наше июльское небо

      Все началось с того, что Джисон внезапно засобирался в отпуск.       Жаркий июнь уже перевалил за половину, а солнце только начинало набирать свою истинную яркость в иссиня-голубом небе. В город набивалось все больше и больше пыли: в оконные проемы насквозь стеклянно-картонных домов, в расщелины асфальта и фундамента — она забивалась в легкие кеды и летние туфли, оседала на одежде и капотах перегретых машин. Ржавеющие сохнущими листьями парки и скверы наполнялись людьми только под вечер: наполнялись смехом, лаем собак, усталыми вздохами, гуляющими после сдачи сессии парочками. Июль обещал быть только жарче.       И вот, одним ранним утром, когда Бан Кристофер Чан как обычно собирался на работу, и в одних трусах и рубашке пил на кухне кофе под утренние новости — из холодильника за его спиной послышалась громкая возня.       — Господь, жара какая, — сосед Чана, Хан Джисон, залез в холодильник чуть ли не по самые плечи, не то пытаясь достать хоть что-нибудь съедобное, из чего можно было бы соорудить сэндвич, не то просто пытаясь охладиться немного, — Только семь утра, что за херня? Я проснулся весь мокрый.       Чан усмехнулся себе в кружку. Кофе был отвратительно горький — слишком, даже для него. И уж точно — слишком горячим для конца июня. Но Чан пил, пил маленькими глоточками, пытаясь этой горечью выжечь себе весь предстоящий день.       Лето всегда давалось ему тяжело. Слишком жарко, слишком душно — Чан ходил вечно мокрый, злой и насквозь пропахший потом. Мозг соображал отвратительно, кондиционеры в офисе работали из раза в раз хуже и хуже, а ему работать, и работать хорошо — все равно приходилось. И Чан даже знать не хотел как другие люди справлялись с этим радиоактивным феноменом, которое называли «летом». По той простой причине, что все, кого он знал — в частности те, с кем ему приходилось больше всего общаться — его коллеги по офису — так вот все они, в основном, брали отпуск и разъезжались на отдых на ближайшие курорты и побережья.       А у Чана и денег-то было не особо много, чтобы ездить куда-то там в хорошие отели и гостиницы. Да и не с кем было. Своего соседа с собой тащить — так у него вроде бы свои планы. Да и не удобно только вдвоем. А брать отпуск только затем, чтобы торчать в четырех стенах своей комнаты Чану представлялось сомнительным удовольствием.       Вот он и работал. Причем работал допоздна — машины ни у него, ну и Джисона не водилось. Так что Чан уходил из дома рано утром и возвращался вечером, когда дневной зной уже прятался за крышами многоэтажек и дышать становилось хоть немного легче.       — Тебе хорошо голышом спать, — не унимал свое бурчание Джисон, нехотя закрывая холодильник и неуклюже сооружая сэндвич.       Чан возвел глаза к потолку и сосчитал про себя: «Раз, два…» — послышалось раздраженное шипение и грохот чего-то тяжелого. Чан кивнул сам себе и сделал еще глоток кофе. Джисон в очередной раз разлил кипяток по всей столешнице кухонного гарнитура просто потому, что каждый божий день забывал тот факт, что ручка металлического чайника, оставшегося от старых хозяев, перегревалась. Но Чан привык. Это служило ему своеобразным будильником — только после этого день по-настоящему начинался. Только после трехэтажного мата Джисона.       — В чем проблема — разденься и спи, — сказал Чан трети оставшейся у него в кружке черной жижи, не отрывая глаз от экрана крохотного телевизора. Старый, с двумя торчащими в разные стороны, погнутыми антенками, его как будто бы нарочно забыли здесь и оставили стоять на подвесной полочке в углу кухни. Никто из них двоих телевизор по большому счету не смотрел. Но вот так, по утрам, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о предстоящем долгом и утомительном дне в душном офисе — Чан согласен был на все. Даже смотреть сводку последних новостей, или прогноз погоды в Гондурасе.       — Не знаю, мне не комфортно, я пробовал, — пожал плечами Джисон, запихивая свой обед в прозрачный контейнер и щелкая замочками на крышке, — И вообще. То, что тут такая жара — не мои проблемы.       — Предлагаешь уехать на зимовку? — усмехнулся Чан.       — Это ж на какие такие шиши?       Чан только хмыкнул и поставил кружку с теми остатками, которые его организм уже чисто физически не мог принять, в мойку. Горячий кофе начал действовать на организм самым отвратительным образом — Чану начинало становиться невыносимо жарко.       