Приют

      Поднявшись на третий этаж, эльф провела Гермиону сквозь все поместье. За время, пока они шли, а шли они долго, Гермиона успела увидеть не один темный коридор, и не одну просторную галерею, роскошь которых поражала, даже после стольких лет, проведенных в Хогвартсе.       Но чем глубже они заходили в поместье, тем более пустующим оно становилось. Сначала это проявлялось в отсутствии мебели. Потом начали исчезать ковры и картины. На дверях появились засовы с замками, и гуляющий в темных коридорах ветер разносил с собой пыльный затхлый воздух.       Гермиона не могла не воображать, чем вызван такой упадок и как выглядел этот особняк в дни своего рассвета.       Наконец они свернули в довольно широкий коридор, на полу которого снова появился ковер и, как и ожидала Гермиона, эльф вскоре остановилась и указала на резную дверь.       — Это комната мисс, — сказала эльф. — Вещи мисс ждут внутри.       — Спасибо, Ирма.       Эльф поклонилась и растаяла в воздухе.       Дверь оказалась не заперта. Внутри было темно, но даже темнота не помешала понять, что комната была небольшой. Гермиона колебалась, и прежде чем переступить порог, достала палочку, чтобы зажечь огонь.       Первым вспыхнул камин, осветив стоявшую напротив кровать, а после еще несколько свечей, разбросанных тут и там. Теперь она могла видеть подпирающие друг друга шкафы и узор на ковре, но света все равно было недостаточно. Гермиона не могла найти в себе силы, чтобы войти. Она смотрела на свой дорожный сундук, что стоял в центре этой чужой комнаты, и не могла поверить, что еще вчера перевязывала его в Хогвартсе. Казалось, с того вечера прошла целая вечность.       Живоглот лишился терпения. Он спрыгнул с рук Гермионы и забрался на кровать. Кровать жалобно заскрипела.       Выдохнув, Гермиона зашла внутрь и заперла дверь заклинанием. Первое, что она ощутила — нехватка пространства. Комната была слишком маленькой, для того количества мебели, что в нее поместили. Словно в нее снесли все ненужные шкафы и кресла, поставив их рядом друг с другом. Одни предметы выглядели почти как новые, с изысканной резьбой на дверцах или каркасе, на других же протерлась обивка и облупилась краска.       В надежде исправить ситуацию, Гермиона решила открыть шторы, но отшатнулась от увиденного.       Окна спальни выходили на север, что означало не только отсутствие солнца. Изначально, Гермиона решила, что парк окружал поместье по периметру, но, как оказалось, он скорее прилегал к нему с двух сторон, соединяясь небольшим садом у подъездной аллеи.       Северная же часть поместья почти породнилась с лесом. Самые ближние деревья росли в пяти-шести метрах от фасада, а еще через парочку уже начиналась чаща. Лес тянулся вверх, уходя на холмы, и поэтому вид из окон на две третьих состоял из полуголой кроны чернеющих деревьев, и лишь на треть из серого неба.       Гермиону передернуло и она поспешила задернуть шторы. Было в этом лесе что-то, от чего холодел желудок.       Чем лучше Гермиона осматривалась, тем меньше ей нравилось. Комната была неуютной и тесной. А когда она разложила вещи, то оказалось, что ей просто нечего положить во все эти шкафы и комоды. У нее было лишь два платья, что теперь одиноко висели в платяном шкафу, вместе с дорожной мантией. Оставшиеся вещи, не считая книг, которыми она смогла наполовину заполнить застекленный книжный шкаф, она выложила в сундук у кровати. От вида пустых полок внутри что-то скребло.       