наше июльское небо

      — Нет, я так больше не могу! Нет моих больше сил! Никаких! Что это? Ну что это? Что с этим делать? Как ты с этим живешь?!       Из-за зеленого забора с самого утра раздавались громкие причитания и крики. Редкие прохожие неодобрительно косились на старый дом и на сам забор, как будто он был виноват в чем-то непотребном.       — Что за шум, а… а убийство собирается быть?       Над забором уже привычно вторым солнцем засветилась голова. Картина, нехитро сокрытая от посторонних глаз, представляла собой нечто достаточно прозаичное: один парень сидел на деревянном табурете, высыхающий в лучах утреннего солнышка, второй стоял у него за спиной и что есть мочи размахивал ножницами. Вот этот-то второй парень и махнул рукой голове.       — Феликс! Иди сюда, посмотри на это, — голова послушно исчезла, калитка скрипнула, и Феликс появился теперь уже полностью, — Посмотри — он попросил его постричь. Чан, ты знаешь, у нормальных людей, если волосы намочить — они распрямляются и, как бы, их просто ровненько отрезают и — все — никаких проблем. Какого черта твои волосы вьются еще больше, когда мокрые?!       Феликс не мог удержаться от ехидного смешка, глядя на праведный гнев своего друга и на трясущиеся плечи Чана.       — Но ты же с ним живешь, Джисон, почему ты так удивляешься?       — Да потому что раньше в мои обязанности не входила стрижка! Моя жизнь была намного проще! Я не знаю, что это ему в голову взбрело постричься именно сейчас. Чан, почему именно сейчас? Почему я?       Чан хохотал до слез в уголках глаз и колик в животе.       — Ну что ты ржешь? Ну вот будешь ходить с веником на голове — я не виноват. Понятно?       И Джисон с новым усердием принялся изворачиваться и тянуть Чана за волосы, чтобы хоть как-то ровно их постричь. Но под огненно-жарким солнцем они высыхали слишком быстро.       Феликс, который сам был ростом с колонку, очень усердно кинулся ее накачивать. Он откопал где-то насадку с распылителем и пшикал холодной водой не столько куда надо было, сколько Чану в лицо. Ну, и Джисону заодно.       Так что в итоге незадавшейся с самого начала стрижки Чан остался смеяться на своей табуретке один с ножницами в руках и смотреть за тем, как Джисон гоняется за громко хохочущим и визжащим Феликсом по всему заросшему участку.       Они остановились только тогда, когда Феликс шустро взобрался на одно из деревьев — старую-старую вишню, раскидистую, всю покрытую разноцветным лишаем и только еще чудом плодоносившую. И пока Джисон грозил ему палкой, Феликс удобно уселся себе на широкой развилке, свесил ноги и махнул ему:       — Давай, лезь сюда.       На удивление, Джисон очень послушно бросил свою палку и начал карабкаться под смешки Феликса, о том, что тот совсем разленился в своем городе. Джисон тогда, конечно, постарался стянуть его с дерева за ноги, но только помог ему скинуть сандалии. На этом оба успокоились и устроились рядышком. Джисон, в свою очередь, махнул Чану:       — Эй, малыш, иди сюда!       «Малыш» вздохнул, отряхнулся, расправил свои широкие плечи и подошел к дереву. Он подхватил ту самую палку, что Джисон только что бросил, и пригрозил ему:       — Я тебя утоплю в этой самой ванне. С пауками.       Джисона передернуло — он поежился, глядя вниз на старую чугунную ванну, полную чего-то зеленого, склизкого и отвратительного, и хихикнул.       — Ну ладно, тебе, ладно. Лезь к нам, давай.       — Я еще только по деревьям не лазил.       — Не лазил, — смиренно согласился Джисон, — Вот поэтому давай, лезь сейчас.       Чан глянул на Феликса, ища в нем хоть крупицу поддержки. Но увидел только веселый с хитринкой взгляд, растянутые в широкой улыбке щеки и, неожиданно — веснушки. Он вздохнул, обошел дерево, ухватился за ветку потолще, подтянулся на руках, и сел.       Джисон хмыкнул:       — Позер.       Чан переполз на развилку, кое-как умостился рядом с Феликсом и притих. Крона дерева скрывала его от полуденного солнца, удушающая жара развевалась легким колыханием листочков. В воздухе стоял терпкий, приятный аромат. Джисон с Феликсом старательно обирали всю, спелую и не очень, вишню в пределах досягаемости.       Феликс рядом заерзал, встал и шагнул прямо через колени Чана на одну из веток.       Чан ухватился за костлявую загорелую лодыжку.       — Грохнешься.       Феликс глянул вниз и хитро ухмыльнулся.       — А ты держи крепче.       Джисон одной пригоршней набил щеки оставшейся вишней только для того, чтобы негодующе всплеснуть руками:       — Нет, вы посмотрите на него, он уже заигрывает. Нет, Чан, ты вот что, ты не поддавайся. Знаешь этих, деревенских…       Феликс лягнулся свободной ногой, а Чан и правда ухватил его покрепче.       — За деревенских получишь.       Феликс потянулся к верхним веткам. Там, в жарких лучах сине-зеленом фоне горели черно-красные огоньки. Он не стал перебираться обратно на свое место, а как был, уселся прямо на ветке, свесив ноги по обе стороны и не держась руками вовсе. Пальцы были липкими, подол его футболки был весь заляпан, зато там лежало пригоршни две еще теплых от солнца вишен. Феликс зачерпнул горсточку и протянул Чану:       — На вот, передай этому нахлебнику.       Мальчишки принялись плеваться косточками в абсолютной тишине. Чан вдохнул поглубже. Волосы совсем высохли.       Он чувствовал себя странно. Не плохо, не то, чтобы не хорошо — просто странно. «Подумать только, — вздохнул про себя Чан, — еще два дня назад я в это время сидел в офисе и занимался тем, чтобы ничего не делать. А теперь я сижу в паре сотен километров от дома, на дереве, и ем вишню». Чан вздохнул еще раз. Это лето, без сомнений, разительно отличалось от… да от всего. Но думать о чем-то за пределами этого участка, да даже за пределами этого дерева, отчаянно не хотелось. Чан перестал замечать даже муравьев, ползающих вокруг него и то и дело путешествовавших по его ногам. «Удивительно, как человек быстро ко всему привыкает» — подумалось ему. И такой вишни — Чан был уверен, что даже если бы он собрался с силами и поехал по утру на рынок — он бы там вряд ли нашел.       — Вот, — Феликс протянул ему раскрытую ладошку.       — У меня еще есть, спасибо.       — Но эта совсем спелая! — две вишенки, скрепленные одним хвостиком, были чуть ли не черными. Чан послушно взял их. Еще бы он не взял.       — Слушай, мне серьезно надо было тебя сюда одного отправить и не париться, — протянул Джисон, перегнулся через Чана и заныл, — А мне, Ликси, а мне?       — А ты сам лезь, небось не разучился еще, — фыркнул Феликс и рассмеялся, когда Джисон состроил ему рожицу, да так и остался лежать у Чана на коленках.

