Предисловие
«Деградация, которой может подвергнуться общество, будет безмерной, если мы не используем любую возможность для предотвращения, контроля и в конечном счете уничтожения ужасающей зависимости от наркотиков» — неназванный врач Кембриджшира, «Британский журнал наркомании», 1965 год.
Исходя из названия можно предположить, что повествование будет выстраиваться в виде дневника, но это скорее автобиография со вставками наиболее важных дней. Произведение ни в коем случае не нацелено на романтизацию наркозависимости и проституции. Будет хорошо, если читатель
не блеванет исполнится отвращением и поймет, что в такой жизни нет и никогда не было ничего «крутого». Здесь нет ни одного положительного персонажа. Пожалуйста, перепроверьте метки.
Я не одобряю ничего из нижеописанного. Не могу ручаться за достоверность некоторых исторических событий или быта лондонцев: меня не было в Лондоне и тем более не было в 70-х, так что ориентироваться приходилось исключительно по чужим заметкам и книгам.
Натаниэль Белл не является моим оригинальным персонажем и взят в качестве отсылки на фанфик Our Golden Years, автор Cursed Ellie.
Рейтинг 21+ выставлен из-за достаточно подробных сцен употребления наркотиков, и я действительно не рекомендую читать это людям младше 21 года.
Некоторые неприемлемые мной слова будут цензурироваться. Слова, выделенные курсивом, подразумеваются, как подчеркнутые — просто здесь отсутствует возможность подчеркнуть слова.
Всего хорошего, не болейте!
P.S. Джеймс появится во второй половине этого пиздеца.
/ Вы видите стопку вырванных тетрадных листов в клетку, кое-где прошитых между собой, но без обложек. Местами бумага желтая, местами серая, одну часть покрыли пятна грибка. От бумаги неприятно пахнет сыростью. Почерк острый, резкий и неровный, иногда точки над i и j представляют собой дырку. /
Наша четверка обитала в тесной однокомнатной квартирке неподалеку от студенческого городка при колледже для мажоров. Не самый центр, но и не трущобы — так, тихий закоулок с кучей старых дворов застройки начала двадцатого века. Там было полно бездомных собак, плесени и бомжей, но я ни в коем случае не жалуюсь. Главное, недалеко от метро и гущи торговых точек всякой дрянью. Да и среди толпы молодых студентов, всех на одно лицо, легче было затеряться. Самое то, чтоб стереться с лица Земли для членов моего многочисленного благороднейшего и древнейшего семейства Блэков, то ли графов, то ли герцогов, осевших на площади Гриммо, что в самом сердце исторической части Лондона. Но это сейчас не сильно важно, лучше отмотаем пленку назад и начнем с самого начала.
Я сбежал в шестнадцать, так и не окончив школу. Тупые нудные морали изъели все барабанные перепонки, их концентрация увеличивалась пропорционально моему неотвратимому похудению и все более и более вызывающему внешнему виду. Мой одноклассник — Рем Люпин, — ещё в четырнадцать заграбастал меня под свое крыло и перезнакомил со всеми членами своей тусовки «для крутых». С самого нашего знакомства в средней школе он был выше меня: долговязый и худощавый даже до зависимости, с коротко стриженными, плотными, рыжевато-русыми волосами, тонким носом, губами-ниточками и косыми шрамами через все лицо. Он зачесывал волосы вверх, кося под взрослого брутала, но
мне это всегда казалось забавным. И ещё, в солнечные дни, если мы выползали на улицу, со спины он был похож на Дэвида Боуи. Только нищий, да и Боуи он не любил. Предпочитал быть «вне толпы», однако на наркоту все же подсел.
/ Вы видите наглухо перечеркнутый абзац в десять строк, и разобрать написанное не представляется возможным. Выше изображена карикатура на Ремуса Люпина, тычущего в зеркало, с подписью-облаком «I HATE BOWWIE U KNOWWW» /
Ввиду скверной репутации семьи, о которой мне неохота сильно распространяться (разве что о брате, чуть позже), нормальными друзьями в школе я так и не обзавелся. Нет, к моему кошельку и дорогим шмоткам постоянно ластились толпы жаждущих халявы, но дружбой этот феномен было никак не назвать. Другое дело — Рем. Всегда видел во мне равного. Иногда даже смотрел
свысока, если первым дорывался до какой-то новой наркоты, которую я ещё не успел попробовать. Знаете, эта классическая дружба из диснеевских мультиков, перемещенная в серые реалии Лондона семидесятых — вот чем мы были. Учеба за соседними партами, записки, тычки, шуточки, сигареты в толчке — на переменах и во время прогулов, а как же —, шпыняние заморыша Снейпа, обмен пластинками (вернее, Рему обменивать было особо не на что, так что я просто давал ему свои послушать), засохшие булки, запах чернил и дождя… Это
я и Рем, все наше воплощение. «Не разлей вода», так, вроде, говорят? А прощались мы так, будто кому-то из нас суждено умереть будущей ночью. Будто перешли вместе из прошлых жизней, настолько понимали друг друга.
Рем научил меня курить, он же покупал нам сигареты за мои бабки. Выглядел он старше своих лет, как и все парни с его района, жизнь просто там не сахар. Рем впервые впарил мне нюхательный табак, сухой, а потом и ебучий влажный снафф, от которого я блевал дальше, чем видел. Да и потом, даже после того, как сел на иглу, от снаффа всегда меня тянуло прорыгаться.
/ листы пропитывает огромное жирное пятно, к которому прилипли крошки сигаретной начинки /
3 сентября 1973 года
Учебный год только начался, а я уже заебался по самые гланды. В этом нескончаемом галдеже мне пиздец как не хватает тишины. Над головой постоянно летают бумажки и карандаши, кто-то громко спорит, кто-то дерется, и я удивляюсь, как в таком балагане умудряется спать Рем. Урок назад мы писали контрольную по всемирной истории, и этот пиздюк готовился к ней всю ночь. Видно, остались еще какие-то жизненные ориентиры. Хочет стать человеком, или оправдать надежды отца, мне лично невдомек. Я, как обычно, не то что учебника — даже конспектов не открывал (если бы они у меня еще и были), писал по наитию. La maman лет до одиннадцати муштровала нас с Регом по всем предметам, даже по тем, которых в школе еще не было (и не будет, типа этикета и танцев). Я — выгорел и послал ее нахуй. Рег еще нет, но он чертовски близок. Наверное, боится недельной порки и стояния на чечевице, как было у меня. Возможно, поэтому он лучше меня знает математику. А меня зато обожают девочки из восьмого и девятого классов.
Перемена кончается, и в кабинет заплывает учительница права, слегка похожая на водоросль или медузу. Моих одноклассников ее прибытие не волнует — они продолжают меситься среди задних парт. Она призывает к тишине, но ее не слышит даже сопящий в первом ряду Рем. Пинаю его стул сзади, и он встрепыхивается, как разбуженная белка. И волосы всклокочены. Я, знаете, недавно наведывался к нему домой и выстриг кухонными ножницами нечто вроде короткого маллета, очень уродского. Не стал ему говорить, как ужасно он теперь выглядит, у него ведь есть глаза и зеркало в ванной. Но Рем мне даже под дых не дал, только тяжело вздохнул и улыбнулся.
/ на полях рисунок затылка Ремуса Люпина с неровной, торчащей во все стороны прической. Подпись внизу гласит «nerd»/
Мадам Бербидж повторно, еще более визгливо и заикающеся просит всех занять свои места. Как же она меня раздражает, раздражает до мозга костей! Я встаю, грохнув стулом, и поднимаю с пола свой рюкзак.
— М-м-мистер Блэк! Сядьте на м-место, нем-медленно! — она зачем-то берет в руки карандаш и вертит его в пальцах. Я закидываю рюкзак на одно плечо.
Рем лениво на меня оборачивается, сонно моргая. Ждет, что же дальше я сделаю, будто следит за зверем в зоопарке. Немудрено, я — любитель закатить сцену, исход очевиден. Внутренне киплю: вот же карга, нашла козла отпущения!
Мой язык срабатывает быстрее мозгов:
— Да пошла ты!
Даже сейчас меня никто не слышит, кроме Рема и училки. Она стоит, разевая рот, как рыба на суше, и не понимает, как справиться с нарастающим хаосом. Тем временем я драматично разворачиваюсь на каблуках, махнув медленно отрастающими волосами, и топаю на выход. Рем машет мне на прощание, хотя мы еще встретимся после уроков. Он, ссыкло, пока ни разу со мной не прогуливал. Из нас троих ему меньше всего похуй на учебу.
Заглядываю в кабинет дальше по коридору, бесшумно приоткрыв дверь. На самой последней парте сидит Питер Петтигрю. На доске что-то расчерчивает мистер Флитвик, и пока он занимается своей ебалой, я подаю Питу знак рукой,
пошли, типа. Тот подбирает свои манатки и, пригнувшись, выныривает ко мне в коридор незамеченным. По этой части на него всегда можно положиться.
— У меня зычка-нычка во дворе через дорогу, — сообщает он мне с энтузиазмом крестоносцев в голосе.
Мы, юные и чистые, со всех ног, вприпрыжку сматываемся через окно столовой, напевая матерные песенки, несемся курить сигареты в тот самый безветренный угол, где нас никто не увидит. И где только прохвост выменял эту пачку?
-----------------------------------
Родители, естественно, наше общение не одобряли. Но мне было глубоко насрать на их мнение по двум причинам: во-первых, они полные идиоты и ничего не понимают в современной жизни, а во-вторых, Рем и Пит — крутые. Наше «поместье» давило на меня со всех сторон своей черной готичностью, а островка безопасности в виде моей комнаты мне не хватало. Конечно, я обклеил их дорогущие обои своими вульгарными постерами, разбросал везде не менее вульгарную одежду, складировал пластинки с нецензурными песенками и никогда не отзывался на стук, но, сами понимаете, этого мало.
Я и раньше часто задерживался допоздна, провоцируя на себя физические наказания, но в четырнадцать… В четырнадцать я втерся в доверие к старшеклассникам, приоткрыл для себя завесу «взрослой» жизни. Многие мои знакомые уже пробовали всякое разное, отставать не хотелось. Хотя в дальнейшем я почти всегда один из последних вкушал какую-нибудь очередную новую херню, как-то так получалось, не знаю.
Я точно знал, что делал и чем мне это грозило. Рядом гуляло полно примеров, газеты пестрили некрологами. Но смерть не так страшна, когда ждешь ее. Это было круто. Я, серьезно, не мог найти ни одной хорошей причины, чтобы не торчать. Типа, что меня ждало в этой жизни? Сначала — школа, где с каждым обращаются, как с отборным сортом свиного дерьма, и накидывают миллион бесполезной работы с целью вылепить из нас пригодных к бесконечному капиталистическому труду членов общества. Потом мой путь половинился: я мог, как мой брат и все остальные Блэки, носиться перед старшими, как пес на задних лапках, в надежде на то, что меня посадят на золотой унитаз, и я прокручусь там весь остаток дней, в этой гробнице, вдалеке от настоящего мира. Или отрекусь от них и до смерти буду жить, едва сводя концы с концами, но зато среди друзей.
Они говорили со мной, много раз говорили. Выбери жизнь, выбери семью, выбери ебучие серебряные тарелки и жареного гуся на ужин, выбери карьеру, выбери хорошую тачку и все удобства Гриммо. Выбери здоровье, правильное питание, медицинскую страховку, выбери финансиста, выбери себе жену и дом. Выбери балы и идиотские, трущие во всех местах костюмы из ебейше дорогой ткани. Выбери начитанность и
инти интеле интеллигентность. Выбери уставшие рожи родаков по утрам. Выбери сдохнуть в собственных фекалиях в окружении «любящих» родственников. Выбери будущее, выбери жизнь. Но на кой черт мне это надо?
Я выбрал второе. / кривая стрелка указывает выше через один абзац /
Почему? Да просто так. Все ваши вопросы должны были отпасть еще страницу назад.
10 декабря 1973 года
Нюниус уже загнан в угол толчка: мои парни постарались на ура, всю перемену гоняли его по коридорам школы. Я мчусь лишь на самые сливки, поглядеть, как его грязную башку окунут в вонючее очко. Краем глаза вижу в ободранном зеркале свое отражение — как всегда прекрасен, как всегда на пике охуительности. Сегодня это подметила даже — даже — Молли, прямо у входа в толчки.
Здесь так накурено, что у меня слезятся глаза. Слышу далекий звонок на урок, но мне всецело на него похуй, как и Рему с Питом. У Нюниуса жалкий загнанный вид оленихи, его тонкие ножки под безразмерными форменными брюками, подстреленными в щиколотках и выстиранными в цвет половой тряпки за четыре года, наверняка трясутся. Но он храбрится, напускает на себя настолько самоуверенный вид, будто пришел сюда поссать, а не притащен за шкирятник.
— Готов распрощаться с салом, а, Нюнь? — Пит нетерпеливо потирает руки, как муха. Он горбится, смотрит на Снейпа исподлобья, как Алекс-Апельсин. На самом деле он далеко не такой безжалостный ху-улиган, просто любит выглядеть «опасно». С палкой леденца вместо сигареты, порой.
— Идите к черту, вы все, — цедит Снейп и заправляет волосы за уши. Ему и впрямь давно пора их помыть.