В решимости убежать от реальности, Гермиона расправила постель, хотя часы показывали не больше восьми. Подушки и одеяло были холодными, но на удивление мягкими. Почему-то это обстоятельство помогло Гермионе расслабиться и уснуть.       Правда, ночью поднялся сильный ветер и треск и шелест деревьев за окном принес в сон много тревоги. Казалось, что ветки скребутся о стекло или стучатся в дверь; что черные сухие деревья растут из самого ковра, поглощая комнату и подчиняя себе все поместье. Гермиона всю ночь блуждала по этому выросшему из ниоткуда лесу, стараясь найти выход, но в какую бы сторону она не пошла — не могла разглядеть ничего, кроме бесконечного сплетения веток.       Утром Гермиона распахнула шторы, но, встретившись взглядом с лесом, закрыла их обратно и зажгла камин. Теплый свет огня и треск дров придавал уюта, пусть и не совсем подходящего для утра. Лучше так, чем сверлящее чувство в позвоночнике от ощущения, что за тобой следят, потому что у этого леса будто были глаза. Заплывшие и серые, как у утопленника, они смотрели сквозь оконные рамы.       Сразу после завтрака, что принесла Ирма, в комнату постучались. Гостем, а точнее гостей, оказалась одна из младших учительниц. Это была молодая женщина с незаурядной, но не самой приятной внешностью. Раскосые брови и вздернутый нос придавали ее лицу злое выражение.       Ее звали Нэнси и, как выяснилось из короткого разговора, она приехала сюда на два дня раньше Гермионы и поэтому считала себя обязанной показать ей будущий приют. В день ее приезда ей все показала экономка миссис Шекли, которая сейчас была слишком занята приготовлениями — дети начнут прибывать со дня на день.       Гермиона с охотой приняла предложение, горя желанием убраться подальше из своей комнаты.       Экскурсия была короткой. За эти двадцать минут на многие мучившие Гермиону вопросы пролился свет, но то, что она увидела, ей совсем не понравилось.       Для начала, «Приют» находился дальше по коридору и включал в себя три спальни для учительниц, ванную комнату и две длинные комнаты, одна из которых служила спальней для детей, а вторая совмещала в себе столовую и комнату для занятий.       То, что на спальню было наложено заклятие расширение, было видно невооруженным взглядом, но окончательно Гермиона в это поверила, когда ее мысли подтвердила Нэнси. Девушка посвящала Гермиону в курс дела с некой гордостью в голосе и движениях, словно сама лично занималась организацией и обустройством приюта. Такое поведение было Гермионе непонятным. Восхищаться здесь было нечем.       Помещение, двери которого могли вести в комнату не больше гостиной, растянули до размеров Большого Зала В Хогвартсе. Внутри, в три стройных ряда стояли девяносто пять кроватей, заправленных белоснежными простынями. К подножью каждой кровати был приставлен деревянный сундук.       У Гермионы сжалось сердце. Голые стены и голые окна. Если бы этих детей приютили в сыром монастыре, им повезло бы больше.       Столовая выглядела ненамного лучше — комната тоже была растянута заклинанием, пусть и не так сильно, как спальня. В ней стояло с десяток длинных столов со скамьями и несколько книжных шкафов. Здесь также не было штор или ковров, но был камин, который, впрочем, был бесполезен, учитывая, что комнату растянули не меньше, чем в три, а то и в четыре раза.       Ванна представляла из себя комнату без окон, с несколькими десятками тазов на каменном полу.       Все вышеперечисленные помещения занимали одну галерею второго этажа в северном заброшенном крыле, никак не соприкасаясь с жизнью остального поместья. Гермиона не могла отделаться от мысли, что сделали это намеренно.