***

      Жара стабильно держалась в раскаленном воздухе. Чан не мог даже сосчитать все занозы, которые он успел себе посадить в самых при том неожиданных местах. Вся одежда, которую он успел взять с собой — те самые пара маек, шорт и кепка, провоняли потом всего за пару дней. Но и Джисон и Чан стойко держались в своей лени и ждали, когда хоть кто-нибудь из братьев Ли одолжит им стиральный порошок. Тем временем мальчики выгребли из земли и перевернули старую ванную, стоявшую на участке рядом с колонкой, и выскребли ее дочиста. Джисон, правда, отказался даже прикасаться к тому, что было внутри, и издавал абсолютно отвратительные звуки, пока Чан выгребал зацветшие водоросли и тину.       — Привет, Кристофер!       Чан вздрогнул и обернулся. На развилке старой вишни, на том же месте, что и прежде, удобно устроив ноги в необъятных шортах на одной из толстых веток и улыбаясь от уха до уха, сидел веснушчатый Феликс. Солнце палило нещадно. Чан утер пот со лба и шеи — нужно ли упоминать, что он работал без майки.       «И это что, это вот так весь отпуск теперь будет?» — вздохнул про себя Чан.       — И как давно ты там сидишь?       Феликс надул губки в притворной задумчивости.       — Достаточно для того, чтобы ты мог заметить меня уже раз пять.       — Эй! Феликс! — в распахнутых настежь и сохнущих смазкой дверях дома материализовался Джисон в позе руки-в-боки и с веником на перевес, — Иди попялься на что-нибудь еще где-нибудь еще!       — Уже и попялиться нельзя! Ты что, ревнуешь, что ли? — Феликс был явно крайне возмущен нарушением его прав на то, чтобы пялиться на что — ну или кого — он хочет и когда он хочет. Чан вздохнул и стянул ремень косилки через голову. Его мнение по поводу права пялиться явно никого не волновало.       Перерыв.       Джисон замахнулся на Феликса веником, а тот свесился с дерева вниз головой и показал ему язык. Чан посмотрел на это все: на то, как Джисон в очередной раз бегал с веником вокруг дерева и как Феликс корчил ему рожи с верхних веток — снял с перил веранды давным-давно высохшую под палящими лучами безрукавку, и понял, что он совершенно не знает, что думать по поводу… этого всего.       Не то, что ему было неприятно чужое внимание, определенно нет — как раз напротив. Но и дураком Чан не был.       Они с Джисоном, наконец, взялись за дело. Им же не просто так дали тут погонять балду летом в деревенском доме — они должны были привести в порядок участок. Дом — по возможности, но вот расчистить грядки, привести в порядок деревья и клумбы, вычистить веранду — об этом они должны были после предоставить подробный фотоотчет.       Так что первым делом они нашли по наводке Джисона сарайчик с инструментами, удобрениями и прочей утварью. На камень-ножницы-бумага Чану выпала участь косить траву и сорняки, а Джисону — выметать весь дом. Чан не был уверен в том, что Джисон не мухлевал.       Тем не менее он добросовестно плевался травой первые минут десять, и чуть не отхватил себе пару пальцев на ноге, пока не приспособился к косилке. А потом появился Феликс, объявивший, что у него выходной. Джисон его сразу запряг разгребать хлам на веранде. И если сначала Чан застеснялся и поспешил одеться, то его майка уже вскоре болталась мокрой тряпкой на ветке, потому что в ней не было ну никакого толку. Правда, пара блестящих глаз так и сверлили Чану его мокрую спину, но с этим он в состоянии был смириться.       Камень-ножницы-бумага — Джисону выпало полоть разросшиеся грядки, а Феликсу — отвозить мусор. Чан ликовал. И он почти забрался на дерево, чтобы оттуда насмехаться над всеми мучениями своего друга. Он почти успел расслабиться и почти надел майку, как из-за дома послышался ужасный грохот.       Тяпка чуть не воткнулась Джисону в ногу, а нос Чана почти что встретился с землей, когда они оба подорвались и побежали на шум. А шум побежал им на встречу — строительная тележка об одном колесе. Ну и чумазый, безбожно чихающий Феликс.       — Она там… — Феликс потер лицо рукой и снова чихнул, — в самом углу стояла. А, кажется, упало, ну… все.