— Боже, какой крутой, — Рем жеманно тянет последнее слово: он стоит поодаль, прислонившись к батарее, и дымит в приоткрытое окно. На случай, если Сев решит предпринять безумную попытку слинять через окно третьего этажа. Вряд ли он, конечно, так сделает; выходки такого масштаба досягаемы лишь нам троим. Но и палка раз в год стреляет, а Рем очень, очень предусмотрительный.
С нами еще два бугая из класса Хвоста, Роб и Тод, у которых с Нюниусом какие-то личные счеты. Они обходят меня с двух сторон, как гоночные машины девицу со старт-флажком, и подступают к нему вплотную. Толкают. Снейп чудом удерживается на ногах, но заваливает мусорную корзину. По полу рассыпается кипа изговненных бумажек. Мне противно: от чиркашей на бумажках, от теряющего смелость Нюниуса, он дыма дешевых сиг. В щель окна пахнул свежий воздух, загнав тучку снежинок, и становится немного легче.
— Давайте, не тяните, — приказываю я, и сам зачем-то закатываю рукава, хотя вроде не собиралюсь прикладывать руки к унижению Нюниуса.
Едва мы с Севом увидели друг друга в начальной школе, то поняли, что это — война. Необратимая, до крови, мяса и костей. Он лепил мне жвачку в волосы и придумывал изощреннейшие оскорбления, я составлял бригаду рабочих муравьев и шел в ответную насильственную атаку. Ничего серьезного — оттягивание трусов, пара фонарей, закидывание ранца в баскетбольное кольцо (Рем мало того, что высокий, так еще и меткий). Эта затея с туалетом — первая из «тяжелых». Вообще ее придумали старшеклассники с Молли во главе, и провернули впервые тоже они, с одной девочкой. Я слышал, как она плакала. И маниакально хочу услышать, как заплачет Нюниус.
Парни хватают его под локти, а Пит дает настолько смачный подсрачник, что Снейп валится на колени, как марионетка с перерезанными ниточками. Тод (или Роб, я их не различаю) крепко берет его за затылок и опускает лицо в грязный толкан, а второй жмет на слив. Я слышу невнятное мычание, переходящее в бульканье, которое быстро затихает.
Вдруг мной что-то двигает, будто кукловод Снейпа выбрал меня своей новой целью, и я подхожу к ним.
— Резинка? — Рем выдыхает длинную, густую струю дыма.
Я не отвечаю. Пальцы тянутся к кромке брюк, из которых выглядывают подштанники и серые семейники. Ремень на его тощих бедрах туго держит все три слоя вместе, но, приложив последние усилия, мне удается сдернуть первые два.
— У-ху-ху! — верещит довольный Пит, хлопая в ладоши и разглядывая тонюсенькие лапки Снейпа, выходящие из трусов-колокольчиков. Его друзья тоже ржут.
Оборачиваюсь на Рема: он, не глядя, выкидывает бычок в окно. Его удивленно выгнутые брови все ползут и ползут вверх, собирая складки на лбу. Не могу понять, одобряительно или нет.
— Что здесь происходит?!
В толкан врывается завуч — строгая высокая женщина в прямоугольных очках. Я имею ввиду, выше Люпина, настолько высокая. Старушка МакГони. Кто ей, блять, нажаловался? Кто это такой сердобольный решил заступиться за Нюнчика?
Естественно, нас, пойманных с поличным, ведут в кабинет директора. На выходе из туалетов все так же стоит Молли, озорная и наигранно-поникшая; она шутливо извиняется, что не подняла для нас шухер. Посылаю ей свою самую лучезарную улыбку, и она хихикает, прикрыв рот рукой с облупленным лаком на ногтях.
По дороге мы забираем вещи из шкафчиков, при этом Минни внимательно осматривает все содержимое на предмет запрещенных предметов. Не знаю, на что она надеялась. Какой лох будет хранить запрещенку в шкафчиках? Другое дело — сумки и ранцы, которые всегда перемещаются вместе с хозяевами и из которых всегда можно скинуть стафф. Что, неужели нам грозит дисциплинарное отстранение?
К моему неизумлению, кабинет Дамблдора пустует. Не директор, а черт знает что: чувак каждый день, каждый час находит себе более интересные занятия вне школы, считая «директорство» очередным хобби непервостепенной важности. Ставлю все карманные, что он сейчас сидит на какой-нибудь конференции, даже не думая о школьных прохвостах, учинивших маленькую расправу над соплеменником.
— Слушаю вас, мистер Блэк, — она садится в директорское кресло и складывает руки перед собой с очень серьезным видом, аж смех берет.
— А что я? — прыскаю в кулак.
Она бесится и выливает на нас гневную тираду. Минут двадцать распинается. Все эти «За тридцать лет никогда…», «Позор школы!» и «Загремите в детскую колонию, вот тогда…». Мокрый Снейп в это время жмется у входа, как бедный родственник, распространяя по комнате неприятные запахи. Я держу сумку за лямку двумя руками и разглядываю вензеля на потолке.
— Выкладывайте все вещи на стол, мистер Блэк. Мне надоел постоянный дым в туалетах.
Замечаю в глазах Рема и Пита панику. Как и у меня, у них дохуища разного добра, особенно у Пита: дома его постоянно шмонают, и он не может хранить сиги и спичечные коробки с каннабисной трухой в комнате, таскает все с собой, как черепаха, и перед возвращением прячет в тайник рядом с домом. У Рема получше — может, найдется пара пачек сигарет, немного хэша или нюхачки. У меня же… у меня полнейший пиздец. Утром я набрал товара на год вперед и к вечеру должен был расфасовать все старшакам, готовящимся к рождественскому балу. Пит, как всегда, подсказал крайне годную идею и подогнал поставщика; мой же вклад заключался в неиссякаемом денежном запасе, на который мы все и приобрели.
— Без проблем, — небрежно ей отвечаю и бахаю сумку на глянцевую столешницу.
Дальше идет импровизация чистейшей воды. Я не знаю, как мне выкручиваться, и действую по наитию. Кукловод надо мной иногда бывает очень полезным.
Со звонким вжиком расстегиваю бэг, но наклоняю его так, чтобы с**** не могла увидеть, что там внутри. Достаю по очереди учебники, тетради, ручки-карандаши. Когда учебное барахло кончается, я замедляюсь.
— Дальше, мистер Блэк, — сурово тарахтит училка.
С вежливой улыбкой достаю синюю ленту из трех гандонов.
— Безопасность прежде всего, мэм, — поясняю я и кладу поверх книг.
Она кривится, но ничего не говорит. Мне уже пятнадцать, как-никак, должна все понимать.
И тут я замечаю
его. Надо мной загорается лампочка гениальности, и я понимаю, зачем все же таскал это с собой, начиная с первого сентября.
Извлекаю из сумки молитвенник и гордо кладу рядом с презервативами. У МакГонагалл вытягивается лицо, она, видно, забыла английский язык. Я, бля, как знал, нахуй, что оно мне пригодится не только для гэгов. Эта книжонка с молитвами на любой случай — подарок моей бабульки, набожной, как и все Блэки. Я давно не хожу в церковь, чисто из принципа, и она ей хотела, быть может, на меня повлиять. Вдруг из своей темноты я решусь обратиться к Богу.
Спасибо, Господь, за то, что ввел в замешательство злобную старуху и избавил меня от проблем с законом. Тут не то, что отстранение — мне грозил реальный срок.
МакГонагалл поправляет сбившиеся очки и сухо чеканит:
— Дальше.
— Больше ничего, мэм, — снова улыбаюсь невиннейшим котенком, непричастным ни к каким издевательствам.
Она откашливается и опять поправляет очки, хотя с ними все в порядке.
— Тогда… тогда можете идти, мистер Блэк. Я позвоню вашим родителям. Мистер Люпин — вы следующий.
Пита и Рема отстранили на три дня за найденные сигареты (пришлось пожертвовать малым), и они еще целый год припоминали мое везение.
--------------------------------------------------------------------------
О Молли.
О, Молли. Молли, Молли, Молли Хорнби. Самая красивая старшеклассница школы, самая популярная старшеклассница школы. Почему? Может, дело в том, что она жгла волосы аммиаком, пытаясь их выбелить несмотря на отрастающие черные корни; может, в пробитом крыле носа. В ярком вызывающем макияже с черной рамкой губ. В миниюбке-поясе и высоких каблуках. В тонких сигаретах и приторных духах. Ни один учитель не мог найти на нее управы. Она была слишком крута для такой хуйни.
За Молли бегали все парни от мала до велика. Не только из моей школы. Я тоже пускал на нее слюни, а кто бы не пускал? Когда я пошел в девятый класс, она училась в выпускном. У нее была крутая подруга под стать, имя которой я не помню, и мишень для битья — ботанша в толстых очках, Миртл Уоррен . Вместо матери к директору ходила ее мега-заурядная старшая сестрица, белобрысая корова Оливия (тоже крашеная). Некоторые особо отбитые парни пускали слюни и на нее, из-за недосягаемости звезды-Молли.
Молли была наглухо отбитой: на спор могла лизнуть асфальт, нарисовать в подъезде пентаграмму, глотнуть колес вдвое больше нормы и откинуться спать на всю ночь, так что мы потом на панике пытались ее оживить. Однажды зимой, не сильно холодной, я не мог найти, где заночевать, и нашел ее под мостом с какими-то друганами, не с нашей школы. Они сидели у импровизированного очага, обложенного кирпичами, и жарили на ветках маршмеллоу. Мне разрешили остаться.
Она меняла партнеров, как перчатки, не задерживаясь ни с кем дольше двух недель. Именно с ней у меня случился первый перепихон. Мое богатство, статус и внешность, конечно, сыграли главнейшую роль, иначе бы она и не посмотрела на такую мелюзгу, как я. Мне невероятно везло: с кем бы она ни встречалась, с кем бы и сколько раз не трахалась, она неизменно возвращалась ко мне, своему «щеночку», верно ждущему подачки в виде жамканья титек.
История моего первого секса проста и в то же время невероятна. Стоял дивный майский полдень, почти что конец учебного года, я изнывал от скуки. На перемене Молли поймала меня и заключила в такие крепкие объятия, что я чуть не задохнулся. Отцепила своими коготками часть моих волос и проворковала на ушко, типа, пошли ко мне. Там сюрприз. На дворе семьдесят четвертый, естественно я жажду сюрпризов, еще и с таким похабным подтекстом. Палка у меня уже нормально стояла, и я даже лапал одноклассниц и при этом мог не кончать в ту же секунду. Мои шансы на успех были достаточно высоки.
Я думал, что ей меня не удивить, и пиздец как ошибся. По пути к ней домой к нам присоединились еще два челика — они, оказалось, искали четвертого. Моя потеря девственности обернулась групповухой, причем странной и неумелой. За раз Молли могло шпилить только двое — в рот и в вагину, и мы менялись… ну, как, «мы», я продержался около пяти минут и БЛАГО НА МНЕ БЫЛ ПРЕЗЕРВАТИВ, а потом просто смотрел со стороны, как завороженный. Порно наяву, среди бардака, сверкающих ног и задов. В без десяти три она посчитала деньги и нас выпроводила, даже чаем не угостила; я едва смог попасть в штанины, — скоро должен был вернуться ее отец, и если бы он застал в своей квартире трех пацанов, точно оторвал бы каждому голову.
Полагаю, в тот день я был больше не ебырем, а пиздовым охранником.
Наверное, из-за того, что в юности все мои половые партнеры были взрослее (та же Молли была старше на три года, если не больше), у меня сформировались странные предпочтения, которые повлияют на жизнь. Может, в эту же яму фетишизма можно кинуть родительские наказания, хотя эта теория мне совсем-совсем не нравится. Но я хотя бы копаюсь в себе и иногда пытаюсь найти первопричину всего случающегося со мною дерьма. А что насчет Вас?
В общем, летом Молли устроила целую ВЕЧЕРИНИЩУ в загородном доме своих родаков, куда созвала половину школы. Я был приглашен. Рем и Пит — нет, но я все равно их туда протащил. Если сказать, что там творились СНОГШИБАТЕЛЬНЫЕ ВЕЩИ, то это значит промолчать. Там даже Пит смог с кем-то потрахаться, хотя Рем так и остался не удел, как лишний хуй на съезде б****й. Я заслужил десять минут в родительской спальне с Молли за то, что прыгнул в бассейн прямо в одежде, бомбочкой. Волшебные десять минут.
После оргазма она угостила меня ЛСД, и я с радостью проглотил маленькое колесико. Кроме меня уже все его перепробовали, Рем описывал мне просто невероятные приходы, не стоящие с травой и рядом. Через некоторое время она за руку вывела меня из комнаты, как маленького, и мне казалось, что слова окружающих повторяются снова и снова, как эхо на дне каньона. Я дико и истерически засмеялся, происходящее мне казалось очень забавным и абсурдным. По потолку прыгали разные образы, воронки и пятна желтого, синего, красного. Я хотел сказать ей об этом, обратить ее внимание на эту красоту, но такие же цветные слова разбивались на губах и падали вниз дождем, не долетая до ее ушей. Когда я нашел Пита, уже не мог перестать смеяться, по спине бродил приятный холодок. Я что-то говорил ему, но моя речь была настолько членораздельной, что во время пауз продумывались целые абзацы мыслей.
