I see my reflection in your eyes

      Мысль о том, что её мать не всегда была монстром, порой посещала Тасю, как назойливая муха, которую невозможно отогнать. Это была не оправдательная теория, а скорее попытка найти причину, логику в том хаосе, что стал её жизнью. Возможно, в самом начале и была та девочка, не рожденная жестокой, а исковерканная миром, который должен был её защитить.       Тоши лежала на жестком футоне в комнатке храма, и перед её внутренним взором, словно прокручиваемые на старом кинопроекторе, всплывали обрывки чужих воспоминаний, историй, услышанных от бабушки сквозь слёзы и вздохи. Она представляла свою мать маленькой девочкой в грязном сельском доме. Пьяный дед, его тяжёлые кулаки, обрушивающиеся на безответную бабку. А потом — крик, шлепки, обращённые уже к ребёнку, который просто оказался не в том месте и не в то время. Младшая, незаметная, никому не нужная. Внимание она получала только в виде наказания. И этот голод — не по еде, а по простому человеческому теплу — гноился внутри, превращаясь в яд.       Подростком мать нашла свой способ выживания. Продажа тела казалась ей не унижением, а торговлей. Она обменивала призрачное ощущение близости на деньги, а деньги — на забвение в бутылке. Алкоголь стал её единственным другом, тем, кто понимал без слов и заглушал боль. В четырнадцать лет это казалось спасением.       Потом был отец. Молодой, наивный, ослеплённый любовью к хрупкой, травмированной девушке. Он видел в ней спасение, а она в нём — очередное временное пристанище. Беременность стала не радостью, а проблемой. Пятый аборт… бабушка отца, её прабабушка, умоляла, рыдала на коленях, не давая совершить очередное убийство, пусть и одноклеточное ещё, жизни. И мать уступила. Не из любви, а из истощения. Из чувства вины, навязанного извне.       Тоши родилась. И в тот же миг была отвергнута. «Вам нужна — вы и воспитывайте», — бросила мать, переступая порог роддома, оставляя крошечный комочек без молока, без запаха материнской кожи. Возможно, в тот момент в её сердце что-то надломилось окончательно. Больно было смотреть на этого ребёнка — живое доказательство её несвободы, её вынужденного выбора.       Отец, вернувшийся из командировки, нашёл не жену, а дочь на руках у своей постаревшей матери. Удар был сокрушительным. Но он любил. Любил слепо, прощал всё: ночные уходы, равнодушие, холодность. Он звал замуж, а она лишь отмахивалась. А через год маленькую Тасю отправили в то самое село, к родителям матери — в эпицентр того ада, что породил её собственную мучительницу. Место, где её ждало то же самое одиночество.       Сцена расставания родителей отпечаталась в памяти Таси навсегда. Отец, этот большой, сильный мужчина, сидел на кухонном стуле, согнувшись, и его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он умолял мать не уходить, твердил о полной семье для ребёнка. А Тася, маленькая, испуганная, стояла в дверном проёме, не зная, что делать. Подойти? Обнять? Её сковал страх, парализовала неуверенность. Она так и не сделала этот шаг. Теперь, спустя годы, эта нерешительность грызла её изнутри острее любого упрёка. Как бы она хотела вернуться в тот момент, обнять его, сказать, что всё будет хорошо. Но теперь у него была новая семья, другие дети, которые точно знали, как проявлять любовь. А у неё осталась только мать. Мать с её демонами, бутылкой и цепочкой чужих мужчин, которые приходили и уходили, оставляя после себя лишь запах чужого парфюма и ощущение грязи.       «Хотела бы я отвести её к психотерапевту, — думала Тоши, ворочаясь на циновке. — Но уже поздно. Она сделала свой выбор. Она поняла, что испортила всё, к чему прикоснулась. И решила, что её место в аду».       И тогда её сознание, разрываемое виной, жалостью и ненавистью, нарисовало новую картину. Яркую, как вспышка, и такую же болезненную.       Мать стоит на краю крыши высотки. Ветер треплет её немытые волосы, в которых уже пробивается седина. Она не плачет. На её лице — дрожащая, неуверенная улыбка. Улыбка облегчения? Прозрения? Она вспоминает счастливые моменты. Их так мало, что все они умещаются в одно мгновение: первая улыбка дочери, которую она всё же попыталась вызвать; редкий трезвый вечер с отцом; купленное на первые деньги платье. Мелочи. Ничтожные, но единственные крупицы света в её тёмной жизни.       «Я не слабачка, — шепчет она ветру. — Я могу это сделать. Сильна не только на словах».       Слёзы, наконец, катятся по её щекам, но она не вытирает их. Они — последнее, что связывает её с этим миром. Она делает шаг вперёд, на самый край. И в последний миг оборачивается.       За ней стоит маленькая девочка. Та самая, в том возрасте, когда она впервые ударила её. Дочка смотрит на неё глазами, полными не ненависти, а бесконечной жалости и боли. Это ли не самое страшное наказание? Даже в предсмертных галлюцинациях она не может забыть о причинённом горе.       — Доченька… прости меня за всё… — это последние слова, которые ветер уносит в ночь.       Шаг. Падение. Отдалённый, приглушённый звук удара о балконы.       А на краю крыши остаётся стоять маленькая девочка. Она судорожно бросается к парапету, её тонкий голосок разрывается в крике, полном такого отчаяния, что камни могли бы заплакать:       — Мама-а-а!       — Мама! — её собственный крик вырвал Тоши из кошмара. Она резко села на футоне, сердце бешено колотилось, а тело покрыл липкий, холодный пот. На секунду ей показалось, что она дома, в своей комнате, и всё это — просто ужасный сон. Но глаза привыкли к темноте, и она увидела контуры незнакомого помещения, слабый свет луны, пробивающийся через сёдзи. Давильня тишины святилища Асасэ была оглушительной.       Осознание накатило новой волной тоски. Она не дома. Она здесь. В мире, который был ей так же чужд, как и чувство безопасности. Она снова рухнула на циновку, прикрыла глаза ладонью. Под веками снова всплыла та самая картина: пар, горячая вода, искажённое лицо матери и её пальцы, сжимающие горло. Тоши инстинктивно схватилась за шею. Ей показалось, что она снова чувствует это прикосновение — холодное, костлявое, неумолимое. Дышать стало тяжело, горло сжал спазм.       «А этот сон… сон про крышу… он был реальным? — лихорадочно думала она. — Я уже ничего не понимаю! Почему никто не может дать мне ответы? Никто!»       Она чувствовала, как почва уходит из-под ног. Реальность теряла чёткие границы. Что, если это не перерождение? Что, если она всё ещё лежит в той ванной, умирает, и её мозг генерирует эти сложные, безумные галлюцинации, чтобы скрасить последние мгновения? Мысль о том, что перерождение в другие миры невозможно, которая раньше казалась аксиомой, теперь вызывала лишь панический ужас. Потому что если это не реальность, то что тогда реальность? Та самая ванная? Смерть?       — Тоши, вставай, ня. У меня для тебя хорошая новость.       Голос Нэко, раздавшийся у самого уха, заставил её вздрогнуть. Тоши мгновенно вытерла слёзы тыльной стороной ладони, сделала глубокий, прерывистый вдох. Никто не должен видеть её сломленной. Никто не должен видеть эту грязь, эти слёзы. Надеть маску. Всегда носить маску. Это единственный способ выжить.       Она поднялась, стараясь, чтобы движения были плавными, хотя всё тело дрожало. Глаза, она знала, были красными и опухшими.       — Всё хорошо, ня? Выглядишь нездорово, — безразличным тоном констатировала кошка.       — Я в порядке, — голос прозвучал хрипло. Тоши тут же перевела тему, стараясь говорить как можно быстрее. — Так, о чём ты хотела сообщить?       В глубине души она безнадёжно надеялась, что Нэко скажет: «Я нашла способ отправить тебя домой». Но что такое «дом» теперь? Место, где её убили? Как жить дальше, зная, что рука, которая должна была оберегать, стала орудием убийства? Она хотела забыть. Вычеркнуть тот день из памяти, как стирают написанное мелом.       — Я узнала, что Гильдия искателей приключений сегодня вечером отплывает на остров Наруками. Это твой шанс выбраться отсюда, ня.       «Выбраться…» Слово прозвучало издевкой. Выбраться куда? Она даже не знала, где находится. У неё не было цели, не было плана. Была лишь тупая, животная потребность бежать. Бежать от себя, от своих воспоминаний.       «Мне никто не поможет, — пронеслось в голове. — Я всего лишь серая масса. Чужой человек в чужом мире. У всех свои проблемы».       — Я слышала, что есть путешественник, который тоже прибыл из другого мира. Думаю, он бы мог тебе помочь, ня, — продолжила Нэко, словно читая её мысли.       — Смысл ему помогать мне? — Тоши горько усмехнулась, её взгляд стал колючим. — У него, наверное, своих забот полно. Я ему просто навяжусь.       — Ты права. Но у тебя больше не осталось другого выхода, ня.       От этих слов стало ещё горше. Да, выхода не было. Она была загнана в угол. Тоши томно вздохнула и кивнула.       — Можешь, пожалуйста, оставить меня одну? Я хочу побыть наедине с мыслями.       Нэко какое-то время смотрела на неё своим невозмутимым кошачьим взглядом, в котором невозможно было прочитать ни сочувствия, ни раздражения. Затем развернулась и бесшумно вышла.       Оставшись одна, Тоши снова опустилась на футон. Она уставилась на свои руки. Пальцы мелко дрожали. В глазах начинало мутнеть — верный признак надвигающейся истерики, панической атаки, которая выворачивала душу наизнанку.       — Что мне делать? — её шёпот прозвучал в тишине комнаты. Потом шёпот перерос в рычание, а рычание — в отчаянный, душераздирающий крик. — Что мне делать?!       Она схватилась за волосы, за эти выкрашенные в чёрный цвет пряди, которые так сочетались с её нынешним состоянием, и стала дёргать их изо всех сил. Физическая боль была отвлекающим маневром, попыткой заглушить боль душевную. Она рвала на себе волосы, рыдая и катаясь по жёсткому футону, пока не выбилась из сил.       Не знала она, сколько времени прошло — минута или час. Её вывело из ступора тихое мурлыканье. Нэко вернулась.       — Пора отправляться, ня. Корабль скоро отплывает.       Тоши медленно поднялась. Её взгляд упал на пальцы. В них застряли несколько вырванных чёрных волос. Она с отвращением стряхнула их, сделала глубокий вдох, пытаясь собрать в кулак всю свою волю, и пошла за кошкой.       На улице уже садилось солнце. Небо пылало багровыми и золотыми красками, такие закаты она не видела даже на Дальнем Востоке. Красота этого мира была болезненной, она резала глаза, словно напоминая о том, какого цвета должна быть жизнь, которую она потеряла.       — Сейчас я отведу тебя к Гильдии искателей приключений, — говорила Нэко, двигаясь впереди неё лёгкой, грациозной походкой. — Ты должна будешь сказать, куда и зачем направляешься, ня. И если они всё-таки примут тебя на корабль, нужно будет заплатить. Сумма немалая, ня.       Тоши украдкой посмотрела на своё кимоно, слишком большое для неё, явно чужое. При себе у неё не было ничего. Ни денег, ни сменной одежды, ни даже нормальной обуви. Ничего. В прежней жизни, несмотря на бедность, в кармане всегда звенела какая-нибудь мелочь. Здесь же она была абсолютно беспомощной попрошайкой.       — Ня, не смотри на меня взглядом безжалостного котёнка, — словно устав от её молчания, проворчала Нэко. — Я заплачу за тебя. Так уж и быть.       — Откуда у кошек вообще бывают деньги? — тихо спросила Тоши, скорее себя, чем её.       Нэко сделала вид, что не расслышала. И это молчание породило в душе Тоши новую, тревожную мысль. Всё было слишком странно. Почему она очнулась именно здесь, в святилище Асасэ? Почему простая, пусть и говорящая, кошка помогает ей, незнакомке, без всяких условий? Нэко не удивилась её появлению. Она вела себя так, будто… будто ждала её. Или знала больше, чем говорила. Этот мир был полон загадок, и Тоши боялась, что разгадки окажутся страшнее, чем она могла предположить.       Вскоре они вышли к причалу. Пахло морской солью, рыбой и смолой. У небольшого, но крепкого на вид корабля суетились несколько человек.       — Мы на месте, ня, — Нэко кивнула в сторону моряков.       Тоши сжалась. На палубе и на причале не было ни одной женщины. Только мужчины — грубоватые, закалённые морем и солнцем. Их взгляды, тяжёлые и оценивающие, мгновенно устремились на неё. Она почувствовала себя дичью, на которую охотятся голодные волки. По спине забегали мурашки, и она инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь стать меньше, незаметнее.       — Не пугайся, они тебя не обидят, ня, — пробурчала Нэко, но её слова не принесли утешения.       Один из мужчин, коренастый и широкоплечий, отделился от группы и направился к ним.       — Вам помочь? — его голос был хриплым, а взгляд скользнул по ней с ног до головы.       Тоши почувствовала, как язык прилипает к нёбу. Что сказать? Правду? Но тогда в ней сразу заподозрят неладное. Лгать? Но как? Мозг заработал с бешеной скоростью. Она вспомнила Японию, её обычаи. В своём кимоно, с чёрными волосами и миловидными, хотя и заплаканными, чертами лица, она, наверное, смотрелась как местная. Может, выдать себя за жрицу? Это звучало хоть сколь-либо правдоподобно.       — Здравствуйте, — заставила себя сказать она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня зовут Тоши. Я… жрица храма Асасэ. Мне очень нужно попасть на остров Наруками. Не могли бы вы мне помочь? Я хорошо заплачу.       Эффект был мгновенным. Лица моряков просветлели. Слово «заплачу» действовало безотказно. Тоши с горькой усмешкой подумала, что вселенные, оказывается, не так уж сильно отличаются друг от друга. Деньги правят миром везде.       — Конечно, красавица! Как мы можем отказать такой прекрасной жрице! — обрадовался коренастый мужчина. Его товарищи принялись оживлённо перешёптываться, бросая на неё всё те же похотливые, неприкрытые взгляды.       Тоши почувствовала приступ тошноты. Она снова ощутила себя объектом, вещью. Прямо как в тот день, когда… Нет, она не позволит себе вспомнить. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала оставаться в реальности.       — Удачи тебе найти себя, Тоши, — сказала Нэко, и её прощание прозвучало снова странно, многозначно.       Тоши не придала этому значения, списав на кошачий слог. Она присела на корточки и почесала Нэко за ухом, не зная, как ещё выразить свою, пусть и вымученную, благодарность.       — До свидания, Нэко. И… спасибо.       Кошка молча сунула ей в руку небольшой, туго набитый монетами кошель. Тоши передала его коренастому гильдийцу, который тут же стал подобострастно расшаркиваться.       — Благородная жрица, прошу на борт! Как только мы прибудем в Инадзуму, ваш дальнейший путь придётся продолжать самостоятельно, — предупредил он.       Тоши лишь кивнула, поднимаясь по трапу. Её сердце сжалось от страха. Снова в одиночку. Всегда в одиночку.       На палубе она пристроилась у борта, стараясь не смотреть на мужчин. К ней подошёл молодой парень, почти её ровесник. В его глазах не было той животной алчности, что у других. Лишь простое любопытство и доля застенчивости.       — Всё понимаю, — тихо ответила она на его невысказанное сочувствие и отвернулась, уставившись на расстилающийся перед ней океан.       Вода была тёмно-синей, почти чёрной, и лишь путь, прорезаемый кораблём, светился фосфоресцирующей пеной. «Смогу ли я что-то изменить? — думала она. — Или лучше остаться? Может, действительно, податься в храм? Искупать грехи, которых я даже не совершала? Зачем возвращаться туда, где я официально мертва?»       Мысли путались. С одной стороны, здесь её никто не знал. Здесь можно было попытаться начать всё с чистого листа. Стать другим человеком — сильным, уверенным, тем, кому будут подражать. Но с другой… там остались близкие. Пусть неидеальные, пусть причинявшие боль, но единственные. Бабушка. Отец, пусть и далёкий теперь. Она по-прежнему любила их. Любила ту мать, которая была до того рокового дня. Эта любовь была болезненной, неизлечимой, как раковая опухоль, но она была частью её.       — Жрица, вам плохо? — голос юноши вернул её к реальности.       Тоши вздрогнула и обернулась.       — О чём вы? Я сделала что-то не так?       — Но… вы плачете, — с искренним беспокойством сказал он.       Она дотронулась до своего лица. Щёки были мокрыми. Она не заметила, как слёзы снова потекли сами собой. Тоши нервно улыбнулась и смахла их.       — Не волнуйтесь. Просто… вспомнилось прошлое. С вами ведь тоже бывает подобное? — её вопрос был риторическим, попыткой отгородиться.       — Вы правы, — парень грустно улыбнулся. — Я вам так и не представился. Меня зовут Каору. О вашем имени я уже в курсе.       Он оказался приятным собеседником. Молодым, полным энтузиазма новичком в Гильдии. Он рассказывал о своих путешествиях, о странах, которые видел, — о ветреном Мондштадте, о каменных просторах Ли Юэ. Тоши слушала, и на мгновение её сердце сжалось от чего-то, похожего на надежду. Может быть, и вправду есть шанс? Нельзя опускать руки. Она должна найти дорогу домой. Во что бы то ни стало.       — Жрица, — Каору осторожно тронул её за плечо. — Мы прибыли. Вам пора.       Очнувшись, Тоши увидела, что корабль стоит у большого, оживлённого причала. Вдали высился фантастический город с пагодами, ажурными мостами и пурпурными деревьями. Инадзума.       — Рада была познакомиться, Каору. Ты хороший парень. Надеюсь, мы ещё встретимся, — сказала она и, движимая внезапным порывом, наклонилась и быстро поцеловала его в щёку.       Парень покраснел, как маков цвет. Тоши тут же пожалела о своём поступке. Зачем она это сделала? Чтобы почувствовать хоть какую-то связь? Чтобы оставить о себе хорошее воспоминание? Это была ложь. Они больше не увидятся. Чудес с ней не случалось.       — Я был счастлив встретиться с тобой! — крикнул ей вслед Каору. — Удачи в твоём поиске!       Его слова прозвучали для Тоши как гром среди ясного неба. «В твоём поиске». Уже второй раз ей желают что-то «найти». Сначала Нэко: «удачи найти себя». Теперь Каору. Это не могло быть простым совпадением. Лёд страха сковал её сердце. Ладони мгновенно вспотели. Сердце ушло в пятки, а в висках застучало.       Как только она ступила на причал, город обрушился на неё какофонией звуков и запахов. Крики торговцев, звон колокольчиков, ароматы незнакомых специй. И всё это поплыло перед глазами. Звуки слились в оглушительный гул, который превратился в навязчивую, пугающую мелодию, врезающуюся в мозг.       — Что это значит?! — выкрикнула она, но никто не обернулся. Люди спешили по своим делам, абсолютно равнодушные к её отчаянию. Они казались ей марионетками, неживыми куклами.       Шум в ушах нарастал. Тоши почувствовала, что сейчас сойдёт с ума. Она побежала, не разбирая дороги, отталкивая прохожих, пока не наткнулась на узкий, тёмный переулок между двумя высокими домами. Это место, пахнущее пылью и забвением, почему-то показалось ей безопасным. Её будто тянуло туда.       Она забилась в самый угол, прижалась спиной к холодной стене, сгорбилась и обхватила колени руками.       — Кто-нибудь… выпустите меня отсюда! Я не хочу здесь быть! Мне страшно! — её рыдания эхом разносились по пустому переулку.       Вдруг из тени послышался низкий, спокойный голос:       — Тебе нужна помощь?       Тоши резко подняла голову. В глубине переулка, прислонившись к стене, стояла жерщина. Его лицо было скрыто в тени, но в темноте слабо светились два ярких, почти фосфоресцирующих глаза. В них не было ни жалости, ни любопытства. Лишь холодная, отстранённая наблюдательность.       Испуг, стыд и отчаяние смешались в ней в один клубок. Вопреки всему, что она чувствовала секунду назад, её губы выдали совсем не то, о чём она молила:       — Оставьте меня в покое! Вы все ненастоящие!       Тоши ждала, что она рассердится, уйдёт или набросится на неё. Но в ответ повисла тишина. Та самая, успокаивающая тишина, которую она так ценила в святилище. Она подействовала на неё лучше любого успокоительного. Напряжение начало медленно спадать, сменяясь глухой, всепоглощающей усталостью. Веки стали тяжёлыми.       Когда Тоши снова открыла глаза, в переулке никого не было. Как будто женщина была миражом. Но у её ног лежал небольшой предмет. Она протянула руку и подняла его. Это был странный артефакт, похожий на хрустальный осколок. Он мерцал изнутри мягким голубым светом, который пульсировал в такт её собственному сердцебиению.       Она сжала его в ладони. Холодок камня проник сквозь кожу, и странное, едва уловимое ощущение… чего-то знакомого, родного, коснулось её истерзанной души. Впервые за долгое время в её сердце, помимо страха и боли, шевельнулось что-то ещё. Что-то, отдалённо напоминающее надежду.