I see my reflection in your eyes

      Мысль о смерти витала вокруг Таси не как призрак, а как надёжный план побега. Она не боялась её — она изучала её, как учат расписание поездов на случай срочного отъезда. «Если станет невыносимо, — шептал внутренний голос, — всегда можно сойти на следующей станции». Эти мысли не были театральными жестами; они были рутиной, частью утреннего ритуала: проснуться, почистить зубы, проверить, не исчезло ли за ночь желание существовать. Оно не исчезало. Оно было её тенью.       Ирония заключалась в том, что сейчас, оглядываясь на ту, прежнюю Тасю, она видела не трагическую героиню, а жалкую, заблудшую девочку, которая приняла свои подростковые бури за конец света. Эти «никчёмные проблемы» казались ей тогда монументальными, достойными самопожертвования. Теперь она понимала: это была не боль, а лишь её карикатура. Но одно осознание пробивалось сквозь слои цинизма и жалости к себе, холодное и твёрдое, как лёд: её погубила не абстрактная тоска. Её погубила собственная мать. И этот факт не укладывался в голове, не находил себе места, как посторонний предмет в глазу, вызывая лишь постоянную, ноющую боль.       Тот день начался с обмана. Тишиной.       Тася проснулась от того, что не проснулась от тревоги. Не было привычного удара адреналина в подложечку, когда сознание, ещё не успев отлепиться ото сна, уже заливала волна паники. Не было этого внутреннего диалога, этого шепота: «Всё плохо. Всё будет плохо. Ты не справишься». Вместо этого в комнате царил плоский, нейтральный покой. Сквозь щели в шторах пробивался рассеянный осенний свет. Она лежала и смотрела в потолок, ожидая, когда же начнётся привычный ад. Но ад не начинался. Было пусто.       «Наверное, это и есть счастье, — промелькнула мысль. — Не боль, не радость, а просто… ничего».       Это «ничего» испугало её больше, чем паника. Оно было ненастоящим, бутафорским. Как затишье перед бурей. Но её разум, измотанный постоянной борьбой, ухватился за эту передышку с жадностью утопающего. Она решила притвориться, что всё в порядке. Решила поверить в этот обман.       На учёбу она шла, как автомат, выполняя заученные движения: надеть куртку, натянуть наушники, запустить плейлист с мрачной музыкой, которая была фоном к её внутреннему пейзажу. Сегодня пост-панк звучал не как крик души, а как белый шум, заглушающий звенящую тишину внутри. Она даже попыталась улыбнуться прохожей старушке, но улыбка получилась кривой и натянутой, как маска.       Школа встретила её запахом дешёвого чистящего средства и пыли. Её классный руководитель, мужчина с лицом вечно недовольного бухгалтера, ждал её у доски, как палач ждёт приговорённого.       — Дроздова, — его голос был ровным, без эмоций, и от этого становилось ещё страшнее. — Пожалуйте к доске. Освежим в памяти ваши блестящие познания.       Она шла, чувствуя, как ноги стали ватными. Казалось, все глаза в классе упёрлись в неё, но это было паранойей. Никому не было до неё дела. В этом и заключался весь ужас: её унижали на виду у всех, и всем было всё равно.       У доски цифры и буквы поплыли перед глазами, сливаясь в нечитаемые узоры. Она знала это уравнение. Вчера вечером она его решала, сидя на кухне под аккомпанемент храпа пьяной матери. Но сейчас её мозг отключился. Она стояла, тупо вглядываясь в мел, чувствуя на себе тяжёлый, удовлетворённый взгляд учителя.       — Ну что, Дроздова? Где же ваша знаменитая резкость? — он приблизился. Слишком близко. От него пахло кофе и чем-то кислым. Тася задержала дыхание, стараясь не вдыхать этот запах. — Или бунтовать легче, чем думать?       Её бабушка, мудрая, уставшая женщина, говорила: «Тасенька, не бери дурное в голову. Пусть слова проходят сквозь тебя, как сквозь сито». Тася пыталась. Она строила внутри себя крепости, но стены были из песка. Каждая колкость, каждый унизительный взгляд разъедали их.       — В четверти у вас «неуд», — заключил он, и в его голосе прозвучало торжество. — Жду родителей.       Она молча вернулась на место, уткнувшись взглядом в парту. Не было злости. Была лишь тяжёлая, свинцовая апатия. «Родителей». У неё была только мать. И та была не в состоянии прийти даже на родительское собрание, не то что разбираться с учителями.       Мысль о бабушке кольнула больнее всего. Как давно она с ней не говорила? Месяц? Два? Виноватость была постоянным фоном её жизни, ещё одним кирпичиком в стене её тоски. «Надо позвонить, — пообещала она себе. — В выходные. Обязательно».       