***

      Через три дня после приезда Гермионы, в Малфой-Мэнор приехала вторая младшая учительница. Мэри. Появление этой улыбчивой розовощекой девушки вызвало у Гермионы немало надежд. Стремясь обрести свет в компании людей, Гермиона думала, что сможет подружиться со своими новыми коллегами и после этого предстоящая работа перестанет казаться такой тяжелой ношей — ведь она разделится на троих.       Но, к сожалению, люди редко оказываются теми людьми, какими мы бы хотели их видеть.       Так что в скором времени Гермиона выяснила, что Мэри — безмозглая дура, а Нэнси… Ох, Нэнси…       В начале она показалась настоящей затворницей. Она почти не выходила из своей комнаты, могла проигнорировать Гермиону, если они пересекались в коридоре, а любая попытка завязать разговор оборачивалась провалом.       Гермионы списывала подобное поведение на замкнутый характер и не оставляла попыток подружиться. С боевым настроем она штурмовала стены Нэнси, желая во что бы то ни стало завоевать ее доверие и открыть бедняжке глаза на прекрасный мир человеческого общения и поддержки. Ей пришлось выслушать не один грубый отказ сквозь запертую дверь, на предложение совместной прогулке или чаепитии, прежде чем в ее голове зародились сомнения.       Вероятно, Гермиона продолжала бы свое наступление с прежним усердием, если бы в один вечер невольно не подслушала разговор Нэнси с экономкой.       Мисс Шекли оказалась дряблой противной старухой, любящей почесать языками с прислугой, а после наорать на них за безделье. Она была вдовой, о чем любила припоминать всем окружающим и, судя по ее наряду, траур снимать не собиралась.       Поднимаясь к себе в спальню, Гермиона услышала, как они обсуждали неких «уж слишком навязчивых особ», которые «никак не желают отлипнуть». Гермиона покачала головой — она не одобряла сплетен, и от души жалела эту «некую особу», потому что не понаслышке знала, как могут навредить злые языки. Гермиона уже решила, что потом попросит Нэнси лично поговорить с девушкой, которая ей досаждает, вместо того, чтобы прилюдно обсуждать ее, когда экономка отпустила замечание:       — И чему их только учат в этом Хогвартсе? Тоже мне — лучшая школа Британии! Ха!       Не дойдя до конца лестницы две ступени, Гермиона замерла. Осознание ударило как молния и когда секундный шок прошел, она почувствовала, что сильнее всего была задета ее гордость. Гермионе пришлось собрать все свое мужество, чтобы сдвинуться с места.       Когда она появилась из-за угла, женщины замолчали.       Гермионе стоило больших усилий дойти до своей комнаты спокойным шагом и с высоко поднятой головой под острым взглядом двух женщин, стоящих в другом конце коридора. Если бы она только осмелилась посмотреть на них, то увидела бы на их лицах удивление, смешанное с презрением, но никак не раскаяние.       Гермиона не осталось ничего, кроме как выплакать свою обиду в подушку.       После того случая компании Нэнси она не искала, как бы одиноко себя не чувствовала.       Поэтому, когда приехала вторая учительница, у Гермионы появилась надежда, что она сможет стать для нее, если не другом, то хотя бы интересным собеседником. Гермиону даже не оттолкнули простоватые манеры девушки, ведь Мэри всего исполнилось восемнадцать. Она была готова принять ее такой, какая она есть, и закрыть глаза на все ее недостатки, но переоценила свое великодушие. Девушка оказалась глупой и неспособной поддержать самую непринужденную беседу.       Характер у девушки был мягкий и покладистый, что, в сочетании с полным отсутствием ума, делал ее практически бесполезной в роли младшей учительницы. Мэри никогда не жаловалась и не переспрашивала, с готовностью берясь за любое дело, но, к сожалению, любые задачи, кроме посыльных, вызывали у нее сложности. У Гермионы холодело в затылке каждый раз, когда она видела этот тупой невинный взгляд, с которым Мэри выслушивала ее поручения, потому что знала, что в лучшем случае через час-другой найдет ее за каким-нибудь бессмысленным занятием, не сдвинувшейся с мертвой точки. В худшем, ей придется все за ней переделывать.       Первое время она все же старалась относиться к Мэри снисходительно. Объясняла, в чем заключались ее ошибки, присматривала за ней, помогала. Но время шло, а поведение Мэри не менялось. Гермиона теряла терпение. С каждым днем Мэри раздражала ее все сильнее и она теряла надежду найти в этой девушке хотя бы крупицу достойную уважения.       И пока Гермиона теряла свое время, стараясь научить Мэри хоть чему-то, Нэнси обернула ситуацию в свою пользу. Уже через месяц Мэри бегала за ней хвостом, превратившись в ее личного почтового голубя.       Но, к тому моменту, Гермиона была к этому безразлична.

