Смертельная импровизация

      Руки объяты разъярёнными хлыстами пламени, но ей не больно. Из горла рвались истошные крики от чего-то другого, исходящего изнутри, из-под рёбер: оттуда, где находились сердце и лёгкие. Чувство сильнее боли — нечто уничтожающее нутро и изъедающее мозг. В груди поселились невидимые плотоядные черви, душащие, разъедающие органы и пробирающиеся по жилам к сердцу. Полость лёгких преисполнена не воздухом, а ядом, выливающимся из носа и рта вместе с горячей чёрной кровью.       Она кричала, захлёбываясь. Кричала, держась за раскалённые, почти плавящиеся прутья решётки, отделяющей её от безучастных людей по ту сторону. Комната, пропитанная сплошь бензином, поглощалась пламенем, но им было всё равно. Они горели, не подавая признаков боли и эмоций. Лишь двое где-то вдалеке походили на людей: один хищно улыбался, словно наслаждаясь своей смертью в огне, а второй плакал. И его слёзы мистически погашали пламя вокруг него. И всё же он не приходил на помощь никому.       Меж красных всполохов мелькали чьи-то чёрные тени, словно снятые со стены. Они извивались и закидывали призрачные головы в немых криках. Очертания умирающих казались знакомыми.       Она упала на колени, не отпуская объятых пламенем прутьев решётки. Боль теней окружила её кольцом.       А словно над ухом кто-то прошептал, растягивая с заметной сладостной насмешкой каждое слово:       — И за что же тебе такое наказание?       Крики утихли. Она знала, что обязана ответить. И хотя боль лишь усилилась, она отозвалась без промедлений:       — Я совершила ужасное преступление.       — Врёшь, — голос бритвенным лезвием резанул её ухо.       — Я не… — ответить не получилось: она закашлялась, отхаркивая чёрную кровь, густую, как смола.       Брызги осели на плавящихся прутьях и вспыхнули ослепляюще-белым пламенем. Искры врезались в её глаза.       Всё померкло.       Только шёпот продолжил насмехаться.       — Кого ты покрываешь, Уэнсдей Аддамс?

***

      Глаза раскрылись, сопровождаемые треском со стороны окна. Она присела и повернулась — по витражам снаружи медленно сползал расплющенный голубь, оставляя за собой завораживающую кровавую полосу, заблестевшую под алеющими рассветными лучами солнца. Уэнсдей позволила себе моргнуть — и когда разлепила веки, заметила новых гостей: несколько мух безрезультатно бились о стекло, хотя одна умудрилась убить себя — чёрное месиво с крылышками прилипло к стеклу, напомнив не насекомое, а помёт.       Наклонив голову, Уэнсдей спустила босые ноги с кровати на ледяной пол — холодные плиты чёрного мрамора, касаясь стоп, быстро отрезвляли рассудок от сонного морока. За мгновение тело пронзало приятной дрожью, как от разряда током, от пят до волосяных фолликул на затылке. Ей нравился такой утренний ритуал.       Не сводя заинтересованного взгляда от кровяной дорожки, оставленной скатившимся куда-то вниз голубем, Уэнсдей на ощупь застелила свою постель. Быстро скосив зрачки на результат, она кивнула. Ни единой складки на покрывале. Идеально.       У неё всё и всегда должно было быть идеально, небрежность отсутствовала. Даже в ураганы она наводила порядок. Беспорядков хватало вокруг, вне её головы, тела и жилища.       Она поправила даже спавшую с плеча лямку ночной сорочки, прежде чем подошла к окну. Рассмотрев внимательно полосу крови, что изгибалась, как скрученный сколиозом степени третьей позвоночник, Уэнсдей прикусила нижнюю губу. С одной стороны, её радовали случайные или намеренные самоубийства птиц, занимательный феномен, но почему птица влетела именно в окно её квартиры? Уже пятый раз за неделю.       Сложив руки на груди, она ушла в подсобное помещение, откуда принесла тряпки и средства для чистки стёкол. В своём строгом расписании на незапланированную уборку она могла выделить десять минут. Ни секундой больше, ни секундой меньше.       