Смертельная импровизация

      — Я хочу этого, я правда этого хочу, — в исступлении заверял он, разрезая босыми ступнями холодную озёрную гладь и уперевшись руками в каменистую, излишне жёсткую почву.       Ему минул двадцатый мучительный год, уже непонятно какой по счёту он провёл на проклятых шахтах. Как его отец и бесчисленные братья, так и он пошёл по этому пути. Это важно, это благо для народа и это бесчисленные уроки. Это сделало из него воина. Он год провёл в постоянных сражениях, но стал негоден. Отрубил бесчисленное количество голов своим врагам, а по итогу сам чуть не был обезглавлен. Сам не успел осознать, как и что его спасло. Но ранения усеяли его тело. Он не мог больше воевать.       И вернулся. Долго ступал, пока не нашёл родное племя. Но желанного отдыха не получил — едва ли не сразу вернулся к работе. Эта жизнь излишне жестока.       Он повёл глазами в сторону одной из ветвей мирового дерева, словно оно могло связать его с тем существом, что делило с ним тело. Того бога, что поделил с ним тело и являлся его родным дедом. Того бога, что воскресил его ещё младенцем.       Того бога, что просил молчать о нём даже друидам, никому не распространяться перед тайным знанием. Каждый мог стать богом.       — Аонгус, ты обречёшь себя этим выбором, — голос его дедушки струился прямиком из души. В голове.       — Но я хочу! Это правда! — разве он недостаточно намучился человеком? Он заслуживал судьбы краше, притягательнее.       — Тебе понадобится вызвать моих друзей. Они помогут тебе стать таким, как мы, — после непродолжительного молчания нехотя отозвался дух.       Аогнус вздохнул и устремил свой взгляд на забавных рыб, снующих в озере. У них всё просто, а у него сплошные сложности! Но ради своего великого будущего он мог вновь пострадать… и всё-таки хотелось расспросить своего вечного учителя. Может, хоть до какой-то правды он снизойдёт!       — Чего ты от меня услышать хочешь? — поинтересовался бог, словно не мог прочитать этого в его мыслях.       — Как мне стать таким? Когда я свяжусь с другими богами, что они мне скажут?       — Ты отдаёшь свою душу в их владения. И когда-нибудь, когда придёт твой час, тебя убьют. А заодно убьют того, чья душа прогнила. Ты сам его выберешь. Ты сам должен его найти.       — Но почему это не сразу происходит? Я могу хоть прямо сейчас!       — У тебя есть уже на примете тот, чьей жизнью ты пожертвовать готов?       — Души лжецов. Их тут полно. Вокруг сплошные лжецы и лицемеры… мне их не жаль.       — Пока ты не свяжешься с одним богом, тебе не будет ведомо, кто конкретно тебе подойдёт. Пройдёт время, может, годы, прежде чем ты отыщешь того, кого надо. Это в какой-то степени импровизация. Изначального плана нет.       — Смертельная импровизация какая-то, — невольно хохотнул Аонгус.

***

      — Так значит… частично всё кончено? — первым заговорил Аякс, когда они обосновались в номерах какого-то гальштатского небольшого отеля. Эрнест рекомендовал его как хорошее пристанище для ночлежки, но Уэнсдей это место виделось совершенно фальшивым.       Застланные белые постели, цветочки в вазах, чистый до блеска пол и рябящие нежными оттенками стены и шкафчики, а поверх — картины и фотографии с Гальштатом и окрестностями. Словно потенциальный турист не мог лично обойти все эти красоты, служащие пристанищем чудовища. И словно всё вокруг вправду милое. Но Уэнсдей в очередной раз убедилась, что все красивые картинки — ложь. И от вида номера становилось тошно.       Тонуть в ледяном озере Гальштат было не так плохо, в сравнении с этим.       Но Вита, Гуди Аддамс, спасла её и дала возможность нарушить планы беснующейся твари. Для этой высшей цели Уэнсдей могла вытерпеть тошнотворный номер и общество своих спутников, где присутствуют яркое безобразие-Энид, два клятых Торпа, но среди которых отныне всегда будет отсутствовать придаток всего её существа в лице Вещи. И, возможно, присутствует ещё один человек — Бенедикт Торп. Уэнсдей была уверена, что видела его, когда вернулась в деревню. Но так и не нашла его…       И пока не спешила поделиться подозрениями. Несмотря на всё дотошное любопытство среднего по старшинству Торпа, который пытался выведать у неё, что могло ей почудиться в тумане. Но Уэнсдей требовалось это обдумать в одиночестве и, может быть, отдельно ото всех поискать Бенедикта. Не раскидываться подозрениями раньше времени. Старшие Торпы попросту не поверят в причастность младшего. И это поднимет сильно много шума. Её начнут уверять, что если ей в тумане пришёл лик Бенедикта, то это было наваждением, ничем большим. Или поверят и начнут поиски нерадивого братца, чем неизменно привлекут внимание.       Предпочтительнее было молчать и проверить теорию наедине.       Но Уэнсдей всё не желали оставить в покое. Всех слишком ошарашило известие о смерти Виты и разрушении Права единого шанса. Ограниченным мозгам некоторых это виделось чудом.       Они почти ликовали.       — Именно частично. Ничего не кончено, — отчеканила строго Уэнсдей, метнув всё своё недовольство в Аякса через взгляд.       — Ну, слушай, ты уже не убьёшь Ксавьера, и он не станет… демоном, демоническим сосудом? Ну, вы меня поняли, — распинался Аякс, и Уэнсдей прикрыла веки. — Это уже победа! А теперь что осталось? Черепушку уничтожить? Элементарно!       Уэнсдей хотела возразить, но мысли в непривычном сбивчивом ритме завертелись, и её опередил Эрнест Торп:       — Веритас не даст нам так просто уничтожить его кости, — начал он, поднявшись с ковра, на котором сидел раньше.       — Ну это очевидно… — фыркнула, словно не осознавала масштабов операции, Энид.       — В том озере на нас напали призраки. Иначе — русалки. Призраки тех, кто утонул, — продолжал рассказ старший Торп. — Но они не нападают на людей. Иначе бы в озёрах никто не плавал.       — Веритас натравил их на нас. Чему ты удивляешься? — Ксавьер, который, к несчастью, сидел на кровати по левую руку Уэнсдей, вопросительно вскинул брови и, втянув задумчиво щёки, сделал линии скул острыми, словно ножи.       — Веритас не мог так сделать. Не сам. Русалками могут управлять либо души утопленников, которые стали демонами, либо обычный человек. С помощью ритуала.       — Значит, у Веритаса есть приспешник. Это, честно, не так страшно, как если бы сам Веритас мог воскрешать утопленников, — рассудил, словно смакуя каждое слово, Ксавьер.       — Но тогда вопрос… а кто его приспешник? — вмешалась в разговор Йоко, но ей никто не ответил.       Уэнсдей невольно дрогнула уголком губы: она только укрепилась в своих подозрениях. Мелкий чертёнок вздумал пойти против своих старших братьев. Даже интересно, что мог Бенедикту предложить Веритас? Как можно было убедить подростка пойти против своей семьи? И знала ли об этом его сестра? Ксавьер или кто-либо ещё как-то упоминал, что между его младшими братом и сестрой установлена некая связь. Наверное, Айрис Торп тоже была причастна…       Но быть уверена Уэнсдей не могла, пока не проверит.       А проверить она решила ночью или ранним утром — когда проснётся. После того, как её чуть не убили или не уволокли куда-то русалки — второе скорее, ведь раньше, до смерти Виты, она была нужна Веритасу живой, — ей требовался какой-нибудь отдых. Хотя бы несколько часов. Если за это время ничего не случится — это будет частью победы.       Но если её убьют во сне — в чём она сомневалась, припоминая своё давнее видение, — то ей просто не придётся решать, как убить Веритаса. Это будут отныне не её проблемы. Хотя в таком случае, она попадёт в ад и под его началом. И если никто из её спутников не разберётся с тварью, то её смерть облегчения ей самой не принесёт, а лишь вечные муки…       Нет, ей нельзя умирать раньше времени.       Поспит, пожалуй, с оружием под боком и с занавешенными зеркалами. Может, отыщет какой-нибудь защитный знак, способный защитить её от демонов на пару часов, или что-либо ещё. Но подумать и поспать стоило. Хотя эта импровизация могла закончиться её смертью.

***

      Из забытья Ксавьера вырвала трель многочисленных уведомлений, что осыпались на него, словно бомбы при бомбардировке. Не желая даже обдумывать, хороший это знак или нет, он рывком поднялся с кровати, окончательно лишаясь оков беспокойного сна — иного в его положении быть не могло, — и поднял с прикроватной тумбочки телефон, по наитию разблокировав его.       Его ожидал ворох сообщений от Айрис, что невольно сразу вогнало в него иглу беспокойства.       Но он решился прочитать, чем сестра решила его наградить.       И когда он прочитал — телефон просто выпал из рук экраном вниз, словно желая защитить своего обладателя от ужасающего содержания сообщений. Но это не могло спасти его: перед глазами носились образы слов, которые он уже прочитал и которые оживали в его воображении жуткими картинами.       От прочитанного Ксавьер сразу понял, что всё кончено.       Даже если они одолеют Веритаса — всё равно они проиграли. И проиграли даже не демоническому отродью, а людям. И не случайным.       Ксавьер проиграл младшему брату.       Из соседнего номера вдруг донёсся истошный рёв Эрнеста, но Ксавьер даже не обратил на это внимания. Брату, вероятно, пришли такие же сообщения. Их обоих убили морально мгновенно. Сожгли душу изнутри за пару прочитанных строк. Увиденное хотелось отрицать, счесть за глупый розыгрыш или за проделки сознания, но он почему-то был уверен, что это всё взаправду.       И в своей боли ему было совершенно всё равно, что и его старший брат испытывал боль такую же.       Только сообщения от Айрис в безудержной карусели крутились в сознании, мелькая прямо перед глазами.       «Я не знаю как это написать. Честно я не знаю».       «Мы на этой Оак стрит и они все мертвы».       «Бьянка, Пагсли и Юджин»       «их убили».       «Только что убили я не могла им помочь».       «Тут целый культ который поклоняется Веритасу и мы попали в их западню. Все мертвы. И я скоро буду мертва. Тут есть кнопка самоуничтожения. Я думаю, что всё взлетит на воздух. Я постараюсь выжить но не думаю что это возможно».       «И во всём виноват Бенедикт. А ещё Алекс Уильямс, детектив в полиции. Я сейчас расскажу всё, что знаю. Но если я не успею, то знай, что это Бен. Он скрывал это от меня, но я узнала. Он приспешник Веритаса».       «Из-за нашего брата и какого-то долбанного копа мертвы наши друзья».       И хотя дальше шли объяснения и всё то, что знала Айрис, это уже не имело смысла. Всему и так настал крах. Пока он спал, умерло несколько человек. И, возможно, его родная сестра уже умерла…       Выхватив телефон с пола, он стал в исступлении печатать новые сообщения сестре… но она уже не отвечала. И больше не была в сети. Сколько бы сообщений, буквально по одному слову, Ксавьер ни отправлял ей — она даже на мгновение больше не явилась в сети. Её профиль оставался недвижим и, отныне, мёртв.       Ксавьер предпочитал думать о ней лишь как о контакте в мессенджере — иначе не мог думать о своей сестре и о её смерти. Сердце рвало на части.       За одну ночь, за те пару часов, что он спал, из его жизни ушли несколько человек. Бьянка, Юджин, Пагсли и Айрис с Бенедиктом. Коль брат оказался предателем — отныне он был в его голове мёртв. От Бена осталась только оболочка, носящая в себе злостную душу убийцы, а не милого и увлечённого учёбой мальчишки. Если всё прочитанное — безоговорочная правда, то Ксавьер не мог воспринимать это существо, из-за которого погибло столько людей, своим младшим братом.       Если за частью злодеяний стоял Бенедикт — значит, он уже умер. Морально, психологически самоуничтожился. А следом за ним физически умерла Айрис.       Или — он лелеял эту надежду, как мог — она выжила. Может, система самоуничтожения сработала не сразу и Айрис успела отойти на безопасное расстояние… может, она даже почти не пострадала хотя бы физически.       Может, у него ещё была младшая сестра…       И от присутствия надежды в сердце Ксавьер, уже прекратив отправлять ей бесчисленные сообщения, просто вцепился в телефон, как в драгоценность, и ощутил, как щёки стал обжигать поток горячих, неконтролируемых слёз, что рвались, как вода из прорвавшей отопительной трубы. Ему даже курить, обжигая пальцы о тлеющий кончик, не хотелось. Даже боль была бессильна.       Весь мир сузился до одного устройства, где на дисплее высвечивалось отнюдь не обнадёживающее содержимое. Минуты, а может и часы шли, а Айрис не заходила в сеть.       Ксавьеру хотелось заглянуть в сводки новостей, но он по-настоящему боялся это сделать.       Было проще отыскать злополучного человека под личиной его брата, схватить его за шкирку, как обычного мелкого и злостного зверька, и выпотрошить из него правду. Бен имел связь с Айрис. И если она умерла — он наверняка это почувствует.       Или…       Быть может, если умрёт Айрис, одновременно с ней умрёт Бен. Никто не знал, как работала их особая связь медиумов.       Но, после всего — даже после нескольких собственных смертей, — Ксавьер понимал, что не удивится уже никаким магическим ходам и перипетиям. Удивляло его доселе одно — как жизнь находила способ стать ещё более жестокой, когда казалось, что дальше некуда.       Отложив зачем-то телефон — подсознательно, вероятно, потеряв надежду, что Айрис зайдёт в сеть, — он сомкнул веки, смахивая очередные слёзы, и даже не стал обращать внимание на странные шорохи за своей спиной. Даже если кто-то пришёл убить его — плевать. Стать сосудом для исполнения проклятого права какого-то шанса он больше не мог. Даже если его убьёт Уэнсдей. Его смерть будет абсолютно безобидной.       — Ты оглох? — услышал он перед собой режущий своей строгостью и категоричностью голос Уэнсдей, где, однако, не звучало потусторонних нот. С ним говорила та, кого он любил с детства, и кто вновь стала отрицать его любовь. С ним говорила та, с кем он с младенчества был связан. С ним говорила та, кто его однажды вернула к жизни. — Я пойду открою дверь номера, — он ей ничего не отвечал, и, вероятно, ей вздумалось вести себя по-хозяйски.       Ну и пусть.       Он опомнился лишь тогда, когда номер заполонили встревоженные лица друзей и изобилующее страданием лицо Эрнеста, которого, не отпуская, держала в объятиях Йоко. А Энид, как вечный лучик света и добра, хотя сама разразилась горькими слезами, повиснув на плече Аякса, распиналась в бесчисленных соболезнованиях и словах поддержки, где, однако, словно угасал оптимизм.       Ксавьер видел, как всё то, с чем Энид боролась, вернувшись к Аяксу, угасало.       А должно было уже воспрянуть. Всё должно было уже закончиться. Но они позволили случиться новым несчастьям… пока они спали, их близкие погибли.       Больше тянуть было нельзя.       — Мы найдём череп Веритаса и покончим с этим. А Бена я лично придушу… — руки сжались в кулаки, заставляя кожу на костяшках натянуться до побеления, а от напряжения лицевых мышц свело стиснутые челюсти.       — Да, — самой первой согласилась Уэнсдей и, с проблесками каких-то искрящих мыслей в глазах — он не успел их опознать, — подошла прямиком к нему и сделала самое неожиданное, что могла.       Девушка наклонилась к его лицу и коснулась ледяными губами его лба, точно по центру. Над переносицей. Этот поцелуй, словно снизошедшее божественное благословение, ошарашил куда более, нежели если бы её губы накрыли его в страстном, грязном поцелуе.       — Мы сделаем это, — шепнула она, шевеля посиневшими, чуть нездоровыми губами аккурат пред его глазами. — Мы покончим с этим, — удивительно, что она выделяла это «мы». Оно, словно набатом, торжественно отдавалось в ушах.       Получив поцелуй от Уэнсдей, он, хоть и не избавился даже от четверти душевной боли, но пламя уверенности разгорелось в нём сильнее. Пусть это даже будет импровизацией, где невозможно просчитать ни единый шаг, пусть даже это может их убить. Пусть это даже некая смертельная импровизация. Но Ксавьер отныне был совершенно уверен, что они справятся.       Ради тех, кто уже сыграл в эту игру со смертью, но проиграл. Они сымпровизируют, но одолеют смерть.

***

      Уэнсдей вышла из отеля первой, изначально, сходу понимая, что что-то было не так. Ещё когда она шла по коридорам гостиницы, а за ней волочилась компания вооружившихся кто чем людей. Её ноздри раздувались от ароматов железа с примесями, что вкупе составляли запах крови. Но запах доносился отовсюду, хотя вокруг никого не было. Словно какое-то наваждение…       Но ей слабо верилось, что просто её мозг решил подставлять её галлюцинациями. Это совершенно бессмысленно. И она выспалась. У головы не было причин врать ей.       И поэтому она просто держалась в напряжении, но старалась не заострять внимание на сладостном аромате важнейшей телесной жидкости. Если даже, пока они спали, Веритас вырезал всю деревню — это не её заботы. Её волновало только одно — отомстить за своего младшего брата.       За Пагсли ей хотелось уничтожить душу Веритаса и истерзать плоть Бенедикта. Испытать на нём все изощрённые пытки. Даже если его первым убьют обиженные Торпы. Тогда она будет измываться над трупом. Не оставит от него даже праха. А после, когда за ней в будущем придёт смерть, она отыщет Бенедикта Торпа в аду и станет его личным палачом, который будет намного, намного страшнее Веритаса. Веритас — всего лишь злобная тварь. А она будет мстительным духом.       Который отомстит за члена своей семьи в наибольшей мере. Всем, кто был причастен к тому, что она больше никогда не сможет поиздеваться над младшим братом.       Отойдя немного от отеля в сторону костницы, Уэнсдей наконец разглядела в свете фонарей, что служило источниками ароматов крови. Везде. Абсолютно везде лежали бесчисленные трупы. Ни единого живого человека в округе. Даже те, кого можно было счесть за живых, при детальном рассмотрении оказывались трупами. Даже какая-то парочка, что, слащаво обнимаясь, полулежала на скамейке. Их белые рубашки пропитались кровью, а выражения безграничной любви перекосились. В тишине ночи Веритасу и, возможно, его приспешникам удалось убить, вероятно, всех людей в деревне. Туристов и немногочисленных местных жителей.       Можно было бы проверить номера или квартиры, но Уэнсдей сомневалась, что найдёт там выживших.       А если и найдёт — это только лишняя морока. Лучше никому их не видеть.       Ей не хотелось объяснять каким-то людишкам, что всех остальных людей безжалостно убил разъярённый и, возможно, паникующий демон, чьи планы нарушили. Возможно, Веритас и впрямь ныне был в отчаянии.       Но Уэнсдей не могла решить, это хорошо или нет.       Для сотен или тысяч погибших — определённо не хорошо.       — Божечки, что тут случилось! К-как! Я-я… к-как! — подавляя крик, где-то сзади хныкала Энид, но Уэнсдей даже не стала оборачиваться.       Все остальные тоже комментировали ситуацию, а Йоко, кажется, Эрнесту пришлось сдерживать, чтоб она в жажде не накинулась на какого-нибудь мертвеца, чья кровь ещё была пригодна для употребления. Но Уэнсдей лишь боковым зрением это улавливала. Её интересовала исключительно костница или следы одного проклятого Торпа.       Ей было плевать, кого убивать первым. Веритаса или его выживших из ума приспешников. Главное — покончить с ними.       А чёткость и правильность её после смерти Виты перестали волновать. Если окажется, что в Гальштате проводили досуг десятки его слуг — она даже считать их не будет. Просто одного за другим будет лишать жизни. Грязно и пачкая руки. Она окропит себя их кровью и будет ею упиваться.       Пагсли и все, кто пострадал и умер, будут отомщены.       С этой мыслью она зашла на весьма миловидное, даже в сумраке, и оттого унылое маленькое кладбище, где могло бы веять атмосферой абсолютного спокойствия. На кладбищах всегда пахло умиротворением. И там было тихо. Уэнсдей всегда их любила…       И могла бы полюбить и Гальштатское. У каждой или почти каждой могилы вместо привычного надгробия — деревянные кресты, укрытые сверху, от непогоды, покатой черепицей, а жадные до территории растения безжалостно поглощали в ярких красках места, где лежали покойники. Это было милое, очаровательное — определённо чересчур — кладбище. Но… стоило ей всего моргнуть, как мир вспыхнул. Когда её веки распахнулись, она увидела, как костница, куда ноги почти привели её, вдруг со всех сторон вспыхнула пламенем, как облитая бензином. Хотя, скорее, её впрямь облили этой или любой другой горючей жидкостью. Часовня Святого Михаила, при которой разместилось помещение костницы — где конкретно, Уэнсдей не знала, — пылала и отрезала возможность исследовать внутренние помещения и как-то отыскать демонический череп.       Уэнсдей могла бы обрадоваться, но костницу явно поджёг кто-то сторонний. И она сомневалась, что им будет некий таинственный благодетель, щедро одаривший их смертью демонической твари. У этого была некая иная цель…       И раньше неё — пришлось признать с прискорбием, — сообразили, в чём дело, оба Торпа.       — Уильям! — закричал пронзительно Ксавьер имя своего сына.       — Они сожгут кости Резуректа! — вынес вердикт Эрнест.       Уэнсдей обернулась: братья, словно наперегонки, кинулись в сторону пылающей костницы.       И хотя Ксавьеру, движимому явно некой отцовской любовью, удавалось двигаться поразительно быстро, как-то Эрнест подставил ему подножку. Уэнсдей повести глазами не успела, как горе-отец упал на землю и, кажется, приложился головой о какое-то надгробие. Он болезненно захрипел, спешно пытаясь подняться на дрожащих руках.       — Извини! Но демон смерти за спиной не у тебя! Я скорее найду нужный череп! — доносилось со стороны охваченного пламенем здания, прежде чем крики Эрнеста затерялись в треске голодного огня.       — Он же сгорит! — закричала испуганно Йоко где-то сзади, а Энид упала на колени перед Ксавьером, схватив его за плечи.       — И ты сгоришь, если побежишь туда! Вьер! Успокойся! — она крепко обняла его за плечи, не позволяя Ксавьеру сорваться с места. Так крепко, что вскоре, как бы горе-отец ни сопротивлялся, он всё же сдался и обмяк.       Почему-то Уэнсдей этому обрадовалась. Что-то кольнуло её в душе, когда он решился не идти на откровенное самоубийство.       Активно поморгав, словно стряхивая наваждение, она оглянулась, пытаясь отыскать вариации, как поступать далее. Но увидела лишь подступающий от ступней туман и первые лучи рассветного солнца, окрашивающие местность кровавыми всполохами, гармонирующими с пылающим зданием, что возносило к небу клубы чёрного дыма — единственного контрастного объекта на фоне кровавого и, пожалуй, вне контекста прекрасного пейзажа.       Но оглядывалась она недолго — вдруг перед её глазами заблестело рубином стальное лезвие ножа, но она, повинуясь отточенной интуиции, увернулась от удара, что был готов рассечь её шею.       Развернувшись к нападавшему в полной готовности применить к нему любой из изученных захватов, она с очередным изумлением поняла, что опоздала. Вновь. Не первая среагировала.       Худощавое тело на вид совсем безобидного Бенедикта Торпа придавил к земле Ксавьер, а лезвие ножа блестело где-то на расстоянии метров двух, наверное. Уэнсдей почему-то не удалось прикинуть точную дальность. Её взгляд лишь зацепился за старшего Торпа, чьё лицо исказил гнев, а ладони, где от напряжения набухали вены, давили на плечи младшего.       Бенедикт хрипло, безумно засмеялся.       — Он-на всё рас-рассказала? Я зн-наю… он-на ещ-щё д-думает о т-тебе и Эр-Эрнесте… — хохотал он, даже не пытаясь вырваться.       — Айрис…       — Ещ-щё жива. Н-но ум-мирает. Мы вм-вмес-ст-те ум-мираем… — процедил он, и Уэнсдей заметила, что сжала руки в кулаки. Её впрямь задевали его слова. Хотя ей было плевать на Айрис Торп…       Вдруг она опомнилась: Пагсли любил её. Или был просто влюблён. Или она ему нравилась.       Но этого достаточно, чтоб Уэнсдей считала её частью своей семьи.       Стиснув зубы, она, рассекая туман, подошла ближе, желая наградить физиономию Бенедикта подошвой ботинок. Даже уже примерно разобралась с траекторией, как ударить его по лицу побольнее. Как сделать так, чтоб он не потерял сознание и в полной мере ощутил панику от переломанных хрящей в носу, отсутствия нормального дыхания и боль, отдающую по всему лицу и даже затылку.       Но когда она подошла, то увидела, что Ксавьер сидел подле него, больше не вдавливая тело младшего брата в землю. Просто сидел на коленях, безвольно опрокинув голову и судорожно, несколько истерично заламывая дрожащие руки.       Много времени Уэнсдей не понадобилось, чтоб определить, что Бенедикт Торп умер. Хотя на его теле не было фатальных ран. Только потёртости и несколько ожогов. Но на его лице навек застыло выражение предсмертной агонии, а конечности безвольно обмякли.       Должно быть, связь с сестрой убила его ровно в то же мгновение, когда перестало биться сердце Айрис Торп. Только одна из этого дуэта умерла, пожалуй, героиней, а второй — собачонкой на побегушках у Веритаса. Бесславная и унылая смерть.       Лучше бы Айрис Торп выжила. У Уэнсдей бы остался материал для долгих и мучительных пыток.       Но уже было ничего не изменить. Она не могла отомстить при жизни Бенедикту Торпу за смерть своих близких.       Только наиздеваться над его бездыханным телом.       Но этим она уже займётся опосля. Оставался в живых её главный враг — Веритас. Маловероятно, что Бен оставил его кости гореть среди остальных. Куда-то, скотина, их перепрятал… и вычислить куда — это уже было невозможно. Только ходить по деревне, пытаясь отыскать спрятанное…       А ведь Бенедикт или любой другой человек могли их уже давно переместить в совершенно в другое место, подальше от деревни. Или утопить на дне озера.       Череп беса мог быть абсолютно где угодно.       И Уэнсдей вдруг поняла, что совершенно растерялась. У них был один ориентир — и тот горел. И был, возможно, единственный человек, который знал, где спрятаны кости — и тот умер. Если только кости не спрятал кто-то другой, из кого ещё будет возможно выведать пытками правду, то Уэнсдей не знала, как поступать.       У неё не было запасного плана, как убить демоническое отродье.       Ощущая, как вокруг шеи удавкой натянулся стыд за собственную беспомощность, она на почти негнущихся ногах подошла к Ксавьеру и упала рядом с ним. Словно могла так помочь себе или ему. Хотя ей просто было стыдно. За всё.       Пытаясь не шевелить ни единой мышцей лица, она скосила зрачки на горящую часовню, рядом с которой, кажется, ревела Йоко, а Эрнеста было не видать. Уэнсдей не спешила утверждать, но маловероятно, что кто-либо, кто забежал в горящее здание и не выходил оттуда, мог быть жив. Скорее всего, Ксавьер только что остался совершенно один на свете. У него остался — если остался — только отец.       Братья, сестра и сын только что все умерли. Даже демон, который стал неизменной частью него после воскрешения — и тот погиб вместе с Уильямом.       Один демон забрал у Ксавьера Торпа всё.       Уэнсдей потеряла Вещь, Пагсли и Юджина, он же потерял всю семью и, вдобавок, Бьянку.       Хотя раньше Уэнсдей потеряла и Ларча. У неё тоже остались только родители. Если остались. Они могут не выдержать известия о смерти Пагсли. Они слишком сердечные люди. Они устроят пышное празднество в честь смерти своего дитя, где под торжественным оркестром, на виду у всех, опустошат бокалы с ядом.       Возможно, она тоже осталась совсем одна.       Наверное, это было чересчур, излишне человечно, но Уэнсдей ведь лишилась всего демонического? И она, непривычно активно моргая, желая смочить почему-то совсем сухие глаза, придвинулась ближе к нему и осторожно обняла за плечо.       Если у Ксавьера Торпа и впрямь отняли всё, то она — единственный, кто у него остался. А он — единственный, кто остался у неё.       — Мне… — но дальше ей не удалось ничего сказать.       Она просто молча положила голову ему на плечо и ощутила, как он задрожал, давясь тихими, стыдливыми всхлипами. Раньше бы Уэнсдей отправила его за это на почётное особое место в списке смертников, но ныне ей и впрямь было его жаль. Ей впрямь было больно из-за него.       Возможно, даже больнее, чем было тогда, когда он умер от её рук.       — Нет! Не смей!       — Всё хорошо. Ты знала, что так будет, — услышала Уэнсдей голоса Энид и Аякса, и невольно, повинуясь непонятному порыву, вскочила на ноги и метнулась в их сторону.       И хотя все красные цвета терялись в рассвете, было невозможно не увидеть полосы крови, что слезами катились из глаз Аякса, хотя он истерично, делая рваные вдохи, улыбался.       Он очевидно был одержим демоном. Но боролся с ним. Сдерживал его. Делал нечто невозможное. Нечто невероятное.       Такое, что Уэнсдей затаила дыхание.       — Я люблю тебя! Я очень, я очень тебя люблю! — кричала Энид, пока по её лицу катились самые обычные слёзы, что, однако, тоже окрашивались алым.       — Я знаю, милая. Но… я всем доволен, — он улыбнулся напоследок, прежде чем волчица, разрываясь в оглушительном вопле, вскинула когти и напала на человека, которого очевидно любила.       — Я видела свою смерть, — проговорила она с каким-то нездоровым восторгом. — У меня там короткие волосы, а вокруг горы. И… и я всем довольна.       Уэнсдей ошибалась. Она видела не свою смерть. Она видела смерть Аякса.       И смерть Веритаса.       Невольно отшатнувшись назад в осознании, что только Энид и Аякс не импровизировали в этой ситуации, Уэнсдей ощутила неприятный, болезненный разряд, выстреливший её сознанием в глубины поразившего её видения.

***

      Сидеть в баре — к тому же, кажется, закрытом, — среди ночи, когда вокруг поножовщина — затея дурацкая. Но Аякс и не считал себя никогда особо умным. Не имел повода кичиться своим интеллектом. Ему по жизни было нечем хвалиться. Он ничего особого не сделал. Он не стал выдающимся человеком, да и выдающейся горгоной. Он как был забавным парнишкой Аяксом, так им и остался. Единственное, что он умел — поддерживать Энид.       Но и этот талант он растерял.       Когда Энид рассказала о видении, которое видела Уэнсдей, то он сразу всё понял. Он знал, что видение Уэнсдей исполнится. Знал, что Энид должна разодрать кого-то заживо. Того, кто будет носить в себе Веритаса.       Но кто-то должен был его впустить в себя. Кто-то, в чьё тело сможет попасть Веритас. Тот, кто ответит на заветный вопрос. И того, кто хотя бы некоторое время сможет сдерживать адскую тварь внутри себя.       Ранее Аякс не знал, как это провернуть, и эгоистично надеялся, что участь смертника достанется кому-то другому. Но он очень вовремя, словно ведомый рукой провиденья, вышел из номера прогуляться по ночному пристанищу дьявола. Он не знал, что Веритас устроит зачистку. Не знал, что на его глазах разразится настоящий ад. Почти такой же, только ещё хуже, как был однажды, давным-давно в Неверморе. Однако оно случилось, и сомнений больше не осталось.       Когда-то ад начался после того, как Энид растерзала Тайлера. Это запустило цепочку ужасающих событий, во время которых за одну ночь весь Невермор оказался проклят.       А теперь начатый ад Энид должна была закончить. Этот порочный круг должен был разомкнуться в месте, где он начался. От Аякса требовалось лишь ответить на вопрос, когда Веритас до него доберётся.       А Аякс знал, что он доберётся.       На его глазах люди убивали друг друга. Пусть они и были поражёнными демоном. Но Аякс знал, что не выдаст никого из них. Что он будет их покрывать… все произошедшие убийства. Если нужно, он соврёт, что это он сам всех убил. Это нетрудно.       К нему медленной походкой подошла какая-то девица, которая совершенно невозмутимо улыбалась.       — Английский? — спросила она сразу, но Аякс знал, что это Веритас.       — Да.       — А ты чего такой спокойный? Ты видел что-то? — спросило оно.       — Ничего не видел, — соврал спокойно Аякс.       — И почему ты не противишься мне, Аякс Петрополус? — спокойно продолжило существо.       Было глупо надеяться, что бес его не узнает. Но Аякс уже думал, как поступить в случае, если его узнают.       — Потому что это бессмысленно. Я приехал сюда ради своей девушки… и я готов позволить тебе делать что угодно, но при одном условии.       — Условие? — он засмеялся. — И чего ты хочешь? — девушка, в которую вселился бес, невинно наклонила голову и поморгала.       Но это выглядело в тысячу раз страшнее, нежели неморгающая Уэнсдей Аддамс или какое-нибудь чудовище. Однако Аякс ощутил лишь лёгкий, воздушный укол страха, который удалось вмиг побороть.       — Ты дашь мне и Энид Синклер уйти отсюда целыми и невредимыми. Мы проживём счастливую жизнь.       Веритас никак своего прямого согласия не выразил. Просто, расплывшись в лёгкой, словно простодушной, улыбке, спросил тонким голоском девушки:       — Кого ты покрываешь, Аякс Петрополус?

***

      Открыв глаза, над которыми светило яркое солнце, совсем не скрытое туманом, Уэнсдей поняла, что плачет. Что слёзы обжигают слизистую и водопадом срываются с её век, колкими иглами впиваясь в щёки.       Она поняла, что это конец.       Что всё закончилось так, как однажды началось. Но тогда Энид Синклер была во власти Виты. Она убила Тайлера не по своему желанию. Её движениями управляли. Ей пришлось стать убийцей своего обидчика поневоле.       Ныне же ей пришлось стать убийцей любимого человека осознанно.       Потому что Аякс Петрополус — единственный человек, который перехитрил, обманул демона правды. Единственный, кому удалось выиграть и одновременно проиграть в этой смертельной импровизации. Тот, на кого никто ничего не ставил, оказался главным героем в этом противостоянии.       А простодушная и приторная Энид Синклер ради благого дела пожертвовала тем, кого любила, и одновременно собой.       Поднявшись на локтях, Уэнсдей увидела её, что лежала вся в крови, обнимаясь в истерике с телом, разодранным в клочья. Осколки рёбер и куски органов грудной клетки усеяли окрестности, превращая миловидные могилы в пугающие и зловонные изваяния.       Захотелось к ней подойти, но Уэнсдей знала, что ей её не утешить. Эту боль ничем не заглушить. Уэнсдей знала. Она ведь и сама убивала своего любимого человека… пускай она и убила его, будучи одержимой демоном.       Отвернувшись от этой картины, Уэнсдей заключила, что Энид уже никогда не оправится. Наверное. Но уж точно с её помощью волчице легче не станет.       С противоположной стороны открывался вид на совсем другую картину: Ксавьер и Йоко вместе обнимали — Уэнсдей от этого поперхнулась воздухом, — живого Эрнеста, пускай и покрытого ожогами и сидящего в подпалившейся одежде.       И в его руках лежал покрытый копотью череп. Сомнений быть не могло — это был череп Резуректа. Точнее, того человека, каким он был до смерти. Эрнест Торп и сам не погиб, и спас сына своего брата.       — Смерть помог найти его. И он ушёл. Навсегда. Я не стану демоном после смерти, — рассказал ей демонолог, когда она, покачиваясь от совершенно обескураживающей бури чувств, подошла к нему.       — Он не может помочь ей? — спросила холодно, пряча эмоции, Уэнсдей и кивнула в сторону, где истерично ревела Энид.       — Если она попросит, он придёт. Думаю, он позволит ей забыть, — подтвердил Эрнест, поглаживая красными и опухшими руками демонический череп.       — Тут вопрос в другом: а захочет ли она забывать? И поможет ли это ей? — поинтересовался Ксавьер, но ответа на этот вопрос не существовало.       Будущее Энид зависело только от неё самой.       Но удивительно солнечная погода в Гальштате словно намекала, что для светлого и солнечного человечка подходящее местечко найдётся.

***

      — Значит, Уильям жив? — спросила Уэнсдей у Ксавьера, пока они прятались в лесу на горе у Гальштата.       Ужасающее происшествие с сотнями смертей в одном из самых известных мест Австрии не могло не привлечь внимания. И им не хотелось быть обнаруженными там спецслужбами. Поднимется слишком много шума. А Уэнсдей его не любила.       — Я уже звонил няне. Он в полном порядке, — подтвердил сухо и хрипло парень, вновь и вновь ударяясь уже много раз обожжённым кончиком пальца о кончик тлеющей сигареты.       Уэнсдей — удивительно — широко улыбнулась и коснулась кончиками пальцев его здоровой ладони. То, что она собиралась ему сказать, противоречило всему, что было для неё нормой и частью её натуры. Но ведь не просто так часть её души умерла вместе с Витой? Отныне ей стоило восстановить свою душу. Но собрать её не из демонического — от этого Уэнсдей решила держаться подальше. Существовало много способов заполнить пустоты внутри себя.       И она собралась озвучить один из них.       — Как хорошо, что наш сын жив, — заключила напоследок Уэнсдей.