Злые сказки для взрослых

– Мужики, знаете чего я подумал? – сказал Серёга. – Механик и подумал?! Да не может быть! – замахал на него руками Валерка и получил от Витали пинок в бедро. – Внемлем тебе, о мудрейший! – "исправился" Валерка и теперь его пнул уже Петрович. – Мы как двенадцать месяцев! Нас ведь двенадцать! – Он умеет считать, прикинь! – громко прошептал Валера Сане и тот закатил глаза, а потом отвесил ему подзатыльник. – А кто я? – спросил Алик. – Ты – август, – уверенно ответил Серёга. – Почему? – От тебя тепло такое деликатное, – немного смущаясь сказал Серёга. – Так в августе бывает, когда уже устал от жары, но всё равно не хочешь холода и слякоти. И сидишь под солнышком, лучи ласковые, сухо, хорошо. – Идеально, – кивнул Май и посмотрел на Алика так, что Серёга смутился и отвёл взгляд. – Я ещё и в августе родился. Так что согласен, – мягко сказал Алик. – А я? – вскричал Валерка. – А ты – мудак! Ну, и январь, конечно! – Почему, конечно? – Потому что, половину времени бухой и неадекватный. Валерка хмыкнул. А потом захихикал. – Серёга, а ты кто? – спросил Виталик. – Я ноябрь. – Почему? – Хрен его знает. Может потому, что часто вижу всё в сером цвете. – А может потому, что ты заёбаный жизнью мужик? – Ну так-то мы тогда все ноябрь, – философски заметил Леонид. – Ты октябрь, профессор, – уточнил Серёга. – Интересно. Почему? – Ну ты – профессор. Это на месяц больше чем сентябрь, – закрутил рукой Серёга, помогая мыслям состыковаться с языком. – Я значит, сентябрь? – хмыкнул учитель. – Витя! – осёк Петровича Леонид. – Всё, не перебиваю! – поднял руки вверх Петрович. – А ещё у тебя голос такой низкий, коньячный. В октябре хочется пить коньяк, носить шарф и гладить кота. – Кот – это обязательно! – кивнул Леонид, разглядывая Серёгу с научным интересом, как новое явление в физике. – Кстати, а где ваш кот?! – вскинулся Май. – На втором этаже заперли, – негромко сказал Лёлик. – Он норовит сбежать в сад, а потом мы его от цистита лечим. А тут толпа такая, обязательно между ногами прошмыгнёт. – Можно я его поглажу потом? – Можно, конечно. Вы себе не завели? – Да всё руки не доходят, – вздохнул Май и покосился на Алика, с улыбкой наблюдающего за Серёгой. Сегодня был очень странный день. Нет, они когда собирались всей толпой, никогда не было нудно, скучно или однообразно. Но это, пожалуй, самая странная их встреча. И самая лучшая. – Серёж, а физики кто? – спросил Лёлик. – Июнь и июль. – Точно! – В точку. – Ахаха, тоже разница в одной букве. Савка и Славка. – Теперь я их так и буду называть! Загалдели мужики. Физики улыбались одинаково смущённо и наивно. – А ты Лёлик – апрель, – уточнил Серёга. – Лель – славянский бог любви. Символ весны, – заметил Петрович. Тебе подходит, Лёль. – Сейчас его существование оспаривают – уточнил Игорь. – Нудный ты и не романтичный! – сказал Валерка. – Слышь, Серёг! А Игорь у нас кто? Какой-нибудь нудябрь? Все заржали, а Игорь кинул в Валерку подушкой. – Он – февраль. – Точно, такой же унылый и заёбистый! – хохотнул Валерка. – Сам такой! – обиделся Игорь. Подушки у него закончились, поэтому он кидал злобные взгляды. Но Валерке было пофиг. – Серёга, ты меня прямо удивил. А я кто? – спросил Саня. – Март. Переменчивый, разный, непредсказуемый. Знаешь, это когда то призрак зимы, то призрак весны. И ещё они борются между собой. Саня усмехнулся. Серёге вдруг показалось, что кожа у Сани серая от усталости и глаза запали. – А у меня даже сказка есть про двенадцать месяцев! – улыбнулся врач светло и вся серость ушла. Двенадцать месяцев легко убедили девушку, что нафиг ей не нужны подснежники. Ещё бы - такие горячие мужчины! – Эх, где они, те девушки... – протянул Виталик. Девушки в их компании действительно как-то не задерживались. Дольше всех продержалась Галя – Валеркина жена, она не особенно стремилась контролировать мужа, спокойно отпуская своего долбанутого мужа на рыбалки, шашлыки и прочие сугубо мужские встречи. Да и какой девушке понравится, когда толпа взрослых мужиков больше увлечена друг другом, чем ей. А таскать временных спутниц и любовниц в их компанию было не принято. Ну какое удовольствие от бани, если тебе, вместо того чтобы с ором ляпнуться