***

      Рано утром в деревянном двухэтажном доме на одной из самых пустующих улочек деревни, Хан Джисон с тяжелым сердцем и слипающимися ото сна глазами набирал номер телефона.       — Феликс? Привет, не спишь? Ага. Ну, блин, извини. Слушай, у вас есть сметана? Сметана, да, ты что, глухой? Супер. Сможешь привезти сейчас? А, да у нас тут Чан обгорел… слегка. Да не говори, полный идиот.       Чан зыркнул на Джисона и замахнулся шлепанцем. Но тут же зашипел от боли и опустил руку.       — Ага. Ха, ну, все для тебя, — Джисон захихикал в подушку, — Давай, ага. Ждем.       — Капец. Какой же ты дурак, все-таки, — заключил Феликс, отдав Джисону сметану и усевшись на кухонную столешницу. Сам Джисон установил полуголого Чана на табуретке посреди комнаты — всем ветрам, так сказать, и принялся обильно, но не сказать, чтобы очень уж бережно, смазывать его сметаной.       — Ай, твою мать, Джисон!       — Да не дергайся ты, блин! — судя по наблюдениям Феликса, Джисон собирался обмазать Чана всего. С ног до головы.       — Больно вообще-то! — шипел и извивался Чан. Ощущения, вроде бы, и приятные, особенно на горящем лице, но его все равно передергивало от каждого касания. Сметана была ледяная.       — А ты как думал?       В светящемся утренней зеленью дверном проеме появилась темная фигурка.       — Джисон, ну ты идешь, в конце-то концов? Я не собираюсь тебя ждать весь день, — Чан подумал, что эта черная кепка — это неспроста; ему нужна такая же. И снова поморщился от того, что Джисон отвлекся и надавил на раздраженную кожу слишком сильно.       — Да подожди, Минхо, не видишь — у нас чп?       Минхо во все глаза уставился на болезненно-краснющего не то от солнца, не то от смущения Чана и неприкрыто прыснул.       — Мда-а, — протянул он, снимая кепку и ероша волосы, — Ты вообще на улицу выходишь там в своем городе? Знаешь как солнце работает? Когда хоть на море-то в последний раз был?       — Не знаю. Лет в двенадцать, может, в десять… — пробубнил Чан под общий смешок. Ну не было ни у него, ни у его семьи ни времени, ни денег, ни особенного желания по морям-то ездить. Ну что он сделает?       — О, поехали на море! На денек! Это же совсем недалеко! — послышался восторженный возглас с подоконника. Минхо обернулся.       — А ты что тут делаешь?       — А я… А я сметану привез! — с очаровательной улыбкой парировал Феликс, подтянул ноги к себе и уселся по-турецки, явно не намереваясь сдвигаться со своего места. Чан только удивился как он уместился на таком узеньком пространстве.       — А вы куда? — с неизменной улыбкой спросил Феликс.       — А тебе какое дело? Тебе на работу вообще.       — Так тебе тоже.       — Так я туда и иду, — Феликс подозрительно оглядел сначала Минхо, потом Джисона, потом снова Минхо, и тот сдался и ткнул пальцем в Джисона — Он напросился со мной.       — Я напросился, — со вздохом развел измазанными сметаной руками Джисон, — И нахрена нам на море, Феликс, тебе что, речки мало?       — Но это же совсем другое!       — Сходим вон, искупаемся вечером, — не слушал Джисон, — Заодно Чану покажем, где тут купаться можно. Да, Чан? А то ты меня живьем сожрешь скоро, что я тебя в дыру какую-то затащил, так еще и работать заставил.