Они с Джисоном жили в обычной старой краснокирпичной пятиэтажке, каких в городе — на каждом углу. Третий этаж, конечно, не самый лучший вариант для спокойной жизни. А точнее — самый худший. Мальчики были зажаты между шумными детьми, бегавшими ротой солдат стандартным порядком на построение за окном кухни каждое утро и вечер, и молодой парочкой снизу, которые периодически ругались с такой поразительной громкостью, что в свое время Джисон оббегал и обшарил всю квартиру, выискивая дырки в полу. А еще — злобной, вечно голодной чихуахуа, засевшей этажом выше и ежедневно терроризировавшей жителей подъезда. И если насчет бегавших в полном ужасе детей ни у кого претензий не возникало — родители считали это своеобразной мерой дисциплины — то щиколотки Джисона страдали неоднократно и достаточно часто для того, чтобы Чану хотелось собственноручно свернуть кому-нибудь шею. Себе, Джисону, или собачке — это был уже второстепенный вопрос.       А на первом этаже, как это бывало в каждом таком доме, жила ничем непримечательная чудесная пожилая дама с собачкой, которую она вечно носила на руках. Джисон как-то пошутил, что у нее руки уже не разгибаются из этого положения. Он за это получил по башке от Чана.       Окна кухни выходили на внутренний двор. Самая обычная детская площадка, которую как раз недавно поменяли со старой металлической на новую пластиковую — Чан тогда целую неделю спать нормально не мог. Она наполнялась звуками ада каждый вечер ровно по расписанию.       Стандартный такой набор.       И Чан соврал бы, если бы сказал, что он не устал от всего этого. Что он не хотел отдохнуть хотя бы недельку. И вот это вечное бурчание и нытье Джисона по поводу «уехать бы», только раздражало его с каждым разом все больше и больше, липло к нему вместе с летней жарой. В обычное время года — да, пожалуйста, сколько угодно, Чану все равно. В квартире тепло и уютно, если окна заклеить, из двери балкона, если забыть ее запереть, снег наметало прямо на кровать, соседи — самые приветливые, чудесные люди — всегда поздравляли с наступающим Новым Годом и угощали едой со своего стола.       Но только не летом.       — Ничего не знаю, хочу в отпуск, — тяжело вздохнул и чуть ли не ножкой топнул Джисон. Чан ничего не ответил. Он пошел к себе надевать осточертевшие штаны и, наконец, собираться на работу.       В обед Чан получил сообщение от Джисона. Он как раз дожевывал свой второй по счету сэндвич в кафешке в нижнем этаже офисного здания, когда на экране его телефона с открытой лентой твиттера высветилось скучное и обыденное «Мышь Соня». Сообщение не предвещало ничего хорошего. Оно не оказалось и очередной фоткой уличной собачки — помимо очень грозных смайликов после каждого слова в коротеньком предложении: «Ты едешь со мной», что явно звучало так, будто Джисон собрался тащить друга за собой прямиком через все девять кругов ада (и это даже не звучало уж настолько неправдоподобно, чтобы Чан хотя бы на секундочку не поверил в это) — к сообщению была прикреплена фотография.       Кофе уже успел оказаться на удивление не горячим, когда изображение наконец-то загрузилось — безумно довольный Джисон с листком бумаги у лица. Чан присмотрелся. Заявление на отпуск вне графика, как же. Чан тяжело вздохнул и отложил телефон экраном вниз.

***

      — Я же вижу, что ты прочитал, Чан. Даже не пытайся меня игнорить, ты прекрасно знаешь — не прокатит. Слышишь меня? Немедленно иди и пиши такое же!       — Джисон, ради всего святого, я только пришел с обеда…       — Ничего не знаю — сейчас же бери листок, ручку — и пиши давай!       — Это твой отпуск, при чем тут я?       — Чан, у тебя уже совсем мозги загустели на такой жаре, — цокнул на другом конце провода Джисон, — Считай, я тебе большую услугу оказываю. Съездим, проветримся. Смена обстановки. Дава-ай уже, почему я должен тебя уговаривать взять чертов отпуск?!       — Потому что мне не очень катит не получать зарплату целых два гребанных месяца, — прошипел в трубку Чан, лучезарно улыбаясь одной из проходивших мимо его рабочего места коллег.       — Капитализм сожрет тебя, друг.       — Капитализм сожрал нас всех давным-давно, — тяжелым вздохом парировал Чан, — Милый мой, ты хоть скажи, что ты там такое придумал, что мне просто необходимо провести с тобой эти два месяца?       — Еще раз так меня назовешь — будешь гнить в своем вонючем офисе до конца своих дней.       — Я и так, и так буду…       — Быстро сел и написал гребаное заявление. Или я с тобой больше не разговариваю.       Джисон перешел на тяжелую артиллерию своих угроз.