Дорога домой растянулась в бесконечность. Она шла, не видя дороги, почти не чувствуя тела. Музыка в наушниках превратилась в монотонный гул. Она была мертвецом, бредущим по своему маршруту.       Коммуналка. Дверь с облупившейся краской. Ключ с трудом входил в замочную скважину. Тишина за дверью была не благословенной, а зловещей. Она была слишком громкой.       Запах ударил в нос, едкий и знакомый до тошноты. Перегар, водка, немытое тело. Кухня была в привычном беспорядке: пустые бутылки, окурки, грязная посуда. Картина настолько обыденная, что уже не вызывала гнева. Лишь глухое, беспомощное отвращение.       Она молча принялась за уборку. Движения были автоматическими. Выбросить бутылки. Протереть стол. Помыть рюмку. Это был ритуал, попытка навести порядок в хаосе, который она не могла контролировать.       — Доча, ты сегодня рано.       Голос за спиной заставил её вздрогнуть. Не от испуга, а от резкого перехода из тишины в звук. Она медленно обернулась.       Мать стояла в дверном проёме, пошатываясь. Её лицо было одутловатым, волосы — сальными. Но в глазах горел тот самый пьяный, ничего не значащий огонёк.       — Ты снова за старое, мам? — голос Таси прозвучал плоским, без интонаций. В нём не было упрёка, лишь констатация факта.       — Ой, что ты как с похорон! — махнула рукой женщина, её голос звучал неестественно бодро. — Гости были! Тётя Оля! Отметили немного!       Ложь была настолько беспомощной, настолько глупой, что даже не злила. Тася смотрела на неё, скрестив руки на груди. Она видела за этим пьяным весельем ту же усталость, то же отчаяние, что и в себе. Две пустоты, смотрящие друг на друга.       — Ясно, — сказала Тася и попыталась поймать её взгляд, вложить в свой всю немую боль, всё ожидание, что когда-нибудь мать очнётся, увидит, поймёт. Но взгляд матери был стеклянным, непробиваемым. — Я приму душ.       — А я тебе ванну налила! — обрадовалась мать, словно сделала что-то невероятно полезное. — Как знала, что ты сбежишь с уроков!       Её смех прозвучал гортанно и неприятно. Она попыталась обнять дочь. Тася отпрянула, как от огня. Прикосновение было липким, чужим.       — Доченька, не сердись на свою маму, — в голосе женщины вдруг прозвучала нотка чего-то настоящего, сломленного.       Но Тася уже не верила. Она кивнула, развернулась и быстрыми шагами направилась в ванную. Она захлопнула дверь, но в голове был такой туман, что она забыла повернуть крошечный замочек. Эта маленькая оплошность стала роковой.       Ванная была её последним убежищем. Единственным местом, где она могла сбросить маску и остаться наедине со своей истинной, израненной сутью. Она быстро разделась, не глядя в зеркало. Она ненавидела своё отражение — эти слишком большие глаза с вечными синяками под ними, это бледное, худое лицо. Оно было лицом жертвы, и она ненавидела его.       Вода была обжигающе горячей. Она погрузилась в неё с головой, пытаясь сжечь на коже ощущение этого дня, этого мира. Пар заволакивал всё вокруг, создавая иллюзию уединения, безопасности.       «Вот оно, — думала она, глядя на кафельную стену. — Апогей. Дно. Учитель ненавидит. Мать пьяна. Друзей нет. Будущего нет. А я просто лежу здесь и жду, когда что-то изменится. Но ничего не изменится. Никогда».       Она злилась. Но не на учителя, не на мать. Она злилась на себя. За свою пассивность. За свою неспособность дать отпор. За то, что продолжала надеяться, как последняя дура, что однажды всё наладится само собой. Она была соучастницей своего уничтожения. И это осознание было горше всего.       — Тасенька, тебе спинку потереть?       Голос матери за дверью не был неожиданностью. Он был частью кошмара. Частью ритуала. Тася, уставшая до самого дна души, махнула на всё рукой. Что ещё могло случиться?       — Как хочешь.       Дверь открылась мгновенно. Мать вошла, присела на табурет, взяла мочалку. Начался привычный монолог — бессвязный поток жалоб, оправданий, воспоминаний о былой, несуществующей красоте. Тася не слушала. Она отключила звук. Это был фон.       Но потом тон изменился. В голосе матери появились ноты чего-то тяжёлого, окончательного.       — Жизнь-то какая коварная, дочка… — говорила она, и её пальцы, намыливающие спину Таси, стали двигаться медленнее, почти нежно. — Всё не так, как мечталось… Всё не так…       Тася почувствовала лёгкое беспокойство. Что-то было не так. Что-то витало в воздухе, пахло не водкой, а безысходностью.       