Уэнсдей покрутила ручки на корпусе своего будильника, установив таймер на десять минут, и приступила к уборке. На стекле грязи и даже разводов уже не осталось через четыре минуты и тридцать семь секунд, но она продолжала водить тряпкой по блестящей поверхности стекла. Вот там в углу была одна пылинка, а на другой половине — один миллиметровый развод. Она не могла этого допустить. Окно стало идеальным ровно тогда, когда затрещал будильник.       — Вещь, выключи, а это убери, — попросила она своего единственного помощника и товарища, указав на часы и на принадлежности для уборки, а сама закрыла окно и пошла собираться.       Потратив ровно двенадцать минут на посещение туалета, умывание и чистку зубов, она вернулась.       В её спальне, в углу напротив кровати, располагалась гардеробная зона, заполненная мебелью, которую она три года назад купила в антикварном магазине. Старый платяной шкаф, где могло поместиться с десяток трупов, и трельяж с витиеватыми готическими рамами зеркал.       Внутри шкафа — идеальный порядок. Внизу, на полках для обуви — банки с различными музейными препаратами, где хранились органы и уродцы. Саму обувь Уэнсдей хранила в прихожей.       На вешалках — разнообразные платья, рубашки, брюки и несколько более современных нарядов. Чаще всего Уэнсдей уже второй год выбирала для повседневного ношения высокие чёрные брюки, пиджак и приталенную белую рубашку. Они сочетались с её новой причёской.       Раньше она считала, что никогда не расстанется с неизменными двумя косичками. Но в двадцать три года жизнь внесла свои коррективы — на коже стали появляться меланомы. Уэнсдей не любила посещать врачей, но в тот раз медлить не стала.       Диагноз неутешительный — рак кожи, но повезло — начальной стадии. Различные процедуры, постоянные посещения врачей, лишение волос… но онкология ушла. Её вылечили.       А Уэнсдей решила, что больше никогда не станет носить кос, хотя волосы отрастали быстро. Вместо них — сложные стрижки на короткие волосы. Последней её стрижкой стала косая чёлка на левую сторону и якобы небрежно отрезанные концы волос чуть выше подбородка. Уэнсдей заметила, что маленький момент небрежности в стрижке привлекал к ней больше клиентов, они меньше её боялись. Хотя на поддержание этого ненастоящего хаоса она тратила куда больше сил, чем на заплетание кос или на поддержание каре в идеальном состоянии.       Она достала из шкафчика обилие парикмахерских приспособлений — обычных расчёсок и металлических приборов, но ничего электрического. Укладку она фиксировала без фена и покупного лака — проводила у волос свечой, а после сбрызгивала их особым составом, что производила лично её мама. Если требовалось волосы накрутить — никаких плоек. Она заполняла различные ёмкости кипятком и на них уже наматывала пряди. Всё было трудозатратно и скучно, но Уэнсдей не успокаивалась, пока каждая волосинка не лежала так, как ей хотелось. Причём со всех ракурсов и при разном освещении. Если причёска хорошо выглядела при ярком до боли в глазах свете, но меркла в полумраке — её руки брались переделывать.       Закончив с причёской, Уэнсдей спрятала материалы обратно в ящик, достав вместо них коробку с косметикой. Её лицо, конечно, тоже должно быть идеально. И его обязательно надо было обработать солнцезащитным кремом, как и все открытые участки кожи. Рецидив онкологии заработать не хотелось. Ей нравилось читать об этой болезни, наблюдать за страданиями других больных, но самой вновь проводить сутки напролёт в больнице, ощущая отвращение к слабости собственного организма — нет.       Она затемнила веки, выбелила чернушные круги под глазами, а их самих очертила ненавязчивым слоем подводки. Ресницы окрасились тонким слоем туши. И только до нижней губы дотронулась алой помадой, поспешив причмокиванием её размазать ровным слоем и по верхней.       