***

      — Ну-ка вставай, хватит бездельничать.       Из-под желтой панамки на развилке старой вишни послышался возмущенный писк.       — С какой стати?       — С такой. Вставай, тебе говорят, — Чан щелкнул пальцами по свесившейся с ветки голени. Панамка прилетела ему в лицо.       Перед Чаном в скошенной траве лежало что-то уж больно походившее на кокон. Большой такой, здоровый кокон, с торчащими из него палками. Феликсу, ну, совсем слезать не хотелось.       — А можно узнать для начала — что это, и где ты это откопал?       Чан усмехнулся:       — Вот слезешь оттуда — узнаешь, — Феликс недоверчиво отполз подальше. Чан только развел руками, — Дава-ай, я один не справлюсь!       Оказалось совсем не так страшно, как Феликс изначально представлял. Оказалось, что из вывалившегося из сарайчика хлама Чан раскопал гамак. Обычный, плетеный, веревочный гамак с большими таким узлами. Его-то они на пару с Феликсом и принялись разматывать, распутывать и натягивать — вымерять, где его можно было бы повесить.       — Ну, — Чан потуже затянул узел вокруг одного из железных шестов, на которых держался забор, — Пробуй.       — А чего не ты?       Чан оглядел свои покрасневшие руки, которые уже кое-где начинали шелушиться и прикрыл глаза. Он боялся даже представить, что там с его спиной. Самая легкая из его маек раздражала обожженную кожу. Он приторно улыбнулся и даже без намека на вопрос протянул:       — Издеваешься.       Феликс хихикнул и ухватился руками за дальний край гамака:       — Ты был бы весь в сеточку.       Две босые пятки мелькнули в воздухе, и Феликс, с посыла сильной руки, перевернулся головой вниз, все еще цепляясь за толстые веревки гамака. Чан расхохотался было, но был тут же атакован самой зверской щекоткой.