И тогда это случилось. Не яростно, не с криком. А с ледяной, методичной точностью.       Тонкие, но невероятно сильные пальцы впились ей в шею, придавив к краю ванны. Шок был настолько полным, что тело обмякло. Она не сопротивлялась. Она не поняла. Её лицо погрузилось в воду. Инстинкт заставил сделать вдог, и лёгкие заполнились жидкостью. Только тогда включился инстинкт самосохранения. Она забилась, её руки схватились за материнские запястья. Но хватка была мёртвой. В слабой, вечно пьяной женщине проснулась какая-то дьявольская сила.       И самое страшное было не в этом. Самое страшное она увидела, глядя сквозь воду на лицо матери. По нему текли слёзы. Они смешивались с водой в ванной. А губы шептали что-то беззвучное.       «Почему? — пронеслось в сознании Таси, уже помутнённом от нехватки кислорода. — Если она хочет меня убить, почему она плачет?»       И тогда её мозг, чтобы не сойти с ума, предложил спасительную ложь. Это не мать. Это кошмар. Галлюцинация. Всё, что угодно.       И она сдалась. Её руки разжались и бессильно упали в воду. Борьба закончилась. Она смотрела сквозь толщу воды на искажённое гримасой страдания лицо самого близкого человека и не чувствовала ничего. Ни страха, ни гнева. Лишь пустоту. Глухую, всепоглощающую пустоту.       Последнее, что она услышала, были приглушённые, полные настоящего, не пьяного отчаяния слова:       — Прости… прости меня… я не могу иначе…       Её вытащили из воды и прижали к мокрой одежде. Но искусственное дыхание никто не делал. В скорую никто не звонил. Мать просто сидела на полу, качалась и плакала, обняв бездыханное тело дочери.       Сознание угасало. Последней мыслью было не о жизни, не о несбывшихся мечтах. Это была простая, бытовая констатация: «Какая глупая смерть. В ванной. От руки матери. Совсем как в какой-то дешёвой мелодраме».       И последней, горькой иронией, промелькнувшей в угасающем сознании, стала перевёрнутая шутка, которую мать иногда любила повторять: «Я тебя породила — я тебя и убью».       Тьма не была ни холодной, ни страшной. Она была… лёгкой. Как долгожданный сон.       Пробуждение было похоже на резкий толчок при падении во сне. Тася не приходила в себя постепенно — её выбросило в реальность, как волной на берег.       Первым ощущением был запах. Свежий, травяной, с нотками морской соли и чего-то цветочного, незнакомого. Затем — тактильные ощущения. Она лежала на чём-то мягком и упругом. Трава.       Она открыла глаза. Над ней простиралось небо такого пронзительного, чистого лазурного цвета, какого она никогда не видела. Облака были идеально белыми, словно нарисованными. Рядом, свернувшись калачиком, спал чёрный котёнок.       Мозг, отказываясь верить, начал лихорадочно строить версии. «Сон. Это сон. Я заснула в ванной. От переутомления. Или… или я напилась? Мы же с Янкой хотели купить вина… Да! Я нахлебалась, и мне всё это приснилось!»       Она резко села, и котёнок, испуганно мяукнув, отпрыгнул в сторону.       — Именно! — вслух произнесла она, и её голос прозвучал чужим и громким. — Это галлюцинации! Мама никогда бы… не смогла… не стала бы…       Она зажмурилась, изо всех сил надавив на веки пальцами. «Сейчас проснусь. Окажусь дома. В своей комнате. Всё это — бред».       — Не кричи так громко, ня. Ты распугала всех моих детей, ня.       Голос был чётким, ясным и звучал прямо у неё в голове. Тася медленно разжала пальцы. Прямо перед ней на траве сидела чёрная кошка и смотрела на неё умными, почти человеческими глазами. Её пасть не двигалась.       Истерика, которую она пыталась подавить, вырвалась наружу. Но это была не истерика, а приступ панической атаки, знакомый до мельчайших деталей. Грудь сдавило стальным обручем, сердце заколотилось, в висках застучало. Мир поплыл, потерял чёткость. Она задыхалась.       — Ты… ты… — она не могла выговорить слово.       — Тебе нужна помощь, ня? — голос кошки звучал поразительно спокойно.       Тася, не в силах говорить, лишь кивнула, судорожно хватая ртом воздух. Она находилась в состоянии полной дереализации. Всё вокруг казалось ненастоящим, картонным. Она была актрисой в плохом спектакле.       — Как ты попала на территорию святилища Асасэ, ня?       — Я… не знаю, — выдавила она, обхватив колени руками. Дрожь проходила по всему телу. — Но я помню… меня убили.       