***

      — Ну и куда мы собрались?       — В деревню!       — Куда?!       — В деревню, Чан, в деревню.       Вечером, когда уже стемнело, Чан вернулся домой с тяжелым сердцем и с написанным заявлением на отпуск вне графика. За свой счет. И вот теперь, стоя посреди узенького коридора в одном только ботинке и держа второй в руках скорее для обороны, Чан никак не мог понять — издевается над ним Джисон, или же он всегда в тайне его ненавидел.       — В какую еще деревню, Джисон? Ты совсем сдурел? Что я там забыл в твоей деревне?       — В деревню, в деревню, к тетке моей поедем.       Джисон пребывал в крайне приподнятом расположении духа. Он носился по квартире не то убираясь, не то разбрасывая (забывая) свои вещи тут и там, что-то напевал себе под нос, и не обращал на явное шоковое состояние своего соседа ровно никакого внимания. Так что Чану пришлось приходить в себя своими силами. Он бросил ботинок на пол и отлепился-таки от стены.       — Скажи честно, ты перегрелся, да? На таком-то солнцепеке, — Чан потянулся ко лбу Джисона, чтобы совсем даже не в шутку проверить температуру, за что сразу же получил по рукам, — Ну, спасибо, что не по шее.       — По шее получишь, если продолжишь ныть дальше. Расслабься, Чани — Джисон развел ладони с растопыренными пальцами в стороны, — Все — у тебя почти что отпуск. У меня тоже. И я знаю, что делаю.       В этом Чан сомневался всегда, но теперь был совершенно особенный случай.       — Джисо-он, да ты не знаешь даже когда у твоей мамы день рождения! Ты периодически забываешь как открывается наша микроволновка! Да мы же сдохнем на первый же день тупо от нехрен делать!       — Ну и подыхай, — даже не повернулся к нему Джисон, продолжая шерудить в коробках на балконе, — Только подальше от меня, где-нибудь там, найдешь где. Блин, ты не помнишь, куда я задевал свои шорты?       Чану оставалось только доработать свои законные три дня до пятницы и собирать вещи.

***

      Чан быстро, даже толком не думая и точно не глядя, покидал шмотки в спортивную сумку, пихнул ноутбук и зубную щетку в рюкзак и появился на пороге кухни в пять утра не в состоянии даже глаза разлепить. Раздался ничем не прикрытый смешок:       — Я вижу ты как никогда готов отдохнуть.       — Иди в зад, — пробубнил Чан, уселся на табуретку и прислонился щекой, на которой еще были видны следы подушки, к прохладной клеенке стола, — Ты долго еще? Чем быстрее мы приедем, тем быстрее уедем.       — Я вообще-то тебя сижу жду, — Джисон плеснул остатки утреннего кофе в мойку. Чашку поставил следом: «Потом помою. Когда приеду», — с полным осознанием того, что мыть ее будет Чан, — И к твоему сведению — это так не работает. Но автобус нас ждать все равно не будет!       — И слава Богу…       — И слава Богу я разложу тебя в травке на солнышке, и ты не будешь гундеть мне в уши целых два месяца. С хвостиком. Давай, давай! Я уже даже вещи в коридор вынес!       — Почему ты так похож на мою мать сейчас?..       По дороге до автовокзала препирания их порядком поутихли. И даже загрузиться в автобус со всем скарбом — двумя сумками и рюкзаком Чана — они смогли без приключений и диких визгов: «Подожди, я забыл!» Проблемы начались позже, когда автобус оказался старым, как и все автобусы, ходившие такими рейсами — таким старым, что сидения в нем были просижены до самого каркаса. Хотя бы здесь Чан не был одинок в своем недовольстве. Трясло безбожно — каждый камушек под колесами ощущался не меньше нормального такого булыжника. Да и запах стоял не из приятных. Джисон причитал на весь автобус, да в таких подробностях, что недовольные пассажиры в лице бабушек-пенсионерок и их ужасно раздраженных самой мыслью о деревне внучат, дочек и сыночков, оборачивались и шикали на него.       Спустя минут сорок поездки Чан смог как-то умоститься и даже собирался вздремнуть, полулежа на Джисоне, который отрубился, как только перестал ныть — его укачивало в общественном транспорте. Но и тут все оказалось как-то неблагожелательно для начала отпуска: шторка на двух резиночках, которую Чан неоднократно задергивал, чтобы солнце не слепило и не жгло глаза, пассажир с переднего сидения так же методично отдергивал обратно. Уж для того ли, чтобы посмотреть на вид монотонных серых многоэтажек пригорода, или чтобы достаточно согреться, чтобы провонять потом весь автобус — Чан не знал и знать не особо хотел, но своим задергиванием получил неодобрительный кашель с сидения впереди него и руку, державшую занавеску и не дававшую ее задернуть.       Чан уже был на грани отчаяния.       Автобус остановился на большой, засыпанной гравием и мелкой щебенкой площадке, являвшейся по совместительству и импровизированным автовокзалом и небольшим рыночком — по периметру рассыпались самодельные столики из старых деревянных ящиков и раскрытые пляжные зонты — своеобразные навесы для самозванных продавцов. Которых, кстати сказать, нигде не было видно.       Мальчики приехали в деревню во второй половине дня, после обеда. В самую жару. Чан и Джисон вывалились из автобуса прямо на раскаленные колючие камушки. Их конкретно потряхивало от многочасовой езды в вибрирующем до самого днища проржавевшем корыте. Так что причитания Джисона возобновились с новой силой. Особенно хорошо они были слышны всем жителям деревни, когда они тащились от «площади» до отшиба, где, по идее и по рассказам самого Джисона, должен был стоять дом его тетки. Чан отчаянно щурился и почти ничего не видел — все было слишком ярким, слишком зеленым и слишком жарким.       Дом все-таки стоял. Отшиб отшибом не был — просто длинная, проезженная пыльная колея с несколькими домиками по обеим ее сторонам, а дом — вполне себе был. Старый, деревянный — он встретил новых жильцов покосившимися ступеньками крыльца, паутиной, пылью, и спертым, но где-то даже прохладным воздухом. Все лучше, чем снаружи — Чану казалось, что он вдыхает пыль и выдыхает огонь, никак не иначе. Эдакая плавильная печь у него в легких образовалась. Но он все равно ожидал увидеть нечто… иное.       — Это что такое? — как бы ненавязчиво спросил он, когда они умелыми пальцами Джисона, не растерявшими мышечную память, вошли в запертую калитку, за относительно ровный, выкрашенный обшарпанным зеленым забор и кинули свои сумки под занесенную листьями, сухой травой и еще непойми какой дрянью, деревянную веранду.       — Это дом. А ты чего ждал? Пятизвездочный отель?       Энтузиазма и радости своего хихикающего друга Чан никак не разделял.       — Но ты же говорил, что это дом твоей тети.       — Ну так, так оно и есть.       — Тогда почему он выглядит так, будто в нем уже лет десять как никто не живет? — Чан оглянулся — Джисон стоял, уперев руки в боки и осматривал дом с до усрачки важным видом. Потом повернулся и таким же образом осмотрел припыленный полуденным зноем участок.       «Аферист хренов», — подумал Чан.       — Ну, потому что она и не живет здесь больше.       — Как так не живет?       — Да ее мать моя переманила к себе в город. А она — добрая душа, так меня любит, что разрешила племянничку тут пожить. Ну, тебе тоже можно.       У Чана в голове шестеренки крутились слишком медленно. Он дико хотел спать. И пить.       — Так… Значит, цивилизации никакой, я правильно понимаю?       — Ну, — Джисон вздохнул, смело поднялся на крыльцо по скрипучим ступеням, похлопал по карманам в поисках ключа и распахнул скрипучую дверь. Чану показалось, что из недр дома вылетело облачко пыли, — Уф, это надо смазать… Если она ничего не делала — а она не делала, я уверен — то нет. Туалет вон там.       Джисон махнул рукой куда-то непонятно куда и первый вошел в дом.       Чан вздохнул и огляделся.       Дом был двухэтажный, с такой типичной деревенской треугольной крышей с окошечком посередине, и ни разу за всю свою жизнь не крашеный. От крыльца вправо и влево была настлана небольшая веранда с резным навесом, заваленная всякой садовой утварью. Сам участок не представлял из себя ничего особенного. То есть не представлял совсем ничего — его и видно-то толком не было. Весь заросший сорняками чуть ли Чану не по пупок, цветущий непонятными цветами и стрекочущий неизвестными насекомыми, из него торчали только сильно разросшиеся фруктовые деревья, которыми была усажена вся правая часть сада, несколько старых покосившихся деревянных каркасов для шпалер в самых непредсказуемых местах, да растяжка с плетущимся по ней виноградом тянулась по всей длине забора.       Чан еще раз тяжело вздохнул, подхватил сумки, и вошел в дом.       Они были слишком уставшими. Даже Джисон, который принялся было в режиме реактивного веника оббегать каждую комнату и каждый закоулок, распугивая пауков и чуть ли, не понятно на кой черт, не заглядывая под столы — даже он стянул пыльное покрывало с дивана, уселся, чтобы проверить сколько же пружин вопьется ему в зад, да так и заснул. Чан только покачал головой на такое зрелище. Он поднялся по изо всех сил скрипящей лестнице на второй этаж, проделал похожие махинации с нашедшейся там кроватью, кинул свою сумку в качестве подушки под голову, стянул насквозь мокрую майку, и вскоре уже тоже спал самым крепким сном на не застеленном матрасе.       Да он вообще и не просыпался бы, но, Бог знает сколько часов спустя, Джисон завалился к нему под бок, волком воя о том, как он хочет есть. Пришлось доставать несъеденные в дороге бутерброды и чипсы. А потом — идти разгребать и расчищать заросшую и заржавевшую колонку над скважиной, с вытащенными откуда-то — Чан даже не пытался понять откуда Джисон их достал — эмалированными ведрами в руках и в шлепках сквозь колючие заросли.       Тут Чана по-настоящему посетила мысль, что он ввязался в какую-то аферу.       А потом Джисон нашел смородину.       Расплескивая воду на старые доски, Джисон поставил оба своих ведра, достал телефон из заднего кармана штанов, включил фонарик, и принялся шарить в высокой траве, распугивая всяких ящерок, жучков и паучков. А минут через десять он принес целую панамку черной, пахнущей солнцем и каким-то неподдельным летом смородины.       — По-моему кислятина кислятиной. Но на закуску пойдет.

***

      — Привет.       Не было ничего удивительного в том, что у Чана, наверняка, случился солнечный удар, и начались галлюцинации. И, с другой стороны, было бы весьма удивительно, если бы у Джисона не отвалилась во сне какая-нибудь конечность от количества несшихся в его сторону проклятий. А все потому, что над забором, в нескольких метрах от Чана торчала голова. Вполне реальная такая, живая голова, моргающая и разговаривающая, в любопытстве склонившаяся на один бок. Чан даже заподозрил наличие вполне реальной шеи там, за забором. Но было одно «но». Голова светилась. В прямом смысле слова — голова светилась как лампочка, как елочная верхушка на новый год — она вся была обрамлена светом, эдаким солнечным нимбом — слишком ярким, чтобы смотреть на него не щуря глаз.       Чан не знал который час. Он даже не потрудился потянуться за телефоном, когда проснулся. Все, что он знал — ему было жарко. Утреннее солнце сильно нагрело старые доски, влилось расплавленной лавой в раскрытое настежь окошко комнатки второго этажа. Вот Чан и проснулся от того, что ему было нечем дышать.       Джисон мирно себе похрапывал на весь первый этаж. Чан решил его не будить. Хотя воспользоваться возможностью и придушить — очень хотелось.       И вот теперь Чан сидел под низенькой, разлапистой яблоней на нагретой земле, смотрел из-под ребром поставленной ладони на светящуюся голову и думал о том, какие же такие решения в его жизни привели его сюда. Вот к этому.       — Э-э, привет? — совсем уж неуверенно для своего возраста протянул Чан. Сияющая голова радостно склонилась на другой бок.       — А ты кто?       — Я? Я Кристофер, — на секундочку усомнился Чан.       — Кристофер, — эхом отозвалась голова и вдруг просияла улыбкой, — Как в Винни Пухе, да?       — Что? А, ну… Ну да, да.       Не то, что бы ему совсем не хотелось разговаривать. Просто Чану действительно начинало казаться, что у него мозги оплавились и поплыли. Или же он спит. «Тогда еще куда ни шло», — думалось ему.       — Круто! А я — Феликс!       — Ага… В смысле, приятно познакомиться.       И прежде, чем улыбка головы успела расплыться еще шире в струящемся зное, за забором раздался второй голос:       — Феликс! Сколько раз я тебе говорил не заглядывать за чужие заборы! Особенно за этот. Там ничего нет.       — Но ты сам так всегда делаешь! — голова возмущенно повернулась и разговаривала с, очевидно, другой головой. Чан был почти уверен, что там должна была быть другая голова, иначе бы откуда мог взяться второй голос, — Именно с этим забором!       — Это еще ничего не значит. Слезай.       — Но там кто-то есть!       — Чего? Тетя Мэй же говорила, что их опять никого не будет этим летом. Там не может никого быть. Если только это не воры, — недовольно бурчал голос, пока светящаяся голова снова повернулась и радостно посмотрела на Чана.       — Но там Кристофер! И он не похож на вора.       — Какой еще, нахрен, Кристофер…       Забор качнулся и рядом с первой головой действительно возникла вторая. Эта была в темной кепке, несказанно удивленной и не сказать, чтобы уж очень довольной. Точно ни в какое сравнение с головой, судя по всему, Феликса.       — А… — протянула голова, — А ты еще кто такой? Я тебя не знаю.       Чан неловко помахал ладошкой. Он, честно говоря, никак не рассчитывал на то, что его кто-то будет знать в месте, где он никогда в своей жизни не был. Но вот на что он уж точно не рассчитывал — так это на то, что ему за это будут предъявлять претензии.       — Привет, я Крис…       — Ты теперь живешь здесь? — с раздраженным прищуром перебила его голова.       — Нет, нет, я из города приехал на лето. С другом. В отпуск.       Голова повисела над забором еще немного, словно обдумывая что-то очень важное, потом неопределенно хмыкнула и исчезла. Первая голова еще раз глянула на Чана и исчезла вслед за ней. И Чан уже даже было обрадовался — ему показалось, что на этом вторжение в его личное пространство, в его отпуск, и на его, пусть и временную, но все же его — территорию — завершен. Однако не успел он эту мысль додумать, как в щель между досками калитки просунулись чьи-то ловкие пальцы и одним отточенным движением отодвинули защелку.       Чан встал. В стукнувшуюся о забор калитку вошли двое мальчишек — с головами на плечах, оба в шортах и в шлепанцах. Только тот, которого звали Феликс был в светлой, под стать его волосам, совсем легкой рубашке, а тот, что в кепке — в черной безрукавке. Феликс семенил неуверенно, все время щурясь и поглядывая то на молчаливый дом, то на такого же, совершенно не спешившего начинать диалог, Чана.       Сам Чан, честно говоря, не знал, как реагировать на такое вторжение. Все, что он мог придумать — это пойти растолкать Джисона.       — Ну? И как этого твоего друга зовут?       Первый парень явно был настроен более решительно. Правда, не понятно было для чего именно. Но прежде, чем Чан успел что-либо ответить — протянуть очень информативное: «Э-эм» — оказалось, что никакого Джисона расталкивать не было никакой необходимости. Дверь дома с диким треском распахнулась и из нее босиком и в помятой майке наизнанку вылетело нечто, издававшее какой-то совершенно нечеловеческий ультразвуковой визг.       — Ребята! Ребята, ребята, ребята! — Хан Джисон пронесся по ступенькам, чудом умудрившись не упасть и не разбить себе башку, и, не сбавляя скорости влетел, сбивая с ног, в двух нарушителей порядка, душа обоих в своих объятиях.       — Твою мать!       — Феликс! Охренеть, какой ты белобрысый! — Феликс успел испугаться и заорать, когда визжащее существо вылетело из дверей пустующего дома. Но через минуту он уже заливался смехом и прыгал от радости вместе с Джисоном, позволяя ему себя осматривать и облапывать.       — Мы думали ты уже никогда не приедешь!       — Хан Джисон!       Хан Джисон задрыгал босыми пятками в нескольких сантиметрах над землей, ни на секунду не переставая смеяться.       Чан был в полном ступоре. Он только и мог что моргать и ничего не понимать. Ему казалось, что перед ним дети лет десяти, но никак не его друг, двадцати трех лет от роду со своими, очевидно, друзьями детства. Ну никак нет.       — Минхо, — Джисона поставили на землю, и он отошел на несколько шагов, оглядывая того самого Минхо в черной безрукавке, чья кепка уже давно улетела в траву, с ног до головы. Минхо упер руки в бока, вставая в позу, и игриво дернул бровями, — Охренеть, сколько ж я тебя не видел!       И Джисон опять бросился обнимать друга. Феликс запрыгнул сверху. С их лиц никак не сходили абсолютно счастливые улыбки.       Сказать, что Чан чувствовал себя лишним — ничего не сказать.       — Боже мой, не могу поверить… Ну вы и вымахали! Феликс, ты ж совсем мелкий был!       — Ах, зато ты ни капельки не изменился. Каким был хомяком, таким и остался.       Джисон попытался пнуть Минхо под зад. Удалось ему это из рук вон плохо и тот, хохоча, увернулся, умудрился обхватить Джисона, зажать у себя подмышкой, и принялся от всей души натирать ему макушку кулаком.       — Боже! Я так скучал, вы себе не представляете просто! — и, прежде чем Минхо успел развести на его голове импровизированный костер, а Феликс — затискать до смерти, Джисон поднял руку вверх, как корабль — белый флаг, — Но, но… погодите, но я же не один приехал!       Феликс в миг весь обратился в слух, а Минхо, может и позволил Джисону вывернуться из своей хватки, но не отпустил — его рука все так же покоилась на чужих плечах абсолютно по-собственнически.       Чан понял, что вот сейчас будет неловкая часть с его участием и махнул ладошкой. Три пары глаз уставились на него.       — Итак, это — ай, твою мать, отстань — этот прекрасный человек — да ты, блин, — мой друг и сосед — Ай, блять! Хватит!..       Минхо и быстро присоединившийся к нему с другого бока Феликс, не переставая тыкали Джисона пальцами под ребра, так что он был абсолютно не способен сказать ни одного связного слова и все время хохотал.       Чан тяжело вздохнул.       — Кристофер Бан, — он наконец подошел к троице друзей и протянул руку поочередно Минхо и Феликсу, — Можно просто Чан. Мы с Джисоном платим за квартиру вместе.       — Вы только посмотрите, какой деловой… Стареешь, чувак, — серьезно покачал головой Джисон, но оборвал сам себя — Да, но почему ты не хочешь рассказать, как я буквально за шкирку вытащил тебя из унылого и душного города сюда, поближе к природе, к чистому воздуху?       — И к комарам, — Чан расчесал покрасневшее плечо. Он заметно выделяется из этой веселой компании самым странным образом — его кожа была бледной, как будто он приехал с далекого севера. Даже Джисон уже казался загоревшим по сравнению с ним.       — В любом случае — теперь с другой стороны. Чани, это — мои самые-самые, самые-самые-самые лучшие друзья: Ли Феликс и Ли Минхо, — Феликс лучезарно улыбнулся и опять прищурился. Минхо лишь кивнул, — Мы когда-то каждое лето вместе тусовались! И зиму тоже… Да и вообще… Короче! Классные ребята, я их очень люблю — так что и ты тоже люби!       Минхо очень успешно отвесил Джисону пинок под зад, а на его возмущенное лицо только посмеялся и отошел в сторону, чтобы поднять слетевшую кепку.       — А тебе сколько лет? — спросил прилепленный к Джисону Феликс.       Чан невольно поежился.       — Двадцать пять.       — О-о, — многозначительно протянул Феликс, обернулся к Джисону и моментально расплылся в улыбке. Он схватил пальчиками щечки Хана и принялся усердно их тискать.       — Ты ему еще успеешь допрос устроить — кто такой, чем занимается, где работает, сколько квадратов квартира, — промямлил атакованный Джисон, — Хотя, знаешь, я тебе сам могу это все рассказать. Я с ним живу. И вот что я тебе скажу — каждый день видеть…       Еще совсем зеленое яблоко просвистело над самой макушкой Джисона. Тот крикнул что-то вроде:       — Эй! Тетушкины яблоки!       Но тут же забыл и о яблоках, и о тетушке. Он разразился новым приступом смеха, приподнимая Феликса над землей и кружа в воздухе.       — Ты нам все расскажешь, засранец ты этакий, — кепка отбрасывала резкую тень на лицо Минхо, и только два глаза горели самым настоящим летним зноем и неподдельной радостью, — Сегодня же вечером. Возражения не принимаются.       — Ой, ну раз вы все еще меня любите и хотите отпраздновать мой приезд, то конечно. Кто я такой, чтобы противоречить, — стал в позу Джисон, за что тут же получил по макушке. Чан хихикнул — его другу явно было не привыкать.       — А я?..       — А ты крути педали как хочешь, — тыкнул в растерянного Феликса Минхо, — Но чтобы к десяти был тут.       Феликс обреченно вздохнул, еще раз обнял Джисона, недовольно стукнул Минхо в плечо, и поплелся к калитке.       — Ладно, тогда я поеду прямо сейчас. Я очень постараюсь, ладно? Только вы не начинайте без меня, ладно? — крикнул он и махнул ладошкой уже где-то там, за забором, — До вечера, Кристофер!       Минхо тоже вскоре ушел. Видимо, он решил приберечь всю оставшуюся у него радость встречи на вечер и даже руки держал за спиной, чтобы не обнять лишний раз или еще какую-нибудь глупость не сделать. А Джисон остался дергать волосы на голове и бегать вокруг Чана в бесконечной радости.       — А куда они?       — А? А, они — не знаю, — ни на секунду не останавливаясь, пожал плечами Джисон, — На работу, наверное. Тут не особо есть чем заняться, знаешь. Чан бы еще что-нибудь спросил, но тут Джисон наступил все еще босыми пятками на какие-то колючки в разросшейся траве, громко выругался и похромал обратно в дом.

***

      — Вот, держи.       Перед намывавшим запылившуюся в шкафу посуду Чаном возникла самая обыкновенная жестяная банка пива. Минхо пришел где-то в половину десятого, и тихий дом, в котором натужно бухтел один только старый вентилятор на втором этаже, моментально наполнился смехом на грани с криками, и громким топотом. Чан очень надеялся, что ему станет хоть на чуточку менее неловко.       «А… А я, это, не пью, — Чан замотал головой и отрицательно помахал ладонью в мыльной пене, — Спасибо» — сказал он где-то у себя в воображении. В реальности же Чан моргнул пару раз и кивнул.       — Спасибо.       Джисон возился на участке, расчищая заросший и потерявшийся в траве самодельный мангал сложенный из старых, выщербленных и замшелых кирпичей. Минхо пошел добывать сухие ветки, в изобилии сваленные у забора в углу участка. Ну и заодно отнес другу его банку пива.       Стол соорудили из толстого листа фанеры, который откопали на веранде, прислоненным к стене дома, да пары дырявых ведер. Только вот в холодильнике, который при включении в розетку чудом заработал, у Чана с Джисоном все еще было пусто. Так что Феликса с закусками все ждали как единственного спасителя.       И Феликс, весь запыхавшийся, действительно приехал ближе к одиннадцати. На велосипеде с корзинкой и двумя тяжеленными пакетами. И с в кровь разбитыми коленками.       Мальчики уже давно развели костер и Чан, помимо всех пустых разговоров и тех мест, где ему лучше было молчать, как человеку не посвященному, даже успел узнать, что Минхо работает на ближайшей ферме, а Феликс — в магазинчике за речкой, одном на эту сторону деревни. Поэтому он и должен был привезти хоть что-то съестное.       Один пакет Джисон забрал и начал вываливать все содержимое на их низенький импровизированный столик. Второй Феликс держал на весу и не отдавал, так что Минхо и Чану приходилось выуживать оттуда накупленное. Только Чан быстро просек в чем было дело. Копченый сыр выскользнул из его рук и укатился в траву. Чан отошел подальше и наклонился пониже.       — Ну-ка дай сюда, — вздохнул Чан. Он все-таки умудрился забрать пакет и передал его Минхо вместе с сыром. Потом глянул вниз на две разбитые коленки, на струйки крови, стекающие по ноге, и скептически глянул на Феликса, — И как? Не больно?       — Да нет, с чего… — промямлил пойманный Феликс под громкое: «Оу-у, чувак, это выглядит плохо. Ча-ан, ты же взял аптечку? Ради Бога, скажи, что ты взял аптечку».       — Я просто торопился очень. Ты же просил пораньше! Да и я так ждал сегодняшний вечер, — жалостливые оправдания были слышны даже на втором этаже, пока Чан копался в своей сумке и искал хоть что-то похожее на пластыри. Минхо пока усадил Феликса на край старой чугунной ванны, стоявшей под одним из деревьев и наглухо заросшей всякой тухнущей зеленью.       — Ты на гравийке упал, что ли? — крикнул Чан с лестницы. И услышав ответное «ага» вздохнул в третий раз за последние пять минут.       У Чана всегда была с собой аптечка. Не столько для себя, сколько для Джисона, с которым вечно что-то приключалось. Даже после месяца жизни со своим другом Чан понял, что аптечка при себе всегда, при любых обстоятельствах и в любую погоду — это абсолютная необходимость.       И вот теперь, Чан сидел на примятой пахучей траве и колдовал над чужой разбитой коленкой, пока Минхо сопел над второй. Феликс все время ерзал, как бы они не старались быть аккуратными. Но на вопрос о том, сильно ли ему больно, прозвучало только одно:       — Щекотно.       Минхо расплылся в ухмылке, посмотрел на Феликса снизу вверх и пощекотал его под коленкой. Мальчик ожидаемо захохотал и дернулся так сильно, что, опять-таки ожидаемо, двинул Чану коленкой прямо в нос.       Чан охнул и осел в траву, а Феликс испугался, не удержался на краешке ванной и ухнул спиной в цветущие в мутной зеленой воде водоросли. Благо, Минхо был рядом. Так что Феликс только легонько приложился затылком о дерево, пока Джисон старался как можно аккуратнее вытереть струйки крови на лице Чана, хотя не имел ни малейшего понятия, как эту саму кровь, остановить.       Минхо побежал в дом и вернулся с еще одной холодной банкой пива. Феликс, видимо, совершенно забыл о своих коленках и сидел рядом с Чаном на корточках, держась пальцами за его плечо и щебеча: «Прости, прости, прости».       И вот, когда переносица Чана успешно была заморожена, а из глаз перестали сыпаться искры — Чан вдруг рассмеялся. Да так задорно и беззаботно, что троица друзей переглянулась — кажется, Феликс ему сильно двинул.       А Чану правда было забавно — такая глупость. «Поехал в отпуск, называется. Когда бы я еще в нос получил», жмурился он и все никак не мог успокоиться. Минхо покачал головой синхронно с Джисоном. Мол, тяжелый случай. Они пошли разбирать еду, и до Чана донеслось приглушенное бормотание:       — Твой младший брат все такая же ходячая трагедия, Минхо.       — Я брошу тебя в костер.       А Феликс дул на свои ранки и все смотрел на ямочки на щеках Чана.       — Сколько тебе лет? — хихикнул Чан и вытер заслезившиеся глаза.       — Девятнадцать.       Чан снова прыснул, щелкнул крышкой банки, еще относительно прохладной, и отпил. Джисон был прав — одно сплошное веселье, да и только. Пиво, яркий костер, колющая задницу трава, онемевший нос и привкус кислых ягод во рту.       — Да, я в курсе, я выгляжу как пятнадцатилетка, спасибо, — пробурчал Феликс и встал. Откуда-то сверху раздалось шипение — разбитые коленки-то никто не отменял.       — Эй, ну я же не со зла, — Чан поморщился от вкуса, но упрямо отпил еще. А что еще ему оставалось?       — Да ладно. Ты тоже на свои великовозрастные двадцать пять не выглядишь.       Чан улыбнулся и поднялся, подумав при этом, что, пожалуй, на этот вечер хаос предотвращен.       — Сочту за комплимент.