Спрятав косметику, она вновь критически оглядела себя, но решила, что всё вышло в пределах нормы. От трупа её отличали только яркие губы. Значит, всё хорошо.       Она вышла из спальни на кухню, и за ней застрекотали никогда не покидающие её пальцы Вещи.       Кухня — вовсе не то, что люди имели в виду под этим словом. Уэнсдей Аддамс ненавидела готовить. Еду она заказывала в ресторанах. На кухне она просто в одном холодильнике хранила что-то для быстрого приготовления, а во втором — всякие реактивы для опытов, исследований или расследований. В чёрных деревянных ящиках вместо круп, приправ и посуды — склянки, пузырьки, колбы и чашки Петри. Стоял у неё и микроскоп. И много всего остального, чего обычные люди не ожидали найти на кухне.       В качестве завтрака у неё — стакан воды и греческий йогурт.       — Посмотри новости, — сказала Уэнсдей своему помощнику, и тот умчался.       А она присела за барную стойку и принялась за насыщение своего организма энергией на день. Кофе она дома не варила самостоятельно — заезжала в кофейни по дороге на работу.       Вещь быстро вернулся, волоча за собой мобильный телефон. Неизменный айфон, что Уэнсдей продержала без единой царапины девять лет. Как какой-то парень из Невермора, чьё имя она уже и забыла, ей его подарил в благодарность за спасение жизни, так она и пользовалась этим устройством. Хотя чаще им пользовался Вещь. Уэнсдей лишь иногда принимала через него сообщения или звонки от клиентов. Или из издательства, чтоб обсудить поспешно некоторые вопросы, касательно её творчества и его продвижения. Хотя Уэнсдей, конечно, предпочитала отправлять им письма.       Одно достижение в жизни у неё было — рабой технологий она не стала. Использовала их исключительно для работы и иногда, прибегая к помощи Вещи, для быстрого поиска легкодоступной информации и слежки за новостями. Стоило признать — в сети было проще найти более правдивые новости, нежели в газетах.       — Выкладывай, — скомандовала Уэнсдей руке, на что придаток возмутился, мол, ещё ничего не нашёл.       — Сегодня будет дождь, — отбил ритм он.       — Меня это не интересует. Дальше.       —Есть только новости политики.       — Ясно. Поехали, — Уэнсдей убрала тарелку в посудомоечную машину и пошла на выход из дома.       Надев ровно за минуту и восемнадцать секунд ботинки внушительного вида, она разрешила Вещи заползти к ней на плечо и вышла из квартиры. Заперев дверь на все замки, она ещё три раза — ни одним больше, ни одним меньше, — дёрнула ручку двери и только тогда пошла вниз по лестнице.       Она жила в большой квартире в старом кирпичном доме на третьем этаже. Выбрала Уэнсдей его из-за близости с кладбищем — из её окон открывался вид на огромное место для увлекательного времяпрепровождения. А за ним — лес.       Лицевая же сторона дома выходила на самую обычную улицу, где вокруг — ещё несколько таких в принципе трёхэтажных домов, но с четвёртыми, мансардными, этажами. Проезжую и пешеходную части разделяли сотни клёнов.       А за углом — ряд гаражей. Там Уэнсдей хранила свой винтажный автомобиль.       Конечно, она умела водить. Хотя за руль обычного современного недоразумения в жизни не села бы. Но свой чёрный автомобиль с элегантным корпусом и салоном, обитым бежевой кожей — она ценила. Это средство передвижения на пять персон обошлось ей дорого.       Но нехваткой средств Уэнсдей Аддамс не страдала. Её капитал увеличивался каждый день, да так шустро, что она не успевала следить за финансами. Впрочем, её сами деньги, как таковые, не волновали. Главное — чтоб на всё важное их хватало.       По пути на работу она заехала в кофейню, взяла там две порции четверного эспрессо и поехала дальше. Её офис располагался в самом центре города. И за несколько лет, что он там стоял, ту улицу стали называть проклятой. К Уэнсдей за помощью обращались в самых отчаянных случаях. И обычно не простые граждане, а полицейские или изгои. Они ей платили, а она раскрывала самые запутанные дела, используя свои силы. А за совместную работу с полицией у неё было множество привилегий, которыми она часто пользовалась не совсем по назначению.       