Воспоминания обрушились на неё не как цельная картина, а как обрывки плёнки: запах водки, пар, горячая вода, пальцы на горле, слёзы на лице матери. Тошнота подкатила к горлу комом. Её вырвало прямо на изумрудную траву, и она сгорбилась в спазмах, чувствуя себя униженной и беспомощной.       — Понятия не имею, как ты тут оказалась, ня, — сказала кошка без тени удивления или отвращения. — Но так уж и быть, я дам тебе переночевать. Как тебя зовут, ня?       Этот простой вопрос заставил её на мгновение вернуться в реальность. Она огляделась. Японское святилище, незнакомые растения, чистейший воздух. Её имя, Тася, звучало бы здесь чужеродно, глупо. Ей нужно было что-то другое. Новое имя для новой, нелепой жизни после смерти. В памяти всплыло японское имя, которое она когда-то для себя придумала. Оно означало «светлая», «ясная». Горькая шутка.       — Тоши, — прошептала она. Отныне она была Тоши.       — Ня, меня зови Нэко. За мной.       Она повела её к храму. Тоши шла следом, как автомат. Её разум был пуст. Она лишь регистрировала детали: прохладу дерева, шелест листьев, абсолютную тишину.       — Пока будешь спать здесь, ня.       — Спасибо, — пробормотала Тоши, прислонившись к стене. Она пыталась думать, но мысли разбегались. — …Я могу узнать, где я?       — Ты на острове Сэйрай, в святилище Асасэ, ня.       Остров Сэйрай? Она напрягла память. Ничего.       — А страна…?       — Инадзума. Страна вечности, которой правит сёгун Райдэн.       Слова «Инадзума», «сёгун», «Райдэн» отозвались в сознании смутным, далёким эхом. Она где-то это слышала. Но мысль ускользала. Зато пришло другое чувство — первобытный, животный страх. Что-то в этих словах было зловещим.       — Боюсь, я не отсюда… — прошептала она, глядя в пол. Осознание накрыло её окончательно. Это не сон. Она мертва. И она в аду. Но ад оказался не огненным, а прекрасным и оттого ещё более чужим.       — Не забивай пока голову. Всему своё время, ня. Сейчас тебе нужно отдохнуть.       — Как я могу отблагодарить тебя? — спросила Тоши, чувствуя потребность в действии, в якоре.       — Найди моих детей. Трёх котят. Их зовут Комбу, Мару и Хатихо.       Поиски заняли несколько часов. Это был простой, почти идиотский квест, но он спас её. Он заставил двигаться, осматривать остров, сосредоточиться на чём-то конкретном. Она гладила маленькие дрожащие спинки, успокаивала их шёпотом, и это механическое действие немного уняло бурю внутри.       Вечером, вернув котят Нэко, Тоши снова попыталась узнать что-то.       — Куда мне идти? Я не могу здесь оставаться.       — На остров Наруками. А оттуда — ищи путь в другие земли. Инадзума — закрытая страна. Сёгун издал указ о поимке всех, кто обладает Глазом Бога. Здесь неспокойно, ня.       Глаз Бога? Закрытая страна? Сёгун? Слова складывались в картину тоталитарного государства. Страх сжал её сердце. Она сбежала из одного ада, чтобы попасть в другой, куда более странный и опасный.       — Расскажи о других странах, — попросила она, и в её голосе прозвучала отчаянная настойчивость.       — Узнаешь сама. Но тебе, наверное, подошёл бы Мондштадт. Город свободы, ня.       Свобода. Слово, которое вызвало в душе Тоши лишь горькую усмешку. Свобода была так же недостижима, как и раньше.       — Я пойду спать.       Оставшись одна в маленькой комнатке, она прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол. Тишина оглушала. Осознание своего одиночества, своей потерянности обрушилось на неё с новой силой.       У неё не было ничего. Ни дома, ни имени, ни прошлого, которое можно было бы с нежностью вспоминать. Она была ошибкой мироздания, песчинкой, занесённой в чужой мир. Все её страхи — быть непонятой, отвергнутой, осуждённой — теперь умножались на бесконечность.       Она сжалась в комок на тонкой циновке, и слёзы хлынули сами собой. Она плакала негромко, закусив губу, чтобы не издавать звуков. Рыдания душили её, мешали дышать.       «Почему я? — стучало в висках. — Я не хотела умирать! Я просто хотела, чтобы всё это закончилось! Я хотела тишины! Но не такой! Не такой!»       Она осталась наедине со своей болью, со своей депрессией, которая теперь стала её единственным спутником в этом новом, пугающем мире. Её звали Тоши. И её путь только начинался. Путь, полный страха, боли и призрачной надежды, которую она боялась в себе допустить. За стенами храма наступала ночь в стране вечности, Инадзуме, а она, русская девочка Тася, мёртвая и возродившаяся под именем Тоши, тихо плакала в темноте, не зная, что ждёт её впереди.