Когда к нам подключился Рем, я уже говорил на языке дикарей, который никак не соотносился с тем, что я доносил. В итоге я так устал, что закрыл глаза и грохнулся на пол, растворяясь в музыке. Меня подхватили под руки (Рем и Пит, надеюсь это были они) и отволокли на жесткое кресло. Я лежал, вдыхая музыку, пробуя ее на вкус, определяя, какая она на ощупь. Это было прекраснее, чем минет от Молли, я как бы был частью Вселенной, летел на падающей звезде через Млечный Путь, сам как звезда, только в триллион раз ярче.
Со временем меня попустило, и я часами созерцал великолепие руки Рема на подлокотнике. В моих глазах были его мышцы, шрамы, поры, клетки. Его кровь сливалась с моей. Сколько бы я это ни вспоминал, до сих пор тащусь.
На выпускном Молли плакали все: учителя, потому что больше не придется с ней разбираться, а мы, школьники, потому что будем по ней скучать. Я специально взял на церемонию платок, потому что знал, что тоже расплачусь. Уходит Легенда. По секрету она рассказала мне, что уже устроилась работать в стрипушник и за год собирается накопить денег на учебу. Всегда мечтала учиться лингвистике.
Изредка мы пересекались — пару раз она звала меня к себе в гости, пару раз я случайно встречался с ней утром, после ее работы. Молли всегда улыбалась, она видела в будущем только хорошее. Какое бы говно с ней ни случалось, оно случалось «к лучшему».
По ее рассказам, на смене она познакомилась с одним влиятельным человеком. Ну, как, «влиятельным». Ничего этот ублюдок из себя не представлял. Выходец из Восточной Европы, «Кир’юша», как называла его Молли, или «Бледный», как называли все остальные. Он реально был белым, видимо, дневной свет ему был вообще не знаком. Учился в том же колледже, куда собиралась поступать Молли, осыпал ее подарками и задаривал «любовью» в ее извращенном понимании. Играл в попсовой муз-группе, не снимал с себя растянутый свитер и не расставался с сигаретой в зубах. Он мне никогда не нравился, сплошные понты.
С того момента, как она стала с ним якшаться, мы почти не виделись.
---------------------------------------------
Я возвращался все позже и позже, иногда вообще не возвращался — ночевал у Рема или Пита, или вообще ночь напролет тусовался в клубах и
улицах. Меня лишали карманных — я выбивал бабло у Регулуса, выпрашивал у любимой кузины Меды, тащил заначки из дома, менял драгоценности и всякое такое на вожделенно пахнущие фунтики, зарабатывал на улице всякими
разными способами. Меня закрывали на домашний арест — я принимал тюремные передачки вместе со школьной домашкой, которые Рем или Пит доставляли через одноклассников. Сбежать с Гриммо 12 мне тогда казалось невозможным.
/ Внизу страницы по росту нарисованы три человечка со злыми лицами и собака./
Когда, в далекие зеленые времена, мы с Ремом чуток поднаторели в гашишных делах и наконец-то начали ловить от него удовольствие, а не просто драть дымом горло, нас «приняли» в основной костяк компашки куряг. Да, с этого все и началось. Мы собирались вечерами у кого-нибудь дома (у кого сваливали родные) и под фильм с кассеты (если было откуда ее смотреть) сосали грязную трубку по кругу (а потом сосались в той же очередности, не зря же заблаговременно рассаживались в м-ж-м-ж порядке). Мне эти посиделки очень нравились, чего нельзя было сказать о самом курении. Душевно как-то. Рем немного раскрепощался, наружу вылезал его уэльский акцент, тщательно скрываемый в обычной жизни. Я же чувствовал себя просто сонливо: мысли делались аморфными, я не мог ухватиться ни за одну, оттого и слова друг с другом не вязались, обрекая меня на нечленораздельное мычание в ответ на большинство обращений и вопросов. Иногда включали музыку. Великодушный Диггори притаскивал пластинки каждый раз, но не всегда на хате был проигрыватель. Но если все же был, мы наслаждались визгами The Stooges и T.Rex. У Рема дома тоже были пластинки — скромнейшее наследство от матери, но он берег их как зеницу ока, не рискуя приносить на такие опасные мероприятия. И как в воду глядел: однажды залетным гостем к нам присоединился некто из десятков рыжих неразличимых Уизли и в порыве веселья разнес проигрыватель вместе с дорогущей пластинкой ограниченного издания. Такая драка потом была… Диггори даже отправили на исправительные работы.
В один вечер после сборника «Стоунов» хозяин домашней вечеринки поставил «Hunky Dory», и я впервые в жизни платонически влюбился в неописуемо прекрасного человека, напечатанного на коробке от пластинки. Звонкий и в то же время бархатистый голос, который я часто слышал по радио, лишился своей безликости. Я сидел и очень внимательно слушал, даже пропустил один косячный круг, чтобы подольше насладиться музыкой на более-менее трезвую голову. С каждой новой песней у меня все сильнее перехватывало дух, и на «Queen Bitch», заслышав отголоски «The Velvet Underground», я полностью отдался во власть Боуи.
Спустя года «Queen Bitch» так и осталась моей любимицей в этом альбоме, и даже «Changes» не смогла ее переплюнуть. Истошные вульгарные стоны, воспевающие «Королеву», «мастерицу ночных прогулок, сладких переговоров и заигрываний», я просто не мог оставить их без внимания. Несмотря на то, что речь шла о женщине (вроде?), мне казалось, что
Он говорит со мной напрямую, что у нас особая связь. Поет
обо мне. Поет для
меня. Ведь это же я, Королева-****.
Коллекция плакатов в моей комнате (обнаженных женщин, байков, Игги, Болана и Лу Рида) пополнилась парой снимков прелестного, огненного Зигги Стардаста и, конечно же, его Пауков с Марса.
Должен признать, что иногда, когда к нам подходили девчонки и Рем заводил неумелые попытки флирта, я его ревновал. Ох, о чем я думал? «Хм, ну это же не странно, что мальчик испытывает такие чувства к мальчику, мы же лучшие друзья! Не мог же я в него втюриться! Это слишком даже для меня. Просто ближе его у меня никого нет и, наверное, никогда не будет».
Разрешаю смеяться.
В общем, бывало так, что когда я смотрел на парня, то будто бы смотрел на девушку. В школе мы трое часто подглядывали в женские раздевалки, ну, я и Хвост с большим энтузиазмом, а Рем в основном стоял на стреме. Я возбуждался. В мужской раздевалке нет, они ведь кишели стремными потными подростками, но эта реклама мужского белья... Типа, я начинал думать, каково это, трахнуться с парнем, а потом резко становилось страшно и я вообще переставал думать. Это как бы и приятно, но и чертовски напрягает, думать о таком. Наверное, мне же хотелось больше нравится девушкам, чем парням, да и трахаться с ними круто. Какой я бред настрочил…
Ну, иногда мне хотелось, чтобы меня поцеловал парень. Не взрослый, и бесплатно. Чтобы он ко мне прикоснулся, и потом заснул рядом. А потом я испытывал адские угрызения совести, вины и отвращения. Я — женщина? Или это влияние этих жирных котов, богатиков? После дрочки на парня мне было так противно, что хотелось бежать на улицу, поговорить с первым встречным, да даже с Регом, лишь бы не было так паршиво. Я не понимал, что это. Это болезнь, или я нормальный, как все? Раз в год "эти" выходили на митинг, разодетые, с плакатами. Я не присоединялся, это было бы слишком стыдно, я не хотел заявлять об этом во всеуслышание! Это был бы почти как конец жизни.
Наверное, лучше забыть тебе, Сириус, про эти приколы — жизнь от них не легче. Но когда у меня была легкая жизнь?
Потом я вспоминал Боуи и становилось немного легче.
Он-то точно пялит мужиков, или сам в жопу пялится, это известный факт. Да вы сами на него посмотрите!
/ приложена цветная фотография Дэвида Боуи с живого выступления в образе Зигги Стардаста. На нем яркое обтягивающее боди, он без обуви. /
?? августа 1974 года
Сегодня мы с Ремом решаем основательно накуриться прям с самого утра. А кто запрещает-то? Каникулы, Ремов батек утопал на работу, вся квартира в нашем распоряжении. Подготовились мы отлично: днем ранее наведались к одному моему знакомому, промышляющему лучшей травой Лондона (по меркам школяров). Нормальные такие шишки у него всегда, не то, что труха с юго-восточного района, хотя некоторые и ей довольствуются. Как Хвост.
В общем, денек жаркий. Мы запланировали так: вначале прибраться, ибо потом точно будет не до этого, нихуево расслабиться, проветрить и свалить в закат на вечер к Красавчику, то бишь, к Диггори. Красавчик — тот самый сын маминой подруги, и на лицо мил, и в учебе хорош, и девки за ним повсюду таскаются, и улыбка во все тридцать два… Да только ни мама, ни ее подруга не знают, что он плотненько так торчит, а улыбка его от вечного чистого кайфа.
Я сую вонючую тряпку под кран и врубаю ледяную воду. На фоне душного пекла, преследующего англичан уже пару месяцев, эта струя кажется мне настоящим спасением. Подставляю под нее затылок, и вода смывает с волос пот, затекает под резинку пучка и скапливается там холодным озером.
Высунувшись из раковины, я откладываю тряпку, распускаю те три волосины, которые сейчас удается собрать в хвост (длины лицевых прядей пока не хватает) и отряхиваюсь, как собака, пуская брызги во все стороны. Может, так даже чище становится.
На кухне Люпинов всегда пахнет дешевыми сигаретами (консервная банка с плавающими окурками ютится на облупившемся деревянном подоконнике. Нам курить здесь не дозволяется, хотя Лайелл курит тут, как паровоз, ну что за несправедливость?) и кофейными лужицами. Не кофе, а именно лужицами — такой, знаете, запах, когда разлил малеха кофе на стол и вытер эту бурду через час мокрой тряпкой, вместе с хлебными крошками и прибежавшим на пир тараканом. Как-то так. Вокруг моей головы, как планеты вокруг Солнца, кружат жирные мухи. Смотрю на ряд пустых стеклянных банок из-под закусок, за ними прячется странный овощной натюрморт: по словам Рема, его автор — сама миссис Люпин, поэтому едких комментариев в его отношении я никогда не отпускаю.
Стол, раковина, дверца холодильника, разделочная доска — все покрыто мерзким, жирным, вековым налетом, и я содрогаюсь при мысли, как его придется отдирать. На бочину холодильника магнитом пришпилен билет на перформанс Зигги Стардаста. Мой, так сказать, подарок. Я кое-как упросил Рема сходить со мной на один из последних концертов тогда, в июне, и как в воду глядел: «Зигги» ж «помер». Я, когда узнал, чуть не вздернулся —
так его любил. Кстати, мне, счастливчику, удалось юркнуть в первые ряды (ценой потери в толпе Рема и тысячи синяков) и посмотреть на Его Величество с близкого расстояния. А когда он протянул руку толпе, я подпрыгнул и тронул его кончиком пальца, хотя, когда рассказал об этом Рему, он только фыркнул и сказал, что мне от счастья показалось.
Я не мыл руку два дня.
— Ты там застрял? Договорились же с прихожки начать! — недовольно зовет меня Рем.
Выхожу в «прихожку» — так они называли закуток жилой комнаты у входа, где стоял шкаф и громоздилась обувь. Рем уже орудует своей тряпкой, вытирает пыль. Его башка тоже мокрая, наверное, поддался искушению в ванной. Мокрые рыжеватые волосы иголками торчат во все стороны, как в будущем у Сида Вишеса. Капли стекают по шее под застиранную сероватую футболку. Черный пацифик на ней совсем уж поблек, а рукава он давным-давно отрезал, так что бахрома ниток «по-панковски» топорщится. Ну, и заебись он сделал, скажу я вам: так гораздо проще любоваться его потными бицухами в жилах и шрамах (природу последних он не любит обсуждать, говоря, что заработал их в драках и разного рода «приключениях»).
Водит он, значит, своей тряпкой по не заставленным хламом участкам полок, а я радую глаз перекатами его мышц, даже не думая начинать.
— Хуле застыл? В морду прописать? — огрызается он. Подтекст на поверхности. Не любит, когда я на него так откровенно пялюсь. Это для п*****в, говорит.
— Нахуй качался, раз смотреть нельзя? — парирую я, кажется, уже в сотый раз. А Люпину ведь до сих пор не надоедает поднимать эту тему.
— Качался, чтобы в морду прописывать. Любезно соглашусь продемонстрировать, — он рычит и злостно перекидывает тряпку на крышку шкафа, будто та тоже не так на него взглянула.
Я шутливо поднимаю руки в знаке капитуляции и делаю шаг назад.
— Какой же ты иногда вредный. Сейчас пыхнешь и еще хуже на мозги начнешь капать.
Рем молчит. Дуется. А кто, кто первый-то начал, а? Теперь я еще и виноват, оказывается. Обиженно шмыгаю носом и отворачиваюсь, начинаю картинно протирать стол, почесывая голой пяткой волосатую голень. Слышу, как он спрыгивает с табуретки. Секундой позже в откляченный тощий зад прилетает дружеский пинок. Рем снова не рассчитывает силу, и я лечу лицом вперед, прочесав подбородком столешницу и заломав пальцы.
— Ах ты, гандон! — перекатываюсь на спину и использую запрещенный прием: сучу ногами по воздуху, как велосипедист, осыпая его градом ударов. Как он еще не сломался под таким напором, лыжа.