***

      — Минхо, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Ну пожа-алуйста!..       — Сколько раз я еще должен повторить — не я отвечаю за это. Не я!       — Ну так спроси у того, кто отвечает! Ну Минхо-о… — Джисон плелся за Минхо хвостиком по всей ферме и упорно ныл. Совсем как маленький. И если это и раздражало — а это раздражало всех, мимо кого мальчики проходили — то Минхо радовался. Где-то в глубине души. Очень глубоко, но все же радовался. Ну, скучал он — что ж тут сделаешь.       Только Джисон кое-чего не знал. Будем честны — Джисон много чего не знал, даже из того, что знать бы должен был.       — Пошли, — Минхо сгреб Джисона за рукав футболки и потащил пищащее счастливое чудо за собой.       Джисон напросился пойти с Минхо только из-за лошадей. Исключительно.       Джисон любил лошадей. Очень, с самого детства. Он считал их самыми добрыми, самыми прекрасными созданиями на всей планете. Он даже котов любил меньше. Просто ни в какое сравнение. Раньше, когда он жил в этой самой деревне — он мог часами зависать у, а точнее — на ограде небольшой совсем левады. А теперь, вот — Минхо работал на ферме, и Джисону грех было не воспользоваться такой возможностью.       Стойл было совсем не много. Лошади встретили мальчиков одобрительным фырчанием. Минхо пришлось держать Джисона покрепче, чтобы тот не перепугал животных ненароком. И это решение было действительно верным, потому что, когда на плечо Джисону через перегородку склонилась серая головка, он перестал дышать и чуть не взорвался.       — Мне можно погладить? — прошептал Джисон, стараясь дышать как можно тише. Он уставился на Минхо огромными глазами, так что тот не мог не улыбнуться.       — Можно.       А потом оказалось, что можно не просто погладить по серой вытянутой морде, а и потрепать по холке, и слушать забавное фырчание прямо в лицо.       Неожиданно рядом с Минхо возникла молодая девушка. Джисон разочарованно отдернул руку.       — А ты ей нравишься, — довольно протянула девушка и открыла дверцу стойла, — Ну что, мальчики, готовы?       — К чему? — затаив дыхание, спросил Джисон. Уже одно зрелище того, как лошадь покорно и неспешно идет вслед за, очевидно, конюхом, уже приводило его в дикий восторг. У Минхо щеки болели от сдерживаемой улыбки.       Девушка глянула поочередно на Джисона и на Минхо и улыбнулась больше лошади, чем кому-либо еще.       — Выведем ее на прогулку.       Лошадь была серая: с серой головой и ногами. И с белыми пятнышками по всему брюху и шее. Это была лошадь прямиком из сказки. Лошадь в яблоках. И Джисону ничего для счастья было не нужно. Он держался рукой за уздечку, просто так, чтобы принимать участие. А Минхо был так рад наблюдать блестящие радостью глаза и светящееся улыбкой лицо. Просто и по-человечески очень рад. Но девушка кивнула ему, и он вернулся обратно в стойло.       Джисон готов был простоять так всю жизнь — в тени навеса, прислонившись спиной к прохладной стене и наблюдая за стремительной, истинной грацией, за немыслимой силой ног и полетом развевающейся гривы. А еще он думал о том, что Минхо — засранец тот еще. Но что он еще и самый лучший человек на свете. За спиной Джисона раздалось какое-то звяканье, а девушка, стоявшая все это время рядом с ним, вдруг засвистела как-то мудрено и позвала:       — Андромеда! Давай, иди сюда, девочка.       Джисон чуть не запищал, когда лошадь послушно замедлила свой бег и подошла к ним.       — Андромеда? Боже мой, ее зовут Андромеда?       — Она родилась под этим созвездием. Тут неподалеку живет один сумасшедший. На скачках помешался — ну кто теперь скачками занимается? — Джисон даже не заметил, как Минхо накинул седло на спину лошади, пока девушка держала ее под уздцы и гладила покорную голову, — Он держит у нас своих лошадей. Мы должны хорошо за ними смотреть. В том числе — объезжать каждый день, чтобы они держали форму. И своих мы тоже объезжаем, конечно, чтобы они не скучали и не ревновали. Так что — хочешь прокатиться?       До Джисона далеко не сразу дошел смысл вопроса. Он увлеченно кивал, перебирая пальцами серую гриву и заглядывая в грустные, грустные глаза. И, возможно, он так и не обратил бы внимания, если бы Минхо не положил руку на его плечо.       — Что? — Джисон обернулся, и Минхо с улыбкой мог наблюдать, как меняется его выражение лица, — Что?!       — Тише, тише, не пугай ее. А то она еще не захочет катать тебя.       — А что, правда можно? — прошептал Джисон, смотря на девушку поверх кожаного седла. Она рассмеялась.       — Можно, можно. Давай, Минхо тебя подсадит.       Девушка объяснила Джисону как держаться в седле, как не вылететь, если что, и что он не должен бояться, если лошадь вдруг поскачет быстрее — за ограду она все равно не выбежит. Минхо ободрительно улыбнулся до дрожи счастливому Джисону, у которого мозг работал, кажется, на самой низкой скорости, и отошел в тень навеса.       — Ты должен мне ведро яблок, — его подруга, Лия, конюх, стояла, скрестив руки на груди и наблюдая за очень сосредоточенном на том, чтобы не упасть Джисоном вместе с ним. Минхо чуть ли не слезно упрашивал ее пустить своего друга покататься под его ответственность не далее, как утром по телефону. Собственно, это он разбудил Лию. Так что с него взималась двойная плата, — И пирог.       — С малиной, — кивнул Минхо.       Но разве и пирог, и яблоки, стоили того счастливого смеха, с которым Джисон чуть не задушил Минхо в объятиях и не оглушил его, случайно или нет, зажав его где-то в углу стойл?       По мнению Минхо — ни капли.

***

      — Мне всегда нравилось тут по вечерам сидеть, — признался Джисон. Он плечом навалился на Минхо и наблюдал за кружением стрекоз. А потом резко обернулся, — А вот Чану вообще тут не нравится.       Чан встрепенулся. Небо было до того красивым, что он невольно выпал из разговора. Все желто оранжевое, и деревья оранжевые, и вода — с догорающей дрожащей дорожкой заходящего солнца; даже воздух — до того прозрачный, что Чану казалось, он может разглядеть каждую деталь, каждый листочек и каждого комара. Это было совершенно особенное ощущение. Странное и, ни с того ни с сего — волнующее.       После нескольких дней изнуряющей работы и жары это было действительно здорово. Джисон разогнал каких-то детишек с деревянных мостков, четыре майки улетели в заросший кустарником и камышами песок, и вот, вдоволь наплескавшись, мальчики, обсыхали на заросшем берегу. Чан подивился тому, какой теплой была вода и как, чем глубже он заходил, тем холоднее становилось его ногам.       Ему всегда казалось, что купаться в речке — отстой.       — Я такого не говорил. И мне ночь нравится. Над домом много звезд.       Острый локоть проехался по его ребрам. Чан оглянулся на Феликса. Он сидел совсем близко, опираясь на руки и откинув голову.       — Тут нет фонарей, знаешь? В смысле, что в деревне еще плохо видно. Так что, если ты правда хочешь посмотреть на звезды — отсюда видно лучше всего. Ну, или с поля.       — Ладно. Спасибо.       Купаться в речке оказалось вовсе не отстой. Не когда в лицо прилетали сверкающие брызги, ноги разъезжались на илистом дне, Чана периодически пытались утопить, а сам он, вместе с Джисоном, с которым они и познакомились-то в бассейне, устроили заплыв вдоль берега. Не когда ни разу не соленая вода ощущалась так приятно на разгоряченной коже, так, что занырнуть с головой и плыть, плыть, плыть…       Чан сначала подумал, что это капли воды так странно отблескивают с чужих плеч. Он не хотел пялиться, совсем нет, но понять в чем дело он тоже не мог. Джисон поднырнул и схватил лягающегося Феликса за ноги. Чан — подмышки. И как бы Феликс не орал и не вырывался они вытащили его туда, где было помельче, раскачали на раз-два-три и зашвырнули обратно в речку. Чан отбил Джисону пять и тут же перехватил так же, как Феликса, потому что намерения тихо подкравшегося сзади Минхо были слишком очевидны.       — Предатели! — только и успел вскричать Джисон, прежде чем плюхнуться в воду с головой.       Чан понял, наконец, что показалось ему таким странным, когда погнался за слишком быстро всплывшим, отплевывающимся и смеющимся Феликсом. Он весь был в веснушках. Шея, плечи, лопатки — даже на груди мерцали крошечные солнечные пятнышки. Это было… трогательно.       — Ты знаешь, — доверительно сказал Чан после минутного молчания, — в городе звезд почти не видно.       — Ты шутишь? — ахнул Феликс.       — Да, правда. Летом или, там, весной между крышами увидишь большую медведицу и еще, там, пару звездочек — и все.       — Какой ужас, — пробормотал Феликс и замолчал, пытаясь переварить эту поистине страшную информацию. Чан усмехнулся.       — Ты часто ходишь на звезды смотреть?       — Да нет, но… По сравнению с тобой — я смотрю на них каждый день.       Чан хмыкнул и снова повернулся к закатному небу. Это было действительно странное чувство: вроде бы вот оно, солнце — рядом, руку протяни и коснешься, а вроде бы там, за излучиной реки садится себе за деревья.       — Хочешь, я тебе покажу? Звезды? — неожиданно повернулся к нему Феликс, — В смысле, нет, ты сам можешь все увидеть. Но, я имею в виду — нас с Минхо в детстве бабушка учила — я знаю названия всех созвездий и звезд и вообще всего-всего там! Я и созвездие Кассиопеи могу показать. И пояс Ориона, и Гончих псов рядом с ним. Я знаю, где Волосы Вероники и там рядом еще — правда они летом не видны… — Феликс начал взволновано говорить куда громче обычного, но увидев улыбку Чана стушевался и попытался успокоиться, — Если ты хочешь, конечно. Хотя, это может быть скучно. Я засыпал, пока бабушка рассказывала все это, так что…       — Хочу, — просто ответил Чан. Он все улыбался. То ли Феликсу, то ли своим мыслям, то ли закату — но он улыбался так расслабленно, по собственному желанию, а не потому, что было нужно или этого требовала пресловутая вежливость.       Феликс коротко глянул на него и вздохнул.       — Ладно. Ладно, тогда, что ж — будем надеяться, что я ничего не забыл.       И тут Джисон крутанулся чуть ли не на все сто восемьдесят, схватил за лодыжку и дернул. Феликс с писком повалился спиной на мокрый песок, вскочил и бросился вслед за Джисоном к старым деревянным мосткам. Минхо усмехнулся и откинулся на локти. И в этом небе цвета сахарной ваты вплетался звонкий мальчишеский смех, жужжание назойливых стрекоз и плеск теплой, нагретой заходящим за деревья солнцем речной воды.

***

      Феликс спер у них тележку. На кой черт она была ему нужна — не мог сказать даже Минхо.       Судя по всему, вся природная разговорчивость досталась из них двоих как раз таки Феликсу. Минхо же был по большей части молчалив. И Чан не мог разобраться — то ли он был таким от природы и это — всего на всего черта его характера, то ли он мало говорил от того, что был слишком занят периодическим и весьма двусмысленным зырканьем в сторону Джисона.       Тем не менее, Минхо частенько появлялся на участке. Частенько, то есть каждый день после работы и в свои выходные. Он даже помогал с работой. Но это только тогда, когда он не выкрадывал Джисона из дома и не оставлял Чана работать одного.       Но такое слово, как «один» к Чану теперь было трудно применимо. Был же Феликс.       А Феликс обосновался в гамаке, каждый божий день причитая:       — Я весь в синяках! Эти узлы и моя задница — вещи несовместимые.       Но все равно висел там. И висел, как казалось Чану — все время, изредка пускал к себе Джисона и все уговаривал Чана лечь покачаться тоже.       Так вот одним вечером, когда Чан остался один, а точнее — когда он, по крайней мере, думал, что остался один — калитка с треском распахнулась и на участок вкатилась до отказа нагруженная тележка. А за ней — красный и мокрый от напряжения Феликс.       — Господи Боже мой, — спокойно и ровно констатировал Чан. Феликс согнулся, уперся ладонями в колени и пытался отдышаться. Он показал Чану «палец вверх»:       — Все классно, все под — все под контролем.       Чан покачал головой. Он начинал привыкать к этому. Действительно начинал привыкать и не хотел даже думать об этом слишком много, не то, что беспокоиться. Тележка, при ближайшем рассмотрении, вся оказалась набитой какой-то зеленью: всякими росточками, веточками, цветочками — и все с большими комьями земли. Не мудрено, что Феликсу было тяжело.       — И что это? — скептически спросил Чан, оставляя чистку инструментов в тени веранды и перегибаясь через перила.       — Цветы! — Феликс торжественно обвел рукой тележку и взволнованно подбежал к веранде, — У вас тут так уныло… Давай посадим! Ну давай, а? Прямо сейчас!       Чан улыбнулся — ну как тут было не улыбнуться, и покачал головой.       — Во-первых — нужно, чтобы Джисон всю траву сгреб сначала. Во-вторых — твои цветы, сажай их сам, — Чан не был злым человеком. Зачастую. Но посмотреть на разочарованное веснушчатое личико было забавно.       — Ну Кри-ис, ну, я могу сгрести траву прямо сейчас, если ты поможешь мне с цветами! А? Копать правда очень тяжело.       Феликс весь светился надеждой, заглядывая Чану в глаза. И было во всем этом вечере, в Феликсе, даже в воздухе что-то такое… что заставляло Чана оставаться непреклонным. Он с улыбкой покачал головой:       — Давай мы не будем делать за Джисона его работу? Я завтра с утра его запрягу, — Феликс недовольно заныл, — Феликс. Завтра, ладно?       — Хорошо! Я приду пораньше.       — А пораньше — это?.. — сразу же насторожился Чан.       — Ну, встаю я обычно в четыре, — восторг Феликса возвращался с новой силой, — Ну, иногда в пять. Так что — пораньше?       Чан в отчаянии свесил голову. Мысль о том, что Джисон — чертов аферист укоренялась в его голове с каждым днем все крепче. Ну и еще о том, что выспаться ему не дадут никогда. Но Феликс никуда деваться не собирался. Он все так же прилепился к перилам веранды и раскачивался из стороны в сторону.       — Ладно, — Чан понял, что выхода у него нет. Ну, то есть, совсем никакого, — Хорошо. Если ты растолкаешь Джисона — и меня заодно, с утра пораньше — только не в четыре! И не в пять. И даже не в шесть, — Феликс согласно поднял руки с приставленным к его веснушчатому носу чужим пальцем, — Тогда ладно, занимайся своими цветами.       — И ты мне поможешь? — Феликс постарался сделать самую свою усовершенствованную версию умоляющих глазок. Чан вздохнул.       — Помогу.

***

      Невесомое, почти призрачное прикосновение на лице. Оно двигалось, щекотало кожу, но отследить его Чан никак не мог — его мозг отчаянно не хотел просыпаться. То на щеке, а потом вдруг — где-то на подбородке. Легкий ветерок пробежался в его волосах. Чан поморщился и уткнулся лицом в подушку. Пахло чем-то сладким. Чем-то медовым, душистым. Касание вновь появилось на шее и щекотало невыносимо — Чан дернул плечом и, наконец, проснулся. Каково же не было его удивление, когда первое, что он увидел, когда приоткрыл один глаз над подушкой — россыпь веснушек на загорелых щеках.       — Доброе утро, Кристофер, — Феликс тихонечко хихикнул, еще раз поводя чем-то по щеке Чана. Чан зажмурился.       — Феликс, — еле слышно пробормотал он в подушку, — Какого черта ты тут делаешь?       — Ты просил растолкать вас с Джисоном. Не волнуйся, он в таком же состоянии сейчас.       — Я просил? — Чан перевернулся и начал остервенело тереть лицо руками. Кожа все еще покалывала после проделок Феликса. И — ой — Чан натянул смявшуюся где-то на бедрах простыню чуть ли не до ушей, — Боже… Скажи, что сейчас пять утра, и я клянусь, я выкину тебя в окно.       — Как грубо, — хихикнул Феликс не то от слов, не то от вида засмущавшегося Чана, — Но сейчас только семь. Даже уже пол восьмого, наверное. Пока я до Джисона добудился…       А на недовольный, громкий стон он только рассмеялся и умостил подбородок на краю измятой подушки, совсем близко к чужому лицу.       — Ну что, выкинешь меня из окна?       Чан хмыкнул и глянул на Феликса только одним не зажмуренным, заспанным глазом:       — Просто в речке утоплю.       Феликс с радостью согласился.       Так же, как Джисон покорился тому, что ему нужно успеть убрать весь участок, пока готовится завтрак. Феликс, кстати, не принял никаких отговорок Чана по поводу того, что он обычно не завтракает, как не принял раньше и полусонного бормотания Минхо, о том, что он никаких джисонов в своей жизни видеть больше не хочет.       Чан, довольный абсолютно всем, включая постепенно исчезающую приятную прохладу утра, работающим вместо него Джисоном и, как ни удивительно, но присутствием Феликса, прилепился к нему и наблюдал, как под его руками споро сбиваются яйца на омлет, режется зелень и расставляются кружки на стол. Чану нравилось. Было какое-то особое очарование в таком, не очень уж раннем утре, в такой компании и в своеобразной, не ведомой ему раньше, занятости. Феликс рассказывал о том, что он даже близко не умеет готовить так, как их бабушка, Джисон что-то фальшиво распевал, орудуя граблями, а Чан, облокотившись спиной на столешницу, думал о том, что — вот так — хорошо. Если бы каждое лето проходило вот так, то он даже был бы рад ему. Лету, то есть. Он не чувствовал себя запертым в четырех стенах. Он вообще с каждым новым жарким днем думал о тех серьезных вещах, оставшихся где-то там, далеко за пределами этого дома и этого сада, все меньше и меньше.       Ну, и еще он думал о том, что эти дурацкие тюлевые занавески нужно постирать.       — Чан! Тащи какую-нибудь тарелку!       Решение добрать и доесть оставшуюся смородину было принято единогласно.       Минхо заявился почти точно к завтраку. А потом и вовсе остался на весь день.       Чан, как и обещал, и даже без особых пререканий, пошел отыскивать лопату. Минхо нашел чем себя занять, чуть не напоровшись на ножку перевернутого деревянного стола в сарайчике, и уселся приводить его в более или менее порядочный вид, пока Джисон… Ну, Джисон лениво растянулся рядом с ним на нагретых утренним солнцем досках веранды, заявив, что:       — На сегодня я свое отработал.       Он подал голос только вечером, когда развалился на своем разложенном диване, головой в подушку и замотавшись в простыню:       — Ты знаешь, ты можешь просто сказать ему, если что.       — Что? — Чан с полотенцем через плечо только-только убрал руку с выключателя.       Джисон не мог видеть его лица. Его охватило какое-то странное волнение — не то от того, что он говорил о своем старом друге, не то от того, что не ему было вообще что-то говорить. Но за окном все цикады уже уснули, и на смену им ночным концертом пришли сверчки, и стрекотали, как обезумевшие. Джисон закатил глаза под закрытыми веками и лег поудобнее.       — Феликсу. Ну ты знаешь — если он надоедает тебе или что-то такое. Можешь просто сказать. Он поймет и отстанет сразу.       Чан промолчал. Сверчки говорили за него.       — Ты просто новый человек, так что, конечно, ты ему интересен. Но это не значит, что ты должен ему позволять…       — Джисон, — поспешно остановил его Чан.       — Что? Я просто говорю.       — Я разберусь, ладно?       — Ладно, ладно, конечно, ладно, — ступеньки заскрипели под чужими шагами, — Просто Минхо тебе башку открутит.       С лестницы послышалось приглушенное: «Что?», но Джисон решил, что разумнее будет не отвечать.       А Чан поднимался к себе и думал, что это… как-то жестоко. Может и правильно, но жестоко. Да и что Чан ему скажет? Чтобы он не называл его Кристофером и звал Чаном, как остальные, просто потому что? Чтобы не смотрел на него и не улыбался ему? Что бы не светился от счастья? Чтобы не проводил все свое свободное время у них на участке?       Чан никому не сказал — даже Феликсу не намекнул, что заметил. Но над раковиной на кухне было прибито аккуратное овальное зеркальце в тонкой рамке. Чан посмотрел, пока все были заняты приготовлением к завтраку — у него за ухо, теряясь в кудряшках волос, был заправлен цветок — коротенькая веточка с шапочкой из нескольких желтых цветов. Сразу стало понятно, почему утро Чана пахло так сладко.       И если поведение Феликса и тешило его — эго, в основном, то сам Чан не собирался ничего делать. «Вот так, — решил он, падая на кровать, — И все. И точка». В тот момент, когда он позволил Джисону себя увезти в это абсолютно невозможное по своей глупости путешествие — он сложил с себя все обязанности. Абсолютно все. Пускай все делают что хотят. Чан не будет никому мешать, никому противоречить, ничего контролировать. Он решил пустить все на самотек. На целых два месяца. И он лежал, смотрел на чернеющие за окном кроны деревьев и думал о том, что это, безусловно, страшно. Наверное. Но разве может быть страшным что-то с привкусом меда и поцелуем солнца на губах?       Чан закрыл глаза.       Он не любил мед.