заколошилось подобно верховным малым волнам и дребезжаниям водной глади: словно тот смог сделать прыжок на поверхность, отпрянув кончиком стоп от дроблённых камней, дабы вздохнуть вновь. Так же, как с «воскрешением», которое приземлило Жана на самое дно, окинув песком, но только это приземление и помогло ему отпрыгнуть к небу. Один вопрос, который гнул его, словно тонкий стебель в шторм, на который Абдул ни разу не ответил словами, но сказал одно лишь слово, которое больше не требовало озвучивания вслух. Держа его за руку, робко и вопрошающе, пока чужие пальцы не откликнутся на лёгкое сжимание бледных пальцев, Жан задавал себе свой же вопрос, отвечая на него увиденным лицом. «Всё равно? Ты бы не скучал?»