— Остановись! Ха-ха!
Он ржет, держась за ребра, не то от смеха, не то прикрывая места боевых ранений. Останавливаюсь, как по приказу, и сажусь по-нормальному, свесив ноги вниз. Руками опираюсь между ними, лукаво улыбаюсь:
— И кто теперь из нас пе…?
Договорить не успеваю. Рем вздергивает нос и заносчиво смотрит на меня со своей подпотолочной верхотуры.
— А это был профилактический подсрачник, оно не в счет.
Мне невольно представляется, как он подходит ближе, растягивая мои бедра в стороны, но я отгоняю похабные мысли. Рем — друг. И
не п****, ага.
— В счет, в счет, — делаю максимально хитрое ебало, и он еще сильнее от этого бесится. — Просто признаться боишься.
— Давай уже побыстрее закончим, задолбал твой двусмысленный бубнеж, — он хмыкает, стараясь увильнуть и при этом не терять лицо, машет перед моим носом грязной тряпкой.
Мне не дано понять эту тупую гомофобскую точку зрения лондонских южан. Все в Англии — п****сы, как говорят шотландцы и ирландцы, так смысл строить из себя невесть что? Ну пососешься ты с мужиком, а не женщиной, писька у тебя от этого не отвалится, я ему об этом не раз талдычил. Но каким бы умным и начитанным Люпин ни был, понятие гейства было для него чуждым. «Надо по правильному», а что для него «правильно» для меня до сих пор загадка сложнее алгебры. На этот момент пока не пробовал всякие «голубые ласки», мне и внимания девиц хватало, даже слишком. Но ничто не вечно под луной… И мне бы хотелось, чтобы Рем относился к нетрадиционным вещам терпимее.
Наконец мы завершаем свои жалкие потуги, посеяв еще больше разрухи, чем прежде (пол уж точно стал каким-то более черным), разваливаемся на диване, где обычно спит мистер Люпин и крутим общий косяк. Рем в этом деле мастер.
Я так до сих пор и не научился не кашлять после затяжки. Пых! Рем кидает свою дешевую красную зажигалку в свой угол и затягивается. Красиво тлеет. Я вдыхаю медленно, выдыхаю еще медленнее, но все равно, блять, не удерживаюсь, и начинаю кашлять громче паровоза. Сдираю глотку в кровь около пяти минут, Рем заботливо подает мне водички. Я вначале отказываюсь, отмахиваясь и пытаясь что-то ему прокашлять, но потом соглашаюсь и нахуй ей давлюсь. Меня бьют по спине, от этого только хуже. Встаю с дивана, отхожу к окну и ныряю в форточку, надеясь отдышаться там.
Внизу двор рассекает
дамочка в шляпке, при ней тявкающая пуговица. Я кашляю, она недобро косится в мою сторону и ускоряет шаг. Подходящий момент, чтобы Рем снова дал мне по жопе, но мои расчёты оказываются провальными, и я «возвращаюсь» в комнату ни с чем.
Рем насвистывает какой-то мотивчик, а потом я начинаю напевать ту же мелодию, не вполне осознавая, что происходит. Примерно через пять минут (хотя, скорее, прошло меньше минуты, просто время теперь течет иначе) мы катимся со смеху, чуть животы не надрываем.
Мы рассказываем друг другу анекдоты и разные нелепицы, веселя друг друга и ускоряя действие накура. Ближе к четырем, когда мы перестаем залипать на все вокруг и уже разделяем речевой поток на отдельные слова, собираемся к Красавчику. Рем кривым походняком лезет за рюкзаком, где хранит свои припасы, в свой угол, меньше всего пострадавший от уборки. Заныкав все, кроме одной пачки сигарет и спичечного коробка с травкой в спальный мешок, он выпрямляется и ободряюще мне лыбится, прям как маньяк с газетной обложки.
— Погнали? — спрашивает он и навостряется к выходу.
— Может, переоденешься? — я неуверенно его останавливаю. Его футболка вся в черной пыли и вымокшая от пота, а шорты под яйцами стерлись до дыр.
— А, ну да. Было бы неплохо, — Рем будто просыпается и идет обратно в свой угол.
Я не понимаю, как в этом, казалось бы, маленьком полупустом пространстве вмещается столько всячины. Рем выцепляет между двумя книжными стопками свою парадную языкастую футболку с «The Rolling Stones», которую я подарил ему на прошлый день рождения, и стягивает с себя домашнюю майку. Боясь вновь начать конфликт на пустом месте, я отворачиваюсь и вглядываюсь в тикающие часы. Могу нарисовать их с закрытыми глазами — когда мы курим, постоянно на них втыкаю.
— Готоуо. Покурим?
Он переминается со шпалы на шпалу, будто вот-вот обоссытся. Видно, как невтерпеж ему свалить с хаты навстречу ночным приключениям. Чувствую себя хозяином неугомонной псины, рвущейся на прогулку. Хотя какой из меня хозяин? Сам не лучше, мы с Люпином только жопы друг другу не нюхаем при встрече, а так те еще кобели.
До Диггори ехать лет сто, не меньше — этот изнеженный барсук вырыл себе нору в центре элитных северных новостроек — так что доберемся мы часам к семи, основной костяк будет уже в сборе. Отлепляю затекшее тело от прогнутого дивана, скрипнув пружинами. Перед долгой дорогой и правда стоит покурить. Шмалью сегодня угощают за счет заведения, так что париться вообще не о чем.
— Покурим.
--------------------------------
Целых два года после нашего «выхода на сцену» мы болтались по грязным проулкам ночами напролет, постоянно меняя компании. В самом начале нашей скользкой дорожки, году в семьдесят четвертом или пятом, когда героин еще не был настолько распространен, а я приобрел свои первые джинсы в пошлую облипку и «казаки» на скошенном каблуке, то шатался в этом прикиде с дворовой сворой Рема. То хулиганье вечно промышляло воровством, и мне тогда это жутко не нравилось: попадись мы полиции, дома меня бы ждала настолько грандиозная порка, что я и не дожил бы до написания этих заметок (хотя розги оставляли на моей жопе не менее болезненные отметины и после моих утренних возвращений). Так что каким-то неведомым образом я склонил Рема (а переубеждать Рема у меня получалось КРАЙНЕ редко) переметнуться из компании любителей гашиша к таблеточникам. Как раз тогда они обретали почет, и Рем легко согласился отделиться от тех "неудачников". На лето он нашел подработку: продавал хавчик на футбольном стадионе, и заодно проводил нас бесплатно на игры. Я не фанат спорта, но досуг хотелось иногда разнообразить.
/ Следующий лист исходит волнами: на нем пытались рисовать акварельными красками. Получилось серо-дождливое месиво, поверх которого накарябан черной ручкой городской пейзаж /
За эфедрином и мандраксом ходили в один из крутейших клубов района, либо в аптеку при нем же. Там и затесались в очередную компашку. Через меня проходило много лиц, но особенно запомнились "Тандем ДД" (Дуглас и Диборн, умерли через несколько месяцев после нашего знакомства), что научили нас многим нарковским трюкам, в том числе снабдили нас поддельными документами, чтобы мы могли беспрепятственно попадать на настоящие дискотеки в центре.
Эти ребята наставляли нас чтить британскую медицину — главный источник жизни. Мы воровали колеса, воровали или покупали чужие рецепты, продавали, меняли, подделывали и копировали. Выкупали наркотики у нежильцов хосписа и реабилитационных центров, пенсионеров, родственников психованных и депрессующих домохозяек. Кодеин, диазепам, нитрозепам, фенобарбитал, петидин, пентазоцил и другие сложные слова, надеюсь, вам они ни о чем не говорят. На улицах полно наркотиков, которые легко получить в обмен на боль и отчаяние. И я получал.
В новой компании я был восходящей звездой: пленял своей улыбкой всей девчонок, «великими» познаниями о наркоте и денежной щедростью — парней, а умением ушивать штаны, которые постоянно болтались на тоненьких палках-наркошах, покорил всех. Вдоволь натанцовываясь в «100», «Roundhouse», «The Marquee» , наших новых точках сбора сбора, мы ходили в кино, где я перепробовал на вкус всех девушек нашей компании. Даже
занятых, и эти секретики мы с девчонками клялись унести с собой в могилы, иначе нас бы закопали живьем их ухажеры. Они говорили, какой я клевый и мудрый для своих лет, а сами лезли в мои карманы, пока я счастливо лопал лапшу с ушей. Они лезли целоваться, вгрызаясь в губы и шею, как в пончики.
В танцевальных клубах всегда было душно, тесно, и тебя можно легко обворовать — если ты не обворуешь первым. Ящики для хранения вещей взломать как нехрен делать, развести кого-то на бесплатный дозняк — еще проще. Закинувшись, я отдавался громкой музыке до тех пор, пока ноги не отказывали. Приятно находиться в центре внимания. Еще приятнее пехать потом пешком до дома, ведь на последний поезд я успевал редко. Благо, идти не так далеко, как, например, Рему с его югов (вот кто знал расписание метро, как таблицу умножения).
В тех местах подобные нам ребята чувствовали себя, как рыба в воде. Эдди Боунс и его сестра, будущие панки, вечно несли всякую околесицу, мудрый тандем "ДД", еще сто пятьсот самых разных людей со своими интересами, стилем и взглядами. Вместе с ними (потому что мы с Ремом были тем еще ссыклом и одни стремались) ходили на точки к вечноугрюмым, шаркающим дилерам. Бывало так, особенно если наглотаюсь всего вперемешку и шлифану коктейлем, я залипал на месте или отрубался, и Рем тащил меня к нему буквально на плечах. Заявляться на Гриммо он не рисковал. Еще скормят нас обоих псу моих родаков, Кричеру. Мы ютились на его спальнике, и во сне он бывало часто спихивал меня на пол, отчего я просыпался утром с затекшим телом.
Так моей новой семьей стала тусовка. Дружбой и любовью можно было передознуться. Уже все эти ужимки и поцелуи при встрече меня завораживали и кружили голову лучше любых веществ. Дома такого я никогда не получал, даже от Рега. Что уж говорить — отец и мать вели себя, как незнакомые друг другу люди (даю голову на отсечение, что они впервые увиделись только на свадьбе, «объединении двух знатных родов»). А вот в нашей компании никаких проблем будто не существовало, мы их никогда не обсуждали. Все оставляли всё дерьмо дома, говорили только о новой музыке и колесах, да об одежде бывало — редко, денег мало кому хватало на обновки, все ведь тратились сами знаете на что. Часто всплывала тема полицейских, которых мы ругали, на чем свет стоит. Эти властные псы вечно нам гадили — то облаву устроят, то схватят кого-нибудь из наших. С каждым днем красть и вандальничать становилось все труднее.
Насчет вандализма. Я сам прикола не понимал, но некоторые, включая Пита (он так и остался на траве), любили портить стены краской, разрисовывая их всякой хуетой. Петтигрю оказался тем еще художником, он вообще личность крайне творческая, на самом деле, я аж рот раскрыл от охеревания, увидев почти что живую гигантскую крысу на кирпичной кладке где-то недалеко от его дома. Может, мне так под ЛСД показалось, но, честно говоря, я до сих пор под впечатлением. Такой у нее был хвост голый, и лапки… Мне руки марать не хотелось — краска воняет, это раз, пачкается одежда, это два. Приходится стоять подолгу на промозглой сырой улице, еще горло заболит! А ведь можно это время спокойно прожигать на танцах, к тому же, граффитистов нередко ловили полицаи. Пита один раз пришлось встречать в участке.
/ скрепкой приложена цветная фотография натурально нарисовванной крысы на стене из рыжего кирпича, покрытой тэгами и объявлениями /
В общем, мы, зелёные малолетки, крутились вокруг старших на подпольных дискотеках, жрали валиум, кодеин, эфедрин и прочую аптечную шелуху, продаваемую в относительно свободном доступе (надави на жалось или соври, что забыл рецепт бабушки, а ей ебать как плохо, или выменяй этот самый рецепт у того, у кого он есть). Иногда перепадали мультики — кислота, которые, конечно же, мы смотрели за счёт моих бездонных карманных. Сам Рем был из очень бедной семьи: мать его давным-давно померла от чахотки, отец же зарабатывал гроши на мельчайшей из мелких госдолжностей. И пил как черт, хотя место в нормальной школе все же смог выбить. Понятно, почему Рем искал авторитета на стороне — в шумных подвалах с яркими огнями, среди толп таких же малолеток, но чуток постарше.
Все крутые чуваки со всего Лондона тусовались там, где и я. Мы вместе блевали в туалете от передоза транками; валились в коробки, забитые мусором, всевозможными емкостями из-под пива и кучами пустых блистеров. Ч***ые, белые, синие, паки, нарки, убитые в хлам хэшевцы с одинаковыми тупыми улыбками — так вот, всеми вместе и сбегали потом от легавых.
В какой-то момент я хорошенько так пристрастился к кислоте. Мультики были божественны, я редко напарывался в трипе на ужасы, в отличие от Рема и Белла, его приятеля-хиппаря (тот белобрысый хер был года на два нас старше, но до сих пор ограничивал себя травой и марками,
очень странный и мутный тип, но Люпину почему-то всегда импонировал. Так он даже пытался нас сдружить, однако ни Белл, ни я желания радостно лобызаться в десны не выказали). Да даже Дуглас, самый древний из нас, мне завидовал. Мои приходы были красивыми и яркими, значит мне открыты все дороги. Я начал глотать и лизать при каждом удобном случае, и с каждым таким днем мое отношение ко всему вокруг менялось все сильнее. Как-то раз я настолько осмелел (или обезумел), что затеялся поиграть с Кричером. Мне он тогда виделся милейшим глупеньким щеночком. А часов через шесть я бинтовал правую кисть, которую этот кобель нехило цапнул.