в прорубь сразу из парилки, надо мудя полотенчиком прикрывать? Никакого! А баня у профессора была знатная. Завтра они, похмельные и уставшие от отдыха, попарятся, выгоняя хмель и старый год. – Так, я методом исключения значит декабрь? – вскинул голову Виталик. – Ну не май же! – Не май! – все посмотрели на Мая, вальяжно развалившегося на ковре. – Маюш, дяди просят, – Алик глядел на майского Мая с затаённой усмешкой. Май прокашлялся, приосанился и сказал глубоким, хорошо поставленным голосом: – Дорогие малыши, сейчас дядя Май расскажет вам сказку "Красавица и чудовище" – Не такое ты и чудовище, – пьяно хихикнула Красавица. Утро следующего дня. – Не такая ты и красавица, – подумало Чудовище и спряталось в подземелье. – Спокойной ночи и сладких снов! Серёга в очередной раз согнулся в приступе хохота, проливая на ковёр виски. Никто уже не пил. Пить – это когда скучно или больно, а сейчас скучно не было. Давно у механика Смирнова не было такой весёлой ночи. "Лучше секса, право слово" – думал Серёга, вытирая заплаканное лицо. – Слушай, Виталь, так ты у нас декабрь, значит. – Ты не у меня спрашивай, у Серёги. Это его фантазия. И крайне затейливая, я вам скажу. Серёг! Так почему декабрь-то? – Ты хмурый. Декабрый – Ооо, да неужели кто-то ещё помнит этого поэта? А ну-ка, давай что-нибудь из него! Такое, чтоб до печёнок пробрало! – рубанул рукой бухгалтер. А Серёга подумал, что Маяковского трудно не то, что забыть, его трудно не помнить. – Я плохо декламирую, – смутился механик. – Профессор, может ты? – Вашу мысль, мечтающую на размягченном мозгу, как выжиревший лакей на засаленной кушетке, буду дразнить об окровавленный сердца лоскут: досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий. У меня в душе ни одного седого волоса, и старческой нежности нет в ней! Мир огромив мощью голоса, иду - красивый, сорокалетний. Нежные! Вы любовь на скрипки ложите. Любовь на литавры ложит грубый. А себя, как я, вывернуть не можете, чтобы были одни сплошные губы! – Чётко отбивая ритм, продекламировал профессор. Лёлик, Май и физики смотрели на него с изумлением. Остальные, постарше, отлично знали, кто такой Маяковский. У Серёги он ассоциировался с квадратом, в котором заключён ещё один квадрат. Они постукивают друг о друга углами, перекатываются, гремят, выдавая словесные конструкции невозможной, запредельной, завораживающей формы. – Это что, пап? – завороженно спросил Лёлик. – Это Маяковский, солнышко. – Тот, который: "Я достаю из широких штанин"? – уточнил Май. – Да, Маюш. – Меня это всегда так веселило. А сейчас не смешно. Я никогда не думал, что этот поэт такой... Глубокий. – Глубокий, широкий, высокий. Всякий. – А правда, что он с женатой женщиной жил при живом муже? – Савва хлопал ресничками и краснел. – А ты хотел, чтоб при мёртвом жил что-ли? – съязвил Валера. – Правда. Лиля Брик – роковая женщина. – Красивая наверно была! – мечтательно протянул Слава. – Нет. Внешне – нет. Но умела держать великого поэта на нерве. – Думаю Лиля Брик полностью удовлетворяла психотравму Маяковского. – А почитайте что-нибудь ещё, – попросил Май. Профессор хмыкнул, подмигнул Сане и продекламировал: – Я в Париже живу как денди! Женщин имею до ста! И мой хуй, как сюжет в легенде, Переходит из уст в уста! Все зааплодировали. – Все ли высказались, дети мои? – Саня встал и раскинул руки, как Иисус, обнимающий Рио-де-Жанейро. – Да, падре! – раздалось многоголосое. – А можно про кино, а не про сказки? – вдруг встрял Май. – Про кино? Не по книге? – По книге тоже, но меня кино больше впечатлило! – глаза Мая горели. – Мне прямо интересно, – сказал Серёга и посмотрел на Алика. Тот таинственно мерцал глазами, очевидно понимая, что же там зацепило впечатлительного Мая. – Вий! Слитный вдох пронёсся по комнате. Знаковое произведения Гоголя. Не сказка, а страшилка. Хотя кто их там разберёт. – Страшные истории у костра – обожаю! – Валера как всегда первым озвучил мнение. А Серёга подумал, что кто их не обожал? Его детство самым краешком зацепило СССР и он побывал пару раз в детском лагере. Это было круто! – Жги, Маюш! Май сделал круглые глаза. – Ведьму сжечь! – Но она такая красивая! – Хорошо. Но потом, обязательно сжечь.

***

"Не так уж и хотелось", – думал Хома, очерчивая себя мелом. Единственное, что у него сейчас стояло – это волосы. Народ грохнул и повалился на ковёр, как кегли после удачного броска. Саня глядел на валяющихся на ковре мужиков, как султан на сераль: свысока и собственнически. – Понравилась вам моя игра, мужики? – Саня, ты лучший! – Охеренно! – Очуметь! – Это был лучший канун Нового Года! Когда эмоции чуть отпустило, Серёга ощутил, что устал, как после качалки. Пресс горел, лицо болело и он вдруг понял, что мышцы отвыкли от улыбок и смеха. Ну оно и понятно, год был какой... – Так кто выиграл, Сань?! – вскинулся Виталя, первый во всём. Серёга насторожился. Бутылку заветную очень хотелось! – Все! – заорал Саня, подорвался, сковырнул с бутыля пробку и начал ловко разливать алкоголь по бокалам. Мужики переглянулись, разулыбались и потянулись за допингом. Хотя было весело и так.

***

Вечером собирали на стол. Распаковывали салаты, раскладывали нарезку, высыпали в мисочки соления и оливки. Шашлык и хаш будет завтра. Хаш сварили заранее и он ждал своего часа в холодильнике. При похмелье – самое то. Сели за час до Нового Года, чтобы проводить Старый Год. Болтали, смеялись, уже не так интенсивно. Да и стол не располагал к долгим разговорам – был щедрым, богатым. Серёга наворачивал холодец, крепко заправленный хреном, пил водочку и смотрел на раскрасневшихся друзей. Новый Год тоже встретили без эксцессов. Серёга загадал, чтобы все они и дальше могли собраться снова. Хотя не верил в эти приметы. В прошлый раз чего он себе только не назагадывал, а год откровенно страшным оказался... Как пробила полночь, высыпали во двор: водили хоровод вокруг ёлки, дарили подарки, тут же их раскрывали и ржали. Было принято дарить безделки: смешные и адресные. Так Серёге подарили надувную бабу и девять насосов. Бляди, а не друзья! Ладно, летом пригодится. Будет вместо матраса надувного её на речке использовать. Снова вернулись за стол, поклевать после мороза солёненького или остренького. А потом разбрелись по дому, разбились по группкам и компаниям. Серёга понял, что его клонит в сон и пошёл скрипучей лестницей в библиотеку. Ему профессор всегда там на диване стелил. Диван был знатный: с высокой резной спинкой, кожаный, набитый конским волосом. Серёга любил его до яичных колик. А ещё в библиотеке пахло умопомрачительно. На лестнице на следующий этаж кто-то тихо разговаривал. Он прислушался. Май и Саня. – ...Нам запретили "пропагандировать". Но нас не запретили бить. Мы оказались беззащитными. Потому что запрет на пропаганду парадоксальным образом родил у обывателей чувство вседозволенности и подтолкнул к тому, что теперь дело каждого сознательного гражданина – выявить гея, выловить и нанести вред. Понимаешь? – Понимаю, Маюш, – Саня гладил нашего диктора по плечу. – Ну какой из меня "пропагандон", Сань? Я просто живу, никого не трогаю. Делать мне больше нехер! – Ты никогда не сможешь доказать что-то индивидууму пока не наступит его время понять и принять это самому. Сейчас наше общество болеет. Морально болеет. Я не знаю, как это лечить и сколько будет длиться это заболевание, но как врач тебе говорю – это либо закончится смертью объекта либо излечением. Искренне надеюсь на второе. Май вздохнул тяжело и Серёга тихо свернул на свой этаж. Саня всегда как-то так мог сказать, что сразу понятно и легко становилось. "Херовый я был бы врач, если бы пациенту после разговора со мной не становилось бы легче" – сказал он Серёге, когда тот мать летом в госпиталь привозил. Серёга лежал в тишине библиотеки и слушал, как внизу хохочут, поют, хлопают дверями. Звуки были неявными и уютными. Тикали ходики. Поскрипывал и потрескивал столетний профессорский дом. Лежал и думал о Сане. Саня казался непостижимым, как Вселенная. Есть такие бездны, в которые нельзя вглядываться. Но и не вглядываться – нельзя.

***

Утро было ужасным. Голова болела, во рту была Сахара, а по телу словно проехали катком. Серёга шатаясь и почёсывая голый живот над сползшей резинкой трусов спустился в гостиную и стал у французского окна, выходящего в сад. Ночью, видимо, шёл снег, прикрыв собой творимое вчера непотребство и старый сад выглядел девственным и тихим. Сзади подошёл Саня. – Ты как? – негромко спросил он. – Херово, – просипел Серёга. – Алказельцер на кухне в ящике с салфетками и соломинками. Помнишь? – Помню. Сань, принеси, а? – Не могу. – Почему? – Я теперь мало чего могу, Серёж. Серёга обернулся в непонятках и наткнулся на фото Сани на камине. Через фото шла чёрная лента, рядом стояла стопка водки, накрытая куском чёрного хлеба.