Но никто не возмущался, когда из морга пропадали части тел, а запасы материалов у криминалистов магическим образом истощались.       Всех и всё устраивало.       Уэнсдей припарковала автомобиль на любимом месте перед вывеской своего офиса и вышла. Удивительно — рядом с её рассадой чёрных георгинов на крыльце, разглядывая повешенное на дверь чучело филина, кто-то стоял. Обычно если кто-то приходил, то лишь по её наказу. Либо уже после официального открытия. А её офис работал с десяти утра и до пяти вечера, с перерывом на обед с часа до двух. Хотя приезжала она туда за редкими исключениями за два-три часа. В крайних случаях — за час. Но никогда позже.       Она поднялась по ступеням, взглянув на незнакомца. Тот ей улыбнулся. Какой-то парень, внешне — что-то между двадцатью и тридцатью годами. Высокий, но не худощавый. И без того не узкие плечи расширены джинсовой расстёгнутой курткой, а сквозь чёрную водолазку проглядывали контуры мышц, но и накачанным его назвать она не могла. Подтянутый. Лицо показалось знакомым — бледное, худое, с зелёными глазами, а русые волосы собраны в пучок. Но она таких вот «красавчиков» встречала толпами на улицах. Все как под копирку.       — Привет, — он ей улыбнулся, как давней знакомой.       Это уже любопытнее.       — Мы знакомы? Я предпочитаю формальные приветствия при первой встрече, — сказала она, разместив на локте капхолдер, где остался только один стакан.       Парень недоумённо поморгал и прикусил губу.       — Уэнсдей, ты меня не помнишь? — он хохотнул.       Перебрав всевозможные варианты в голове, Уэнсдей остановилась на самом очевидном — кто-то из давно забытых ею неверморцев. Зачем она их забыла? Не считала нужным помнить людей, никак не повлиявших на её будущее. Она помнила только Энид и Юджина. Хотя с последним продолжала иногда общаться. Ну и помнила Тайлера, конечно, но он не был учеником Невермора.       — Если ты из Невермора, то я предпочла вас всех забыть, — объяснила она, и парень уставился на неё, как на обезьяну в зоопарке.       Кажется, он хотел погибнуть таким образом, чтоб никто и никогда не нашёл его тело. Уэнсдей предпочитала не церемониться с теми, кто воздействовал ей на нервы. И теми, кто вёл бессмысленные беседы — она предпочитала со всеми общаться только по делу. Исключение — дядя Фестер. Но с ним просто ей нравилось общаться.       — Ладно… — протянул он, усмехаясь. — Ксавьер Торп. Твой бывший парень, на минуточку.       — Парней на минуточку у меня было много. Девушек тоже. Поточнее, пожалуйста.       Кажется, он совсем остолбенел.       — Мы были парой полгода, Уэнсдей…       — Ладно, я сейчас освежу себе память, — и она взяла его за запястье.       Это сработало.

***

      — Сколько мне тебе ещё позировать? Отвечай с точностью до минуты, — произнесла она, растянувшись в короткой чёрной ночнушке и с туго завязанными косами на полу, пока вокруг неё сновал перепачканный краской Ксавьер и наносил всё новые штрихи на холст тонкой кисточкой — все толстые мазки он уже сделал.       — Я не ты, я не знаю, — хохотнул парень. Единственный парень, чья небрежность её не раздражала.       — Зато я знаю, что убивать тебя буду ровно пять минут и тринадцать секунд.       — Договорились, — он снова улыбнулся и отложил кисточку.       С ехидным выражением лица он сел ей на бёдра и провёл испачканными краской пальцами по её ключице.       — Даже не думай. Иначе я буду тебя убивать пятнадцать минут и тринадцать секунд.       — Да хоть двадцать и тринадцать секунд, Уэнсдей. Мне всё равно, — и он, весь пропахший краской, наклонился, чтоб её поцеловать.       Как обычно, это закончилось сексом.