/ на полях изображен крокодил с разинутой пастью и собачьими ушами /
Моя жизнь казалась мне великолепной, и будущие месяцы я чувствовал себя круче всех. Со временем, когда родаки просекли, что я расхищаю их баблишко и ценности, и перекрыли к ним доступ, я перестал чураться грабежей торговых автоматов в подземных переходах и прочих подобных занятий. Как-то летом мы даже ворвались в подвал многоэтажки и натаскали оттуда множество всякого добра. Такие групповые набеги тоже стали для нас чем-то вроде рутины. Деньги нужны ведь не только на химикалии: нам просто жизненно-необходимы были билеты на концерты, реально, что за жизнь в колыбели британского рока без походов на концерты? Если на проход в клуб во внеконцертный день еще можно было как-то наскрести, там, насобирать милостыню, в крайнем случае вытащить пару фунтов из кармана, то в дни гастролей крупных шишек, типа Стоунов, ценники взлетали до небес.
/ Вклеены билеты, рядом с каждым мелким почерком написана заметка:
Mott The Hoople + Queen, 14.12.1973. Мой первый визит на Хаммерсмит, первый концерт Queen и первый раз, когда я услышал песню "All The Young Dudes"
Элтон Джон, 20.12.1974. Рождество, рождество. Какие тогда на нем были очки?
Lou Reed + String Driven Thing 25.03.1975. Тогда Лу играл мои любимые песни: I'm Waiting for the Man, Heroin, Berlin и Rock & Roll
Patti Smith, Stranglers 17.05.1976. Это было странно, столько панков...
Я проебал майский билет на Роллингов того года, продал за герыч /
В начале декабря того же года я под предводительством двух чертил — братьев Пруэттов, близких родственников всех шебутных Уизли — разбил окно торгового центра и проник в магазин. Стекло весело звенело, изрезая мои руки в кровь. Втроем пролезли через раму, ломанули какую-то кассу. Секунда — и мы уже бежали со всех ног, как африканские гепарды.
Из-под льда проступала вода — ночь была не очень холодной, и я вечно поскальзывался на своих косых каблуках. На углу караулил Рем, он схватил меня своей потной ладонью за руку и отбуксировал в безопасную точку, к какому-то памятнику, где эти длинноногие придурки уже делили добычу. Нам, мелким, ожидаемо, ничего не досталось: Гиду и Фабу на днях стукнуло восемнадцать, и они лишь посмеялись нам в лицо, театрально пригрозив пальцами.
Я в деньгах вообще не сильно нуждался, и не воспринял это как оскорбление. Но Рем сильно обиделся, и впредь всегда зажимал дозняк, если кто-то из них на кумарах ползал поблизости.
26 декабря 1974 года
Рождество удалось на славу.
Всю ночь мы напрягали ступни, бегая с одной вечеринки на другую, часто нам отказывали во входе из-за слишком большой наводненности искомых людьми. Холод вынуждал нас то и дело возвращаться на танцпол и смачиваться пивом и лагером, от которых постоянно ужасно хотелось ссать. В целом, тусовка отличная — травы, кислоты и выпивки больше, чем кислорода. Мир полнился красками, и даже трещина в окне казалась прекрасной. Жить прекрасно. Пиздец прекрасно, я едва справлялся с переполняющими меня эмоциями.
В итоге я, Рем и Пит продрыгались там почти до закрытия, у меня аж ноги подкашивались. В какой-то момент последний отвалился, и часам к четырем утра мы смогли дозвониться с таксофона до нашего одноклассника и счастливо узнать, что его родители не вернулись со своей взрослой рождественской алко-тусовки. Пообещав, что скоро вломимся в гости, пошли на охоту: во всей этой праздничной кутерьме мы так и не нарыли порядочных веселушек, а искать того, кто продаст такое
сейчас — что искать иглу в стоге сена. Смешно, но спустя несколько лет я бы нашел иглу в сене чуть ли не экстрасенсорно. Как бы то ни было, мы надыбали себе по одной таблетке ЛСД и погнали к Фенвику.
Похмелье притаилось в потемках моей блэковской души, или в потемках переулка, хер его разберет, но мне ясно одно: оно ждет, как изумительно терпеливый вышибала, ждет выхода из засады, дабы напасть на мою бедненькую черепушку. Я еще и без шапки — вечером вылил на волосы полтюбика геля, сотворив нечто ультрамодное, и боялся все испортить, так что мои уши скоро отмерзнут.
Светает. Через туман свет падает особенно красиво. В темных окнах мигают гирлянды и елочные фонарики, местами видны ультрафиолетовые лампы. Рождество, ебаный рот. Мы медленно идем, меся ногами грязный мокрый снег. Я ласково тереблю изорванную салфетку в кармане, в которую мне завернули колесико. В другом кармане слева от меня — такая же, ждет своего часа на квартире Фенвика.
— Слыш, Рем, — говорю я, как бы невзначай. — Этот ч***ый же не это,
того. Как мы ему объясним?
Стараюсь звучать почти безразлично, чтобы Ремус не сразу догадался о моих намерениях, а предложил сам. Так гораздо удобнее, чем предлагать в лоб.
— В туалете схаваем. Не думаю, что запалит, — он зачерпывает снег ботинком, который давно уже просит каши, и подбрасывает вперед. — И он Бенджи, а не ч***ый. Хоть при нем его так не назови, пожалуйста.
— Да лан, не кипятись.
Скриплю зубами от негодования и даю Рему шутливый подзатыльник. Точно не раскусит. Когда мы доходим до почти последнего поворота, я придумываю другой план.
— Смотри, как красиво снег падает, — неопределенно киваю куда-то вверх. — И фонари светят. Они как бабочки прямо, — мечтательно тяну слова, обращая внимание Ремуса в небо.
— Какие нахуй бабочки? Ты уже сожрал, что ли?.. — буркает Рем, не поддаваясь моим увещеваниям. Может, он почти что отличник, но творческое начало в нем и правда отсутствует. Давлю, так сказать, на слабое место.
— Я про снежинки, дурак. Нет в тебе ни воображения, ни рома-антики… — еще немного, и ловушка захлопнется. Делаю драматичную паузу.
— Я
знаю, к чему ты клонишь.
Мы поворачиваем на ужасно темную улицу, в бедный квартал.
— Вот видишь, какой ты умный, Рем! Смотри, мы уходим от тех красивых фонарей, больше ты такого не увидишь! И никогда не поймешь, о чем я тебе говорил.
Додавливаю на больное, словно на машинную педаль, как последняя гадина. Рем ненавидит недопонимание между нами и всеми силами старается его не допускать. Разница в нас всегда была очевидна, и я не только про материальный достаток: уверенность, манера поведения, умение налаживать контакты. Он психует, топнув ногой:
— Господи! Ладно! Но, учти, вся ответственность на тебе. Мне не до ссор, Бенджи — хороший парень.
— Чьи колеса, того и ответственность. Не бойся, полный приход вряд ли успеет догнать нас на улице.
Мы оглядываемся, как малые дети во время кражи конфет из буфета, и глотаем ЛСД. Делаем несколько шагов назад, подальше от деревьев, загораживающих обзор на небо и фонари. Ждать приходится минут тридцать, мы стоим как дураки: все-таки, не так давно начали употреблять, торкает небыстро.
Нас засовывает в шпротные банки, а банки кидает в канализационный люк. Далекий шум машин вдруг кажется оглушительным, будто тебя самого сейчас собьют ко всем чертям. Мелкие снежинки то увеличиваются до размеров летающих динозавров, то вовсе пропадают, оставляя вместо себя пугающие черные дыры. Одинокий оранжевый фонарь, приковавший к себе мои переставшие моргать и испытывающие режущую боль глаза, сияет как тысячью солнц, и грозится выжечь к чертям роговицу. Жар от него печет так, что я забываю о морозе и потихоньку начинаю обливаться потом.
— Охуеть у тебя бабочки, — шепчет Рем. Мне кажется это охренеть каким смешным, и я медленно поворачиваюсь к нему, неописуемо красивому. В этот раз мне везет, и под кислотой он не кажется уродом с лицом дохлой рыбы. Хочу его обнять, но ноги и руки будто каменеют, так же как и безумная улыбка на лице.
Разглядываю его до мельчайших подробностей, до каждой веснушки, каждого прыщика и поры. Синяки под глазами от недосыпа — а ведь он вместо сна по утрам читал книжки, находил же время в библиотеку шастать за этой дребеденью — контрастировали с молочной кожей, карих с голубыми вкраплениями радужек почти не видно за зрачками, отражающими золотой свет. Одна прядь волос челки выбилась из-под шапки, неуютно цепляя нос, и мне хочется ее заправить обратно. Хочется неимоверно, аж руки чешутся, и я тянусь к нему.
Рем, не смотря на меня, неожиданно шарахается. Меня немного отпускает, и я, как в замедленной съемке, но при этом тошнотворно быстро, разворачиваюсь на каблуках, делая в снегу воронку. Вдруг встречаюсь глазами со свиньей. Ну, на самом деле это человек, но харя у него такая страшная, что мне тоже не по себе.
— Сматываемся, — шепчу краем губ, но подсознательно кажется, что говорю слишком громко, и я немного беспокоюсь по этому поводу.
Спотыкаясь и цепляясь друг за друга, мы с горем пополам добредаем до дома Фенвика. Дверь в подъезд вышибли еще до нас, в серой стене зияет космическое пятно. Слышится, что оно передает мне в голову послание, дескать, еще шаг, и я вас сожру. Мне это вообще не нравится. Рем, вроде бы, перехватывает мои мысли, говорит напугано:
— Что за дьявольское место! — я молча киваю, как умалишенный, чуть башка не отваливается. Потом ему кажется, что его одного тут прет и терзают угрозами: — Иди один, я под колесом, Бенджи не оценит.
Я фыркаю и пячусь назад. Дурак он. Я же тоже под колесом.
Левая пятка натыкается то ли на бордюр, то ли на скамейку, и я бесконечно падаю спиной в пропасть. Пока мокрая задница мерзнет в сугробе, мне мерещится, что я до сих пор падаю. Зову Рема на помощь, и он, бледный, с розовыми пятнами на выдающихся скулах, возникает прямо передо мной, как луна в смешной полосатой шапке. И сам он полосатый, из-за шрамов. Смотрит на меня странным взглядом, будто я, бля… иногда как зыркнет, что… в общем, когда-нибудь я ему за это втащу в челюсть, даром что друг.
— Ебать-колотить, приятель, ничего не хочу сказать, но у тебя зрачки больше радужек, — у него какой-то трескучий голос, или мне так мерещится. Лезу ладонями под липкие от геля волосы, которые за ночь все растрепались, и тереблю уши. Звук вроде бы становится чище.
Рем галантно подает руку, чуть ли не книксен делает. Ехидно улыбаюсь и хватаю его. Рывок — и я уже, пусть и нетвердо, но на ногах. Кружится голова, меня тошнит.
— Может, нахуй Фенвика? — спрашиваю.
— Нахуй, — грустно соглашается Рем. Фенвик нас и на порог не пустит в таком состоянии.
Мы еще немного шарахаемся по городу и разбредаемся по домам.
-------------------------------------------------------------------
Ожидаемо, но через какое-то время таблетки нас брать перестали. Даже если мы жрали их до боли в желудках, запивали пивом и затягивались гашишем сверху. В перерывах я курил глубоко почитаемый подростками красный «Мальборо» пачками. Чертово привыкание.
И вот кто-то из наших прилетел к нам на закрытый концерт одной из тысяч лондонских никому неизвестных рок-групп и криком оповестил: «глядите, че принес, ребята!» Слово «героин» я и раньше слышал чаще, чем «привет», но вот и на нашей улице «праздник» — бомба замедленного действия разорвалась перед носом. Собственно, Вуда послали нахер — каждый мог похвастать левым примером, как героин ломает жизнь. Посмотрите на США! Ну а потом один за другим все стали садиться. В Англии героин почему-то поначалу больше курили, чем нюхали и кололи. Не разобрались с управлением. Но находились "умные" люди, которые просвящали на этот счет...
/ Всю следующую страницу занимает карандашный рисунок парня-гитариста /
Я до последнего тянул с этим делом, так как игловые мне казались стремными, вся их «романтика» меня не брала: ходят, как улитки, только слюни шлейфом не пускают. Компания начала разваливаться: новоиспеченные героинщики, высшая каста, смотрели на нас, глотарей, свысока. Детские наркотики, мол. В итоге с Ремом мы остались одни, ну, и Пит еще, и этот Белл, но он не в счет. Наш «глупый» страх отрезал нам путь к обществу. Вывод напрашивался сам. А ведь дороги назад уже не будет…
Ходили слухи, что подсаживаешься после первого укола. Но один раз, как говорится, не п***ас, и я решился разок попробовать. А потом еще пару раз. Кто вообще подсаживается с пары разов? Да и после десятого я совсем не чувствовал никакой зависимости, если бы не скука, вообще бы не употреблял.