***

      Дни проходили медленно. По ночам Гермиону все чаще мучали кошмары, от которых ее не могли избавить даже снотворные зелья, поэтому днем она старалась выходить гулять в парк, но промозглая погода загоняла ее обратно. Тогда Гермиона шла исследовать поместье, но большинство коридоров в заброшенной части оказались заперты, а лестницы, ведущие на этаж выше, заблокированы заклинанием. Ходить по жилой части поместья она не решалась, опасаясь пересечься с хозяином — она не была уверена, что ей дозволено бродить по его дому.       Гермиона чаще общалась с эльфами, чем с людьми.       С момента, как она переступила порог этого холодного поместья, ее преследовало повсеместное чувство одиночества и затворничества. Немногочисленные слуги, словно подражая нелюдимому хозяину, вели себя как приведения и, казалось, каждый из присутствующих в доме старался как можно сильнее отгородиться от остальных. Гермиона чувствовала как эти настрои предаются и ей.       Не зная, чем еще себя занять, Гермиона решила изучить требующуюся для работы литературу. Заперев дверь и удостоверившись, что шторы плотно задернуты, она располагалась в кресле у камина с одной из книг, позаимствованной из библиотеки любимой школы.       Страницы шли трудно. Гермиона не могла собраться, отвлекаясь на звуки и шорохи, редко разбавляющие гробовую тишину поместья. Она прислушивалась к шагам в соседних комнатах, вздрагивала, когда за окном поднимался ветер и без перерыва боролась с желанием осмотреться или обернуться. Иногда ей удавалось погрузиться в чтение на какие-нибудь четверть часа, но затем время вновь замедлило свой ход, и Гермиону наполняли тяжелые мысли и недобрые предчувствия.       Особенно сложно приходилось по ночам. Она часто просыпалась, вырвавшись из страшного сна, и лежала в оцепенении, боясь перевернуться на другой бок или пошевелить затекшими конечностями. В такие моменты в углах ее спальни всегда что-то скрипело или щелкало, пугая ее чуть ли не до обморока.       Если бы не Живоглот, с любовью трущийся о бок хозяйки, каждый раз, когда ее паранойя достигла пика, у Гермионы давно бы случился нервный срыв.

***

      Спустя неделю после приезда Гермионы, в поместье приехали первые дети.       О прибытии детей никогда не предупреждали заранее, но привозили их всегда на рассвете, когда горизонт только начинал светлеть. И тогда в дальних комнатах поместья загорался свет. Три девушки, разбуженные домовиками, поднимались из своих постелей и, не имея времени на сборы, сбегали вниз в одних мантиях поверх ночных платьев, вооружившись зажженными волшебными палочками. Взлохмаченные и сонные, они выбегали на крыльцо поместья.       В первый раз, когда в комнату Гермионы с хлопком аппарировал эльф, чтобы оповестить о прибытии детей, она чуть не поседела от страха. Она лежала в забытье от плохого сна и появившейся перед ней образ испугал ее до крика. Следующие минуты она провела в тумане, столкнувшись в младшими учительницами в коридоре и стараясь в потемках найти лестницу. Ясность мыслей вернул холодный воздух и открывшееся перед ней зрелище, которое напугало ее даже больше, чем ночной кошмар.       Детей привозили небольшими группами, в повозке, устланной соломой. Грязными, продрогшими и голодными. У них не было ничего, кроме них самих и наспех пришитой бирки с именем. Единственным сопровождающим был старый извозчик магл, который оставался глух к расспросам Гермионы о том, откуда он забирает детей или кто их ему вверяет. Он смотрел перед собой невидящим взглядом, и Гермиона была почти уверена, что на нем лежало Империо.       Помогая детям выбраться из повозки, Гермиона боялась представить, какого ужаса они успевали натерпеться, проезжая сквозь лес. Неужели это был единственный возможный способ доставить детей в поместье? Вопрос, которым она потом задавалась не раз.       В первую же ночь, Гермиона обнаружила в повозке мертвого мальчика. Она решила, что он спит и попыталась его разбудить, но его кожа была холодной, а поза неестественной. Она осветила его Люмусом и внутри нее что-то упало.       Это была первая смерть, с которой ей пришлось столкнуться.       Она не успела ничего сказать или сделать, к повозке подбежала Мэри и заверещала «Он мертв, он мертв!», и в то же мгновение старый магл хлестнул коня, и повозка двинулась в сторону ворот.       Позже вечером, уложив детей, Гермиона написала яростное письмо Винидикту, проклиная его на чем свет стоит. Злость копилась в ней уже не первый день. Как он мог отправить ее сюда, зная, что ее ждет? Сказать, что это путешествие пойдет ей на пользу?       Связанная контрактом, она не могла рассказать ему, что происходило в стенах приюта, но ей этого и не понадобилось. Она выплеснула на пергамент всю свою горечь, ни упомянув ни факта. Письмо получилось в кляксах и разводах от слез. Она наспех сложила его в конверт и, зная, что завтра передумает, не теряя ни минуты, разбудила Мэри, и отправила письмо с ее совой.       Гермиона даже не успела удивиться, как после всего случившегося Мэри могла спать.       К утру эмоции утихли и превратились в зияющую пустоту в сознании. Грубые слова, отправленные в Хогвартс, звучали в висках, стыд и отвращение стояли в горле. Гермиона никогда прежде не чувствовала себя так отвратительно.       Она никогда не встречалась со смертью прежде и это знакомство опустошило ее на многие недели. Смерть оказалась уродливой. Без плаща и косы, просто уродливой. Пачкающей все вокруг.       С тогда дня, почти каждое утро Гермиона со страхом в сердце заглядывала в повозку с детьми. Она освещала солому, боясь найти бездыханное тело, но больше этого не повторилось. По крайней мере наяву.       Затем, она заглядывала в невинные детские глаза и задавала вопросы, прописанные в журнале приема.       Имя и возраст, чтобы убедиться, что данные на бирке верные. Всем детям было не больше семи-девяти лет, и почти никто не знал свою фамилию. Происхождение — только четверо оказались из семьи волшебников. Имена родителей или других родственников, если дети их знали или помнили — к сожалению, эта графа почти всегда оставалась пустой.       После регистрации детей мыли, переодевали и кормили водой с хлебом из опасения, что после долгого голода слишком плотный ужин мог навредить. Некоторых пришлось обстричь из-за колтунов или вшей. Многие, особенно девочки, плакали, когда им сбривали волосы, но Гермиона ничем не могла их успокоить — на детях было строго запрещено использовать магию до их полной адаптации.       Как правило, первые несколько дней дети не разговаривали. Они сидели на своих кроватях, переодетые в новую простенькую форму и смотрели по сторонам, как побитые щенки.       Даже спустя недели регулярного, хоть и скудного питания, их щеки оставались бледными. Когда их выводили в парк, они не бегали и не резвились, как положено в их возрасте, а стояли у деревьев или живой изгороди, смотрели на небо или в чащу леса.       Так пролетел первый месяц.       Дети отнимали все время, в заботах и хлопотах Гермиона забыла обо всех ранее волнующих ее вопросах.       Пока в один день, разбирая завалы на столе в импровизированной учительской, которую они соорудили, отгородив часть столовой книжными шкафами, она не нашла письмо с печатью Хогвартса. В нем лежал лист пергамента всего с несколькими предложениями.       Дорогая мисс Грейнджер! Мне очень жаль, что вам приходится пройти сквозь это. И я хочу, чтобы вы знали — я не держу на вас зла за ваши слова. Надеюсь и вы в один день найдете силы меня простить. Поймите, у меня были связаны руки.       Я верю, что вы справитесь.

      С уважением, Виндиктус Виридиан.

      p.s. узнайте как можно больше об обскурах