***

      — То есть, после всего ты вот просто так хочешь меня бросить?! — взревел Ксавьер, уронив из рук флакон с алой краской. Он разбился, и осколки разлетелись в разные стороны, а часть даже врезалась в скрытые чулками ноги Уэнсдей.       Красная краска перемешалась с настоящей кровью.       — Да. Мне надоело, — произнесла она, бегло рассмотрев свои поцарапанные ноги.       — Ты просто пришла ко мне в мастерскую и… в тебе есть хоть что-то человеческое, Уэнсдей?! — Ксавьер отшатнулся от неё, и она разглядела, что его штаны тоже разрезали осколки, и кровь перемешалась с краской.       — Мне нужно было прийти в другое время?       — Да! — закричал он. — И не так внезапно. Всё было хорошо. Что тебе вдруг надоело?! Я только… только решил, что в тебе есть что-то человеческое…       — Это не моя проблема, Ксавьер.       — Нет, это как раз твоя проблема! — вскипел он, сдавив пальцами виски. — Ты уже сломала жизнь всем в Неверморе! Я терпел, я думал, ты исправишься… я видел, как ты исправляешься. Я видел, чёрт побери, как ты улыбалась! А теперь что?! Вернулась к заводским настройкам?!       — Пока, Ксавьер, — она не нашла, что ответить.       И просто ушла из мастерской, не обращая никакого внимания на боль в ногах.       Ведь когда она углубилась в лес, она во второй раз в жизни ощутила, как горячие слёзы щекотали щёки раз за разом. Она поклялась забыть Невермор. И, главное, забыть Ксавьера Торпа. Для его же безопасности. И для безопасности всех. Уэнсдей не ценила благие поступки, но то было благом.       В тот же день она покинула школу навсегда.

***

      Она отпустила запястье парня, словив его недоумённый взгляд: он поднял одну бровь, а вторую, наоборот, опустил, нахмурив левую половину лица. Уэнсдей долго читала справочники по чтению эмоций людей по выражению лица, чтоб хоть как-то научиться определять их эмоции. Работало не всегда, конечно.       — У тебя было видение? — уточнил Ксавьер.       — Я так освежила себе немного память. Вспомнила несколько событий, — рассказала Уэнсдей, тотчас вернувшись к сути: — Что тебе надо? — спросила она, пока верный Вещь отпирал многочисленные замки на двери в её офис.       Парень покачал головой и опустил взгляд на свои ноги. Те были облачены в идеально белые и дорогие кроссовки.       — А ты снова не изменилась, — он прикусил губу.       — Либо ты рассказываешь, что тебе надо, либо не трать моё время попусту, — пригрозила Уэнсдей, прежде чем вошла в своё рабочее обиталище.       Её офис представлял из себя несколько помещений. Первой шла большая комната ожидания с высокими белыми потолками, где под обитыми обоями в чёрные цветы ютились кожаные диваны, пол из белого мрамора украшал ковёр в виде шкуры медведя, а вот на стенах висели настоящие чучела зверей. По центру — огромная кованая люстра с лампами в виде свечей. Она хотела использовать настоящие свечи, но ей сказали, что это нарушает правила пожарной безопасности. Уэнсдей решила не таскать себя по судам и просто прогнулась под эти нелепые законы.       Сбоку от входа стояла дверь в её кабинет. То — место по-настоящему сокровенное для Уэнсдей. Огромный стол из тёмного лакированного дерева, скромный офисный стул, несколько кресел для посетителей и обилие книг, архивов и всяких иных бумаг на стенах. Между ними иногда встречались подсвечники из настоящих черепов. А компанию посетителям составлял скромный макет человека без кожи в полный рост. Уэнсдей часто использовала его, когда стоило разобраться в чьём-то убийстве.       Дверь напротив вела в маленькую кухню, где разместился холодильник и навороченная кофемашина для посетителей. Сама Уэнсдей ей не пользовалась. На кухне имелась ещё одна дверь, и она вела в уборную.       Она сразу прошла в кабинет, опустившись на свой стул и поставив капхолдер на стол. Ксавьер медленно плёлся за ней, оглядываясь. И — удивительно — Вещь взобрался к нему на плечо и не собирался спускаться. Это не понравилось Уэнсдей: её преданный придаток должен пугать людей, а не сюсюкаться с ними. Даже если это были знакомые из Невермора.       Хотя странно, что Уэнсдей ради блага этого парня покинула академию. И даже не могла вспомнить, что тогда случилось. Кроме тех двух ярких воспоминаний, прикосновение ничего не освежило. Только одно ей было известно заведомо — всё было ради блага Ксавьера. Но, похоже, благие дела наказуемы, раз он вдруг пришёл к ней.       На этой мысли она взяла в руки стакан с остывшим кофе и опустошила его тремя медленными глотками. Холодный и горький до тошноты, так, что пить его становилось настоящей пыткой — самое то.       — У тебя тут… мило, — произнёс он, без доверия опустившись на кресло.       Это повеселило Уэнсдей.       — Будешь шевелиться — из обивки вылезет гарпун. Мне всегда было интересно посмотреть на человека, которого проткнули насквозь, — рассказала она холодно.       — Сомневаюсь, что лучший детектив среди изгоев способен на такую подлость, — отметил парень и осторожно поёрзал на сиденье. Ничего не произошло.       — Когда ты начнёшь говорить по делу?       Он по-странному пронзительно взглянул на неё и вздохнул.       — Мне нужна помощь, — Ксавьер замолчал, но продолжил: — Понимаешь, в каком отчаянии я, раз пришёл к тебе?       — Я не знаю, что такое отчаяние. Давай по делу, мистер Торп, — она облокотилась на стол и сцепила ладони в замке, ощущая себя лгуньей.       В том воспоминании с расставанием она отчётливо ощущала это странное чувство. Горькое и рвущее нутро, словно она проглотила бритвенное лезвие. Но к нынешнему делу это ощущение не имело никакого отношения.       — Кто-то угрожает моей семье. Я впервые вижу своего отца в панике. Он говорит, видения его убивают. А каждый день приходят сообщения о том, что нам конец. Угрожают всем… от разрушения карьеры отца или моей до убийства. Вплоть до убийства моей жены и сына.       — У тебя есть жена и сын? — почему-то это вызвало у Уэнсдей недоумение.       Он хмыкнул.       — Тебя это удивило? Думала, я вечно по тебе убиваться буду? — парень криво ухмыльнулся.       — Мистер Торп, я не помнила о том, что ты существуешь. Какое мне дело? — она наклонила голову. — Просто ты молодой, чтоб обременять себя семьёй.       — Двадцать семь лет — не так уж мало, мисс Аддамс, — ответил он на её же манер.       Наверное, думал тем вывести её на эмоции.       — Расскажи побольше о своей семье и об угрозах. Какого они вида, как часто приходят, угрожал ли кто-то лично.       — Приходят СМС-ки, если ты помнишь ещё, что это такое, — он нахмурился. — Приходят с разных незнакомых номеров. Иногда с одноразовых сим-карт, чьих владельцев копы не определили, но чаще — с уличных телефонов. Ещё пару раз приходили сообщения с номеров людей, у которых гаджеты украли. Меня бы эти сообщения не беспокоили. Но я нахожу угрозы везде. Иногда я с утра иду в ванную, а там угроза на зеркале свиной кровью написана. Или лежат листки с этими посланиями. Вот они, кстати, — он нырнул в рюкзак и вытянул оттуда обилие листков. Какие-то — стикеры, другие А4, следующие вырваны из тетрадей, а иногда и вовсе надписи на картоне. Все сделаны разным шрифтом и разными ручками.       — Значит, ты в полицию уже обращался?       — Конечно. Они только проверили все номера, а после мне сказали обратиться к тебе. С намёком, что я изгой, и из-за каких-то угроз они не собираются начинать полноценное расследование. Сказали, чтоб приходил, как кого-то убьют.       — Ты где живёшь?       — В пригороде.       — Ты обращался в центральный офис полиции?       — Да.       — У меня с мистером Смитом договор. Он всех изгоев ко мне направляет, а я уже решаю, что с этим делать, — пояснила она, надев на руки перчатки и внимательнее оглядывая листки. Светила на них ультрафиолетовым фонариком и пыталась что-то обнаружить. Но никаких частиц пыли, а все отпечатки одинаковые. Она не сомневалась, что это пальцы Ксавьера Торпа.       — И что ты со мной делать будешь?       — Ты ещё не рассказал о своей семье.       — А что мне рассказывать, прости? Жена, Элизабетт Торп, в девичестве — Браун. Двадцать четыре года. Сын — Уильям. Ему один год на днях исполнился.       — И им угрожают смертью?       — Да, — кивнул печально Ксавьер.       — «Не жить маленькой нечисти», — прочитала Уэнсдей сообщение на картонке, написанное перманентным маркером. — Мило.       Парень поднял на неё недовольный взгляд, но ничего не сказал.       — Я возьмусь за твоё дело, Торп, — заключила Уэнсдей, отложив бумаги с угрозами.       — Сколько это будет стоить?       — Я много не беру, — заверила его Уэнсдей. — За продажу души и задаром всё сделаю.       У парня побелело лицо, а на утончившейся шее выступили жилки вен. Он качнул головой и глубоко вздохнул.       — Предпочту расплатиться деньгами.       — Плохой выбор, — она безразлично повела плечами.       Выбрал бы душу — платить не пришлось бы вовсе. Уэнсдей уже пыталась украсть человеческую душу, покупала её даже, но все попытки оказались провальными.       Но что ж, возможно, для такого элитарного сноба, как Ксавьер Торп, потратить деньги — обязательный пункт. Такие, как он, обычно любили напоминать о размере своего кошелька при каждой возможности. Смысл жизни всех выходцев из богатых семеек, кого она знала — красивые фотографии, слащавые псевдоинтеллектуальные речи и роскошь. От них разило роскошью и утончённостью за километр. Удивительно, что Ксавьер пришёл к ней в дорогой, но вполне будничной одежде, а не вырядился в дорогой костюм и не надушился каким-то парфюмом с содержанием настоящей амбры. Хотя, если он действительно в отчаянии — неудивительно. Даже самые невыносимые элитарные снобы снисходили до того, чтоб прибежать за помощью хоть в пижаме.       Зазвонил телефон. Не вовремя — он сбил поток её мыслей. И всё же, когда Вещь достал злополучное устройство, она тотчас забрала его у него и ответила, не глядя.       Приложив телефон к уху, Уэнсдей стала дожидаться слов по ту сторону. Первой она никогда и ничего не говорила.       — Аддамс, приезжай, — произнёс низкий мужской голос. Начальник городской полиции, Томас Смит. — Тут убийство в доме изгоев. Вашингтон Стрит, 201W.       — Убийство. Вашингтон Стрит, 201W? — переспросила она, заметив, как у сидящего напротив Ксавьера лицо вдруг стало не бледным, а серым. — Скоро буду, — кивнула она после подтверждения.       Её незадачливый гость сидел, округлив глаза и жадно хватая раскрытым ртом воздух.       — Это твой дом? — он не ответил, только кивнул. — Дом, где живут твоя жена и сын?       Пару секунд он даже не кивал. Но, глубоко вздохнув и зажмурив глаза, качнул головой.       — Больше не живут, — заключила Уэнсдей.