Дело было так. На мое шестнадцатилетие мне «подарили» остатки от кокаиновой дороги, дельно посоветовав «для начала» втереть эту фейскую пыль в десна. Думаю, можно не говорить, что к дню рождения Рема, через четыре месяца, мы плотно и часто нюхали, а ещё через пару — стали колоться. Начали в честь моего побега, так сказать, закончили зау... Так, ладно, я забегаю сильно вперед.
А Пит Петтигрю, славный малый, жирел на своей траве, как на дрожжах. Он, бывало, подъедал за нами эфедрин, таскался с нами на таблеточные дискотеки. Но героин наотрез отказался пробовать. Слишком был малодушным, но, возможно, это и к лучшему. Помню, спрашиваю его, мол, что тебя так прет с этой травы? «Это природное счастье, чувак», — ответил он. — «Видишь тех уток в канале? Они ни о чем не парятся. Они счастливы, чувак. И я тоже».
А теперь об обстоятельствах моего прощания с родственничками.
В моей дурацкой семейке меня перестала уважать даже кузина Меда. Так как я постоянно пропадал неизвестно где, а возвращался лишь затем, чтоб поесть, поспать и запастить деньгами, плюсом ни в грош не ставил старших, за две недели до моего дня рождения мне закатили страшный скандал. Отобрали все нормальные тряпки, весь мало-мальский остаток наркоты «на черный день» (в основном мы закупались на раз, а излишки хранили у Рема — отец его никогда не шмонал), посадили на ДОМАШНИЙ АРЕСТ (похоже, они действительно надеялись вправить мне мозги, ха-ха). Естественно, меня неплохо отхлыстали.
Комната моя располагалась на четвертом этаже, и рядом с окном не имелось не то, что пожарной лестницы, а даже водосточной трубы. Я днями напролет листал комиксы, валялся на кровати и игнорировал приглашенного домашнего учителя. В школе я не появлялся с начала учебного года, хотя Рем все же захаживал в этот бесовник несколько раз в неделю, умник хренов. Таким образом мать забрала оттедова мои документы и обрадовала, что я теперь на индивидуальном обучении. Типа, так надежнее.
Я в принципе не понимал смысл старшей школы. Нет, как бы само поглощение знаний меня устраивало — я быстро схватывал информацию и сдавал все, не ударяя пальцем о палец. Но зачем ходить в школу пять раз в неделю и повторять там одно и то же? Это же сущая нелепица, я считаю. Тем более я уже прошел эту двухлетнюю хуергу для среднеебов и сдал экзамены на проходные баллы, зачем мне прозябать там до восемнадцати?
Еда появлялась утром и вечером, пресная и невкусная. Началось нечто наподобие ломки: я постоянно чесался, срал и воображал, как схожу за колесами и посмакую их на языке. Мне казалось, что в дверную щель постоянно подсматривают, хотя на самом деле там никого не было. От уныния и зацикленности на всякой херне у меня даже пропала эрекция: моим плакатным девочкам со стен это явно не понравилось. Я старался отвлечь себя мыслями о вселенски обожаемых мною байках, но это улучшало ситуацию не более, чем на пять минут, возвращая все на круги своя.
Я размышлял о том, кем все-таки стану в будущем. Я бы хотел стать моделью, манекенщиком. Мне нравилось ходить то как кошка, туда-сюда виляющая невидимым хвостом, то переть вперед танком, только бутсы щелкают. Если не получится с подиумом, можно попробовать стать дизайнером, шить-то я немного умею. Это приколько, создавать вещи прямо как в голове. Еще я бы хотел стать рокером, или стилистом рокеров, на худой конец.
В общем, я никем не стал.
Так вот, Регулус ежедневно подсовывал мне под дверь записки, пытаясь образумить. Я же развлекался тем, что строчил ему всякие гадости, подкрепляемые уродливыми рисунками. Конечно, я не Хвост, да и изображал в основном наш горящий дом. Но была от него, Рега, польза — представляете, моментально согласился сходить за сигаретами (отправлять его покупать вещи посерьёзнее я не отважился, такую шелупонь грех не поймать в подворотне и оставить без взбучки). Таким образом, пакуя вещи, двадцаткой сигарет за день я прокурил всю комнату, и когда утром приперся этот толстяк Слагхорн, предъявил ему сквозь сизый туман два пальца . Пока старикашка ахал и хватался за сердце, я рванул вперед, оттолкнул его с дороги и прыгнул на перила нашей кованой лестницы. Катиться с пакетом скудного скарба наперевес было ужасно неудобно, плюсом на площадку второго этажа с визгами, как ошпаренная, выскочила мать и дернула меня за шикарные длинные кудри (Марк Болан бы обзавидовался, зуб даю).
Я не растерялся и ударил ее локтем под ребро. Отец был на работе, так что последним препятствием оставалась Тварь, то есть Кричер, так как шокированный Регулус с глазками-пенсами тихой мумией откатился в уголок и ничего не предпринимал, а жаль, ведь с того момента
мы больше не виделись. Хотелось бы треснуть ему на прощание, чтоб помнил, с кем
не стоит связываться, какой путь выбирать не надо.
По моим рассчетам, пёсель должен был огрызнуться где-то в районе длинного коридора перед выходом. Мысли лихорадочно мешались: я понимал, разминуться с дьявольским отродьем, чьи налитые кровью глаза уже прожигали меня, не выйдет — места слишком мало. И вот, финишная прямая загорождена высокой тушей немецкого дога. План чуть не сорвался: я расхохотался, сложившись пополам, когда псина задела своей задницей нашу неустойчивую, отвратительную вешалку и попала под удар. Вешалка была что надо — толстая, тяжелая, словно великанская нога, она с восхитительным хрустом придавила его хребет. Не насмерть, конечно. Я бочком переступил мерзко лающий блин, накинул первую попавшуюся куртку (оказавшуюся Реговой, моя кожанка наверняка тем же вечером сгинула в помойке), всунул ступни в ботинки и был таков.
Холодный свежий воздух с силой ударил в лицо. Я, накопивший за эти дни кучу сил, бежал лесным волчарой, или даже парусником. Порывы ветра задували в полы распахнутой куртки, колючий мокрый снег больно бил по щекам. За истекший впустую период времени я просрал нахер весь календарный счет. Добравшись до ближайшей станции метро, весь запыхавшийся от непривычной нагрузки, я наконец застегнул обувь и выудил из мусорки газету, которую туда только что засунул достопочтенный седовласый господин. Половину первой полосы занимала фотка какого-то сдохшего иглового, мне незнакомого. Я долго искал дату, взгляд постоянно возвращался к лицу этого паренька. Им мог стать кто угодно из моих друзей. И станет когда-то, это факт.
Первое ноября, мой день рождения.
То есть, я уже почти совсем взрослый! Рем, наверное, с ума сходит — я пропал без объяснений больше чем на неделю, и было бы неудивительно, если он даже позвонил в какой-нибудь морг. Паникер. Ну ничего, через годок от его пугливости ничегошеньки не останется.
Я спускаюсь в подземку и проскакиваю через турникет, но мне не везет: в темном атриуме как раз началась облава на нарков и беспризорников. Не успеваю прорваться к поезду, как меня чуть не хватают. Вот это был бы номер — только сбежал, а мамашке звонят из участка, типа, «заберите сынулю», представляете?.. Но ничего, мои пятки сверкают в противоположную от того остолопа сторону, победоносным марафонщиком я вырываюсь на улицу и цепляюсь взглядом за спасительную соломинку: на перекрестке зеленого сигнала светофора (или меня?) ждет мотоцикл моей приятельницы — Марлен МакКиннон, фанатки футбола и журналов про механику. Если б не номерной знак и копна длинных желтых волос, торчащая из-под черного глянцевого шлема, и не признал бы.
Гаркаю «Марли!», что было мочи. Так орать могу только я, так что она неохотно рулит своего жеребца к тротуару и глушит мотор. Перебираясь на ту сторону улицы, естественно не по переходу, я почти провоцирую автомобильную аварию. Серый безликий водила высовывается из окошка и орет на меня, но я уже, кроме моей героини-Марли, ничего не вижу и не слышу. Идите все нахуй!
Поприветствовав ее, вкратце объясняю произошедшее. Мы обнимаемся, как старые приятели, однако на просьбу подкинуть до Рема она кривится — ехать очень далеко, в неблагополучный район, а ей, видите ли, очень срочно надо по делам. Да и дури у нее никогда не водится — все же почти всегда за рулем. В итоге меня угощают сигаретой, и мы договариваемся доехать до Хакни-роуд, а там я снова попытаю счастья в метро.
/ Между страницами лежит клочок бумаги, начало и конец утеряны /
…Я, как бы, реально уважаю Марли. Она мне как старшая сестра, которой у меня никогда не было. И в мыслях не было ей присунуть, никогда. Ровесница Пруэттов, мега-взрослая, со своим мотоциклом… Марлз как бы познала все прелести и пакости нашей жизни. А еще у нее был свой мотоцикл. Ой, я уже про это писал. Ну, в общем, за покатушки на нем я готов продать душу. Она еще и работала в магазе, связанном с байками, и друзья у нее были байкеры, и вообще, она была в той теме, как рыба в воде. Не без хуйни, конечно, иногда Марл несла ебанутую хрень, типа, «трава это зло бу-бу-бу», и бойфренды у нее были как на подбор мудаки. Не ценила себя. Но всегда могла дать дельный совет, и потом еще помогала мне бросить наркотики. Неудачно, правда, но она правда старалась…
/ Вставлена половинка фотографии, на которой Марлен МакКиннон приобнимает неизвестного человека. На ее лице широкая улыбка, нос сморщен. Небрежная укладка ниспадает на плечи. /
Байк рассекет лондонские улочки, как угорелый, но я совсем не боюсь. Напротив, верчу башкой по сторонам и свешиваюсь через Марлино плечо, чудом с шеи не срывает. От косухи наездницы пахнет сыростью и уличной копотью, как, впрочем, все в Лондоне, будто она уже слилась с городом в единое целое. А еще мятой, отдаленно, и это странновато.
Рем на момент первого ноября семьдесят пятого живет в покосившемся от старости многоквартирном доме на два этажа. Желтом, с облупившейся штукатуркой и сто раз переклеенными оконными трещинами, с чугунными решетками, на бедняковый манер копирующими стать и грацию собратьев центральных боро. Квартира его отца располагается на втором этаже, а берлога нашего придурковатого знакомого, Ксено — на первом. Я встречал его, только когда захаживал к Люпинам. Ксено — альбинос с длиннющими, вечно грязными волосами (уверен, рассадником вшей), в которых при желании он мог полностью спрятаться, маскируясь под сугроб, постоянно восседал на своем насесте, то есть подоконнике, втыкал на двор и курил косячок.
Сегодня косячка при нем нет. День богат на чудеса, однако. Подхожу к решеткам, он вылупляется на меня, будто впервые видит, и тянется через прутья длинными узловатыми пальцами. Кажется, в нем что-то помощнее марихуаны.
— При-ивет, С-с-сириус… — он тянет «с», как гадюка, и меня передергивает.
Вежливо здороваюсь. Ксено молчит и загадочно моргает, хлопая белыми ресницами. Его васильковые радужки дрожат влево-вправо, как у многих альбиносов. Белки не красные, но зрачки слегка увеличены. Не знаю, на что не похоже.
— Ты под чем? — спрашиваю я, мало ли, поканючу и мне тоже перепадет. Руки уже трясутся от нетерпения, липкая слюна заполняет рот, такой же консистенции пот прошибает спину. Хотя свою роль здесь все же играет остаточный адреналин. Не каждый день сбегаешь из-под Блэковского надзора.
— Попробуй, узнаешь… — туманно тянет Ксено.
Мне очень холодно, снег забивается в мокрые волосы, и от этого они еще мощнее завиваются. Я в нетерпении протягиваю ему руку, ладонью вверх, но Ксено не предпринимает никаких телодвижений. Все сидит, как пыльная фарфоровая кукла в серванте среди своих обожаемых кактусов, и пялит на меня. Знаете, у него реально какая-то нездоровая любовь к этим ебучим кактусам, не удивлюсь, если он спит с ними в обнимку.
— Ну? — я злобно рыкаю и переминаюсь с ноги на ногу. — Давай.
Ксено тихо хихикает колокольчиком и прижимается лицом к решетке так, что розовый рот попадает прямо в центр погнутого треугольника. Высовывает бледный, с лимонным пятном в центре, язык, показывает остатки от маленькой белой таблетки. Меня одолевают сомнения:
1. Я не знаю, что за поеботу он только что всосал, где ее достал, и как сильно она меня сейчас сшибет.
2. Можно и потерпеть, не сдохну ведь, добраться до второго этажа и спросить Рема, однако вероятность наличия у него хоть чего-нибудь меньше десяти процентов.
3. Пусть я уже целовался с г******и за деньги, касаться языка Ксено своим мне не прельщает.
Два против слабого одного. Когда заканчиваю думать, наши кончики носов уже соприкасаются, а мой рот инстинктивно приоткрывается. В последний миг я отстраняюсь и смущенно отказываюсь. Где-то в глубине квартиры орет несчастная голодная кошка. Цокаю языком от такой несправедливости к животному и повторно качаю головой, мало ли, Ксено на слух не разобрал.
— Мое дело предложить, — Ксено откидывается спиной на стену и смотрит в потолок, поглаживая ближайшего колючего дружка. Диалог окончен.
Поднимаясь по лестнице, я опираюсь о стену, чтобы сберечь силы. В придачу к испарине и судорогам, в животе предательски урчит. Ел я вчера вечером. А, может, это новый приступ водяного поноса, кто его знает.
Стучу в дверь, и та податливо открывается, словно только меня и ждала. Внутри немного теплее и пахнет яичницей. Как загипнотизированный, прохожу мимо спящего, фонящегего перегаром мистера Люпина на кухню, прямо так, в обуви и куртке. Все равно пол не чище земли. Скажите спасибо, что подошвы о тряпку вытер. Здесь очень тихо: телека у них нет, радио молчит, и только в конце хатки заманчиво шкворчит масло.
— Привет, — я останавливаюсь в прямоугольной арке между кухней и жилой комнатой. Рем стоит спиной и жарит себе завтрак, слева на его остатки волос (за это время он успел где-то постричься под четверть дюйма, как гребанный вояка или нацик, да только сунь к ним он свой Уэльский шнобель, без него б и остался, придурок. Нацики — говнюки, я все сказал.) из замызганного окошка падает косой солнечный свет, окрашивая их в приятный медный оттенок.
Я наивно верю, что он резко обернется, уронит сковородку и накинется на меня с кулаками. Ну, или что-то в таком роде, может даже обнимет или даст пятюню. Но тот и не шелохнулся, продолжает пытать жратву лопаткой, коротко буркнув:
— С днем рождения.
— Сердечно благодарю, дружище, — жизнерадостно скалюсь ему в затылок, не теряя надежд на теплый прием. Жарить яйца ведь так сложно, ему нельзя отвлекаться! Я могу и подождать.
Он молчит, будто заранее договорился с Ксено дергать мне нервы.
— И даже не спросишь, как мне удалось сбежать? — Рем соизволяет обернуться и одарить меня скептическим взглядом. Отмечаю фиолетовые мешки под его глазами. Опять всю ночь читал. Когда-нибудь я выкину этого Лавкрафта к чертовой матери. — Думаешь, я по подворотням скитался все это время?
— А где? — с суровым простодушием спрашивает он.
Меня это «а где?» возмущает до глубины души. Где?
Где, блять, понимаете?
Я, стараясь не будить дрыхнущее позади лихо, истерично повышаю тон с шепота до полушепота:
— Где?! Да меня мать под арест засадила, я только сегодня вырваться умудрился!
— Да мне похуй, кто там тебе засаживал! Я две недели глаз не смыкал, искал тебя по всем городским толчкам! — его акцент усиливается, это забавно.
Мне приятны его слова, я этого не отрицаю, но такое рвение немного пугает. На крайняк мог же Регулуса в школе выловить, узнать. К чему такие меры?
Мы еще немного сремся, как старые супруги, и я, разумеется, выхожу из этого говна победителем. Рем удрученно пополамит яичницу и раскидывает на две тарелки. Уплетаю содержимое своей за обе щеки, пока он медленно ковыряет куском хлеба желток, и задаю закономерный вопрос:
— Есть, чем закинуться? Завтрак, конечно, отличный подарок, но я бы не отказался от…
Рем вздыхает и подкатывает глаза, накалывает на вилку большой подгоревший кусок яйца и запихивает в рот целиком. Его саркастичная речь становится невнятной, а впалые скулы округляются.
— Еще бы. Для тебя, родимого, берег.
Доев, он забирает тарелки и складирует их в раковине, но воду не включает — бесшумно и изящно идет в комнату, ровно переступая бутылки-ловушки, как граф Дракула, прямо в угол, к своему спальнику. Засовывает в него руку, глубоко, до самого конца, и вытаскивает нечто невидимое моему глазу. Когда он возвращается, я вижу одну несчастную таблетушку.
— Валиум, — весомое объяснение.
Я испускаю скорбный стон и покорно кормлюсь с его руки. Она теплая и шершавая, приятная, не то что Ксено с его мерзким языком. Хочется вновь вспылить, обругать его всеми матами землян, ибо какого ебаного дьявола он оставил мне, бывшему узнику Гриммо,
ОДНУ, МАТЬ ЕГО ТРУПЕШНУЮ, ГРЕБАНУЮ. ТАБЛЕТКУ. ЕБУЧЕГО.
ВАЛИУМА?!! Но до боли прикусываю язык и глотаю все ругательства. Я понимаю, почему он так сделал. Какие вопросы могут быть к торчку? Тем более, к торчку на нервах. Хотя бы валиум. Его критически мало, хоть дрожь уменьшается.
Вдруг к животу подступает вторая волна спазмов, и я отхожу в сральник опорожниться. В туалет Люпинов я предпочитаю заходить как можно реже. Здесь всегда пахнет канализацией и сыростью, а еще бегают страшные сороконожки. Одна такая шкерится у моей ноги, и процесс облегчения идет еще легче.
Полощу руки в раковине с желтыми подтеками и выхожу. Рем так и стоит в проходе.
— Так ты теперь бродяжка? И что будешь делать?
Спрашивает, козлина конопатая. Я-то хотел перекантоваться у него, своего лучшего друга. Думал, сам предложит, а теперь уж навязываться как-то вообще некруто. Черт, я как-то слишком переоценил нашу дружбу. Неловко.
— Не знаю, может подвернется какой-нибудь вариантик. Придется пока побродяжничать.
Напускаю на себя максимально жалкий и побитый вид, но так, чтобы Рем не понял, что я играю. Он молчит, и я слышу скрип его мозгов. Возможно, к утру получится втиснуться сюда же на «поспать», а там как-нибудь присяду на уши. Чувствую себя мерзко, но что поделать: хочешь жить — умей вертеться.
Предлагаю покурить на лестнице и получаю согласие. Но уже на месте хлопаю себя по всем карманам — и ничего. В карманах Регулусовой куртки валяется пара пенсов (вспоминаются его глаза) и апельсиновый леденец. В моих джинсах — пустая пачка «Мальборо», прощальный презент от брата. Наверняка достал ее в честь моего шестнадцатилетия. Жаль только, что я поздно это понял.
Рем идет за рюкзаком, я жду у входа. Мы оба понимаем, что поход за сигаретами подразумевает полный выпад из реальности, возвращаться мы уже не будем — не каждый день выпадает возможность отпраздновать шестнадцать! Я чуть не захлебываюсь от предвкушения неистового кутежа.
Вперед, вперед, вперед!
Радость обламывает Ксено. Кто бы сомневался. Прям рубит по моим загребущим до колес ручкам. Мы выползаем во двор, и я на всех парах хочу бежать-бежать-бежать к ближайшему ларьку, но демон внимательности дергает Рема посмотреть назад.
— Постой, Сириус!
Я раздраженно торможу каблуками по грязи, забрызгивая штанины. Злобно оборачиваюсь, и мое сердце замирает: Ксено как сидел, так и сидит на своем подоконнике, вот только его белые, отдающие синевой пальцы как-то шибко слабо висят на решетках, шея не держит голову, и та впечатывается лбом в прутья. Самое главное в этом кошмарном портрете — стеклянные глаза и стекающая изо рта грязная пена, будто приятель наглотался стирального порошка.
Рем стоит, как вкопанный, пялится на будущего мертвеца. Во мне нарастает раздражение. Надо что-то делать, а то он так до ночи истуканом тут простоит.
— Давай я сбегаю до будки, скорую вызову, — лучше так, чем никак. Ждать таксиста времени нет, а бригада сама его заберет. Нда, не повезло Лавгуду, до конца жизни будет рассчитываться, с учетом страховки. — Проверь дверь их, вдруг открыто. И скажи адрес. Рем! — он оборачивается, как во сне. — ПРИЕМ!
Он медленно называет адрес и на негнущихся ногах возвращается в подъезд. Я же метаюсь к автобусной остановке и пихаю похожую на жабу наглую тетку, которая чуть не пролезла впред меня. Зажимаю дверь и впихиваю в щель монетку. Тетка стучит по окну и квакает. Если бы на ней вместо розового был зеленый, я бы точно решил, что сошел с ума без кислоты, и мой разум сам дорисовывает красочную реальность. Поговорив, кладу трубку, выхожу, сшибив ее дверью, показываю на прощание неприличный жест и бегу обратно.
— Там открыто, — сообщает мне Рем.
— Ну и отлично. Валим.
Немного препираемся с ним, стоит ли ждать бригаду. Я привожу два железных аргумента: наше присутствие здесь вообще не к месту, так как мы для Ксено никто и звать нас никак, к тому же за вызов могут содрать бабла неприличнее, чем вся моя ругань за все шестнадцать лет. Он только кивает раз, как сконфуженный лох, и широко шагает прочь. В разгорающихся сумерках зажигается первая звезда, и мы мчим на втором этаже автобуса в бар. Сигареты по пути приложатся.
Огни ослепляют. Мы вываливаемся на Оксфордской площади и берем курс на восток.
Кэша у меня ноль, смехотворная наличка Рема спущена на проезд, и поэтому нам крупно везет, когда в третьем по счету пабе, или вернее б сказать — пыльном хромовом гадюшнике, мы встречаем косяк от нашей компании: мелкая Эмма Вэнс, Хвост, Аббот «Хлыст», часто по ошибке откликающийся на «Хвост», и Эд Боунс со своей сестрой. Братаемся, нас с Ремом угощают сидром, кто-то левый сует в лицо вино, мы полируемся и им. Слышу, как Хлыст орет «А у Блэка день рождения вообще-то!», и в ту же секунду мне впихивают в руку серебряную фольгу. Разворачиваю, на автомате глотаю соленые колеса. Остальные на дары скупятся: после сегодняшней облавы мало у кого осталось про запас, себе бы хватило. В ближайшую неделю с этим будет туго, многих наших дилеров повязали. Ебаные полицаи!
Сзади начинают хором петь «С днем рождения!».
Когда мы через час выползаем из бара, я вижу только расплывчатую неоновую вывеску. Будь сегодня обычный день, я бы так не ужрался — не на что бы было. Люблю подарки. Откуда-то берется сигарета незнакомой мне марки, перед глазами пыхает зажигалка, чуть не опалив мне брови, и я тыкаюсь в огонь кончиком. От холода у меня колотун, и зажатая в зубах сигарета тоже дрожит. Я очень боюсь ее выронить и жую фильтр, параллельно кутаясь в маловатую мне куртку.
Вокруг полно разодетых в рвань подростков с безумными прическами. Они кричат «Конец Британии!» и что-то еще про апокалипсис. Пиздец. Не хочу умирать от апокалипсиса. Мы улюлюкаем им, идем на свет и вскоре заваливаемся на какой-то танцпол. Рулю прямо к местному разливателю и продолжаю синячить, благо там тоже находятся приятели: Нейт Белл сидит на барном стуле и потягивает коктейль из высокого стакана, говоря что-то своему спутнику, суровому мужику, явно не из местных краев. Бар ломится обилием дорогих напитков, но «коктейльной утонченности» с их зонтиками и лимонными дольками здесь и в помине здесь, только рисуются. Люди стекаются сюда по одной-единственной причине. Впрочем, вечер только начался, и пока не так заметно, что трещание и музыка — лишь удобный предлог для синячества.
— Здорово, — подсаживаюсь третьим и пока ничего не заказываю.
— Привет, Сириус, — белокурый нервно мне машет и хихикает ломким голосом. Он под коксом, кажется. Удивительно, как это он решился вылезти из своей теплички. — Нашелся?
Я вообще не выкупаю, о чем он. Есть одна подозрительная догадка, что это Рем ему рассказал о моей пропаже, но она совсем уж тупая. Решаю ответить вопросом на вопрос:
— Не представишь? — киваю на человека позади него, выгнув брови.
Чувак оказывается Виктором из Восточной Европы, и при мне не роняет ни слова. Наверное, очень плохо говорит по-английски. Еще у него был с собой первоклассный порошок «прямиком с NNN, не разбодяженный», но, к сожалению, все уже
в них.
— Прости, Сириус, — вздыхает Белл. — У тебя, слышал, сегодня днюха, да?
— Ага, — вяло тяну я. Здесь мне ловить нечего. Пойлом не угостят, равно как и таблетками.
Стекаю со стула, но Белл кладет мне на плечо руку.
— Постой, — я стою и стараюсь не подкатывать глаза, так как слышу это уже
второй раз за день, а
первый ничем хорошим не кончился. — Там осталось малеха, могу отдать, в десна хоть вотрешь. С днем рождения, да.
О чем ведется речь я понимаю сразу. Поворачиваюсь к нему всем корпусом и выжидаю, пока он шарится по карманам. Забираю у него комок фольги, сжимаю в кулаке, словно от силы сжатия зависит моя жизнь, и протискиваюсь сквозь толпу в туалет.
Надо сказать, в последний месяц кислота и гашиш уже меня не волочили, и мое отношение к кокаину и героину несколько изменилось. По крайней мере, все те барьеры между мной и теми сверхъестественными игловыми уже не казались столь прочными. Тем более нормального дозняка я так и не получил, и эти остатки порошка — единственный выход. В общем, уговаривать себя долго не пришлось.
Я запираюсь в кабинке и непослушными руками разворачиваю бумажку с тончайшим слоем беловатого налета. Вазюкаю по нему грязным пальцем, которым трогал телефон, газету из мусорки, турникет в метро, очко на хате Люпинов и много другой дряни, и втираю это в свои девственные десна. Их слегка подпекает, но мне на это наплевать. Вкус горьковатый, я облизываюсь.
Накатывает невесомость, конечности становятся тяжелыми и одновременно легкими. Все утреннее дерьмо выветривается из головы. Никаких Блэков — теперь я Бродяга! Это первое ноября семьдесят пятого.
Потом меня зарубает. Выпадаю из кабинки, хватаюсь за раковину и смотрю на свое не сильно приятное отражение в зеркале. Каков красавец, встречает свои шестнадцать. Если б не брендовые шмотки и серые миндалевидные глаза, себя бы не узнал. Охуеть!
Походняк кайфовый. Я возвращаюсь к своим и без труда вклиниваюсь в разговор. Меня просят рассказать о побеге, и я рассказываю, хотя нифига не догоняю, о чем все же говорю, и загоняюсь. Кажется, я говорю намного дольше, чем на самом деле шли те события, но никак не могу заткнуться — слова сами из меня прут.
На фоне уже который раз Леннон тянет свое полузаунывное «all you need is love»: диджей додумался включить медляк для парочек. Я все пизжу и пизжу, и тут происходит нечто из ряда вон выходящее: мелкая Эмма вдруг притягивает меня к себе за воротник и с чавком впивается в губы. Я не рыпаюсь, но внутри несказанно охуеваю. Мы с ней трахались однажды, год назад, но после этого у нас ничего не было. Может, внешность у меня ничего себе, но с того дня с ее стороны никаких порывов не было, да и вообще, она вроде бы встречается с Эдом, а Эд…
— Nowhere you can be that isn't where you're meant to be…
Начинается вялая пьяная разборка, обмен тычками. Первым бил точно не я. Покалечить друг друга мы не можем — накрыло всех. Мне смешно от сочетания смысла песни и потасовки, и я ненадолго теряюсь.
Удар прилетает прямо в лицо, вместе со звездочками.
— Аll you need is love!
В следующую секунду мне дают под дых, и я падаю в чьи-то ноги. Мне давят каблуками волосы.
— Аll you need is love!
Когда я поднимаюсь с колен, вижу, что джемпер мой разорван от горла до пупка, и прямо на голую грудь льется кровь. Трогаю лицо — льется из носа. Я хватаю (пытаюсь) Боунса за короткие пансковские синие колючки и хочу звездануть головой о стену или стул, но руки вообще не подчиняются законам гравитации. Меня цапают за шкирку и вытаскивают с площадки в коридор.
Корни волос дико болят. Я жалуюсь об этом неизвестному спасителю, привалившись спиной к ледяной стене и трогая не своими пальцами затылок и левый висок.
Глаза перестают вращаться во все стороны, устаканивая фокусировку. Передо мной снова Рем. И откуда вообще взялось это неприятное «снова»? Я вообще-то ему теперь обязан — вытащил меня из мордобоевского эпицентра. Ему тоже досталось: губа рассечена, ссадина на скуле, под глазом завтра точно вылезет фонарь. Открываю рот «спасибо» сказать, и…
— Love is all you need, love is all you need…
Он отчего-то делается очень близко, прям совсем перед моим несчастным разбитым носом.
— Love is all you need, love is all you need…
Леннон тянет свою шарманку. Соленая кровь заливается мне в рот, и сквозь нее я чувствую на себе чужое горячее дыхание.
— Love is all you need, love is all you need…
Я давлюсь ей, кровью, задыхаюсь и проскальзываю под рукой Рема обратно в зал. Музыка опять становится веселой и динамичной, я без труда теряюсь в толпе. Сердце бешено колотится, даже ребра с одной стороны заныли. В тот момент я вообще не высек, что к чему, и теперь меня тупо распирает тревога. Это потом уже, на трезвую голову, я понял, куда он клонил, а пока ищу, у кого можно перекантоваться ночью.
Белл сидит на том же месте, жует соломинку и всасывает в себя жижу тающего льда на дне стакана. Его угрюмого спутника уже нет. К счастью, долго уговаривать его не приходится, правда ехать надо будет к его девушке в дикие ебеня, плюс выдвенется часам к двенадцати, когда общественный транспорт заглохнет. И еще Нейт ставит мне условие, типа, спать будешь в прихожке на кушетке. А я что? Рад и такому раскладу, все же не на улице и вдали от непонятного Рема. А от стонов и шлепков за стенкой можно абстрагироваться.
Остаток вечера я околачиваюсь туда-сюда, избегая встречи с Ремом. Не знал, что сказать ему, а делать вид, что ничего не заметил, не проканает. Да вот только я не знал, что Рем свалил отсюда сразу после того недоразумения.
Ближе к закрытию ко мне подтаскивают малюсенький магазинный тортик с тремя свечками. Масляный крем отвратителен, коржи безвкусные и сухие, но Хвосту очень нравится. Мы едим его прям руками — я, Хвост, подобревший Эд и Амелия. Кажется, Боунс уже и забыл, как меня отпиздил.
Метро закрыто, и мы с Нейтом ловим попутки, в каждой машине рискуя своими задницами. День рождения почти что лучший в моей жизни (но на самом деле мало чем отличается от любых других наших торчковских праздненств).
Девушка Нейта не особо мне рада, но пустить на порог переночевать соглашается. Даже дает какую-то хуйню для носа и ватку. Я сердечно рассыпаюсь в благодарностях, попутно снимая порванный джемпер с джинсами, и заваливаюсь спать. Надо будет разжиться новыми одежками, так и околеть можно...
Наутро, надевая носки и кроссовки, слышу, до чего же от них пасет. Остается только молиться, что никто, кроме меня, не учуял этого смрада.
--------------------------------
С Ремом оказалось все просто. Мы оба прикинулись, что ничего не помним. Память от алкашки отшибло, а мне еще и от кокосовой подачки. Но оставаться жить у него мне все же было стремно. Да, признаюсь честно, я на него дрочил раньше. Кто в своем уме не дрочил на друзей, ответьте? Ну-ну. Но это не значит, что мои гейские шуточки были взаправду. Ну, так мне думалось в состоянии аффекта. А что там думал Рем мне на себе проверять не особо хотелось.
Мы пересеклись с ним на следующих после моего дня рождения выходных, и он сразу насел на меня: «Что, и ты туда же, да?!» Белл, молодец, все уже про меня растрещал. «Это все дурное влияние Боуи,» — сетовал Рем. Это он про свои гомо-замашки? — «Ставлю пятерик, он скоро откинется от своего кокса. И ты туда же!» Его не волновало, что Болин и Хьюз из его Deep Purple торчали еще хуже. Короче, мне удалось вывернуться и сменить тему.
Таким образом, Рем и я возвратились к прежнему режиму. Почти. Каждый из нас давал себе отчет о произошедшем и держался несколько отстраненнее. Меньше касаний, меньше дурацких шуток. Может, это и есть взросление?
/ У нижнего края листа в разных углах нарисованы отвернутые друг от друга палочные человечки /
Лондон, такой яркий и веселый для меня-школьника, оказался тем еще паршивым местом для меня-бездомного. Гнилое место. Вечный праздник быстро превратился в вечное страдание. Если прошлые года походили на альбомы про Зигги и Аладдина , в конце семдесят пятого я попал прямиком в Dimond Dogs. «Антуража» добавляли непрекращающиеся дожди, снег и туманы. Я оказался по ту сторону баррикады между высшим и низшим классами общества, и смотрел на первых с нескрываемой ненавистью. На обычных людей, у которых был теплый дом, любимая работа и семья; в эти минуты я как никогда понимал Рема. Но потом вспоминал, что добровольно пошел на бродяжничество, выбрав свободу от социальных оков.
Это были очень странные времена. Я останавливался ночевать в разных местах. У друзей: Пруэттов, Молли, Марлен и других взрослых, подрываясь с первыми лучами солнца, тихонечко прибираясь в знак благодарности и выметаясь восвояси. Нельзя надоедать. Делай вид, что все под контролем, и все действительно будет под контролем. Проще всего оставаться на общих тусах, засыпая в клубке из потных тел и просыпаясь от того, что тебя кто-то трогает. Пару раз оставался с бомжами в ночлежках. Сектанты предлагали заехать в их кооператив в обмен на молитвы. Сквоты, их сотни во всему городу. Тогда было достаточно просто залезть на чердак или в подвал, но, повторюсь, зимой там слишком холодно, слишком людно, а еще крыса могла погрызть тебе лицо, пока спишь. Новый день, новое место. Не хотелось быть пойманным. Даже друзья не знали, где я.
Лишь один раз, будучи в полном отчаянии, избитый лысыми, на коленях я умолял Меду меня приютить, но уже на следующий день она меня, подлатанного бездельника и наркомана, прогнала. От нее я узнал, что родаки меня искать не собираются. Позор рода, типа. Для них я умер, если вообще когда-то рождался.
Вот так. Зря бегал, получается.
По официальной же версии, для комиссии по делам несовершеннолетних, я преспокойно жил у Тонксов. Вальбурга наверняка втюхала им кучу зелени, чтоб они в это поверили. Андромеда же с маленьким ребенком на плечах и видеть меня не хотела.
«Они надеются, что ты сдохнешь в канаве» — холодно сказала она и закрыла перед моим носом дверь.
И зря. Из меня прекрасная сиделка. Вернее, из Рема: мы, бывало, заходили к Меде в гости, и в Доре он просто души не чаял. Если бы Тонксы разрешили мне остаться, их мелкая бы попала в сказку наяву. Я не про вещества, вы что, я же не совсем изверг.
В целом, в нечердачных сквотах было неплохо. Пустующие дома, некоторые из них были прекрасными образцами старины, страдавшими от запущенности. Там можно было пожить, по крайней мере недолго, не переживая за выселение и штрафы — не существовало соответствующих законов. Полностью бесплатно, но ужасно многолюдно. Каждый день новые лица, постоянный шум, споры противоположных мировоззрений. С другой стороны я получил именно то, чего хотел. Свободы.
Несмотря на разность взглядов, многое нас, бездомную молодежь, объединяло. Мы не преданы карьере, дому и вложениям, мы живем ради дружбы, любви и музыки, мы оборванцы — ненавистники интеллигенции, экономической верхушки и политиканов. Британия падет! Апокалипсис грядет, в 197? году...
Едой подкармливали друзья, иной раз приходилось воровать, как сорока, или рыться в мусорках за продуктовыми лавками. Тихонько, издалека я наблюдал за косяками анархистов (все же стеснялся прибиться к ним), за местами их кормежек, а потом подкрадывался и хватал остатки. Иногда, в моменты абсолютной потери страха от безнадеги, я обчищал карманы и покупал настоящей еды, а потом с любовной страстью пожирал ее, сидя на чьем-нибудь крыльце. Хотя по большей части заработок шел от "ручного труда".
Погода не радовала. Мой пакет с вещами был не то чтобы большим, тем более он не был богат теплой верхней одеждой. Риджент-стрит, торжественная с фасада, на изнанке представляла собой обшарпанный пейзаж с редким желтым освещением, грудами коробок и припаркованными авто. В один день с утра до позднего вечера моросил дождь, и я, беспрестанно чихая, побирался по задам бутиков, выискивая выброшенные шмотки с браком. Количество слоев на мне увеличивалось пропорционально с ухудшением внешнего вида. Зато тепло. В конце концов я добрался до Хеддон-стрит, к меховому ателье «K. West». Бросьте, нет, я не нашел в мусорке шубу. Конечно, мне бы хотелось этого, я буквально шел и грезил об этом. Но мне все же немного свезло: ко дну опустошенного мусорного контейнера прилип полушубок из грязного искуственного меха. Он вонял рыбными консервами, и у него не хватало застежек. Длина доходила до середины туловища. Зато тепло.
На следующий день я постирал его кусковым мылом в канале (бедные мои руки, они были такими красными, по коже пошли трещины), а потом посушил в каком-то подвале на отопительной трубе. Штука эта долго сохла, но теперь по крайней мере мне было чем укрыться. На себе я ее почти не носил: друзья подняли на смех, увидев этот кошмар, сшитый будто бы из шкур бездомных кошек.
«Бродяга, найди уже работу, сними угол. Это стоит фунта четыре в неделю!» — говорили они, понятия не имея, как сложно найти гребаную работу. Типа, по их мнению, я просто так скитался, по собственной прихоти.
Сириус-анархист! Да, конечно! В середине семидесятых и взрослый хуй не сразу находил постоянный заработок, с этими кризисами, эмигрантами, сокращениями... Да, была восстановлена полная рабочая неделя, началась всякая помощь для малоимущих. Но бля, да мои друзья столько отказов в своей жизни никогда не слышали, как я тогда, готов поспорить. Просто замкнутый круг: я ведь даже не мог официально заявить о положении безработного, чтобы получить пособие и приглашение на собеседование, ведь мне не было восемнадцати, и я "жил у Тонксов".
«Ну
я же работаю», — пожимал плечами Рем. А ничего, что тебя, дорогой мой, по знакомству туда завинтили? Я буду рад присоединиться, да вот только мест у вас уже нет, и тебя, похоже, тоже скоро попрут!
Черт, пусть нас уже захватит СССР. Бомба, я жду, разъеби чертову Землю.
По итогу меня классно выручил Питер. Он всегда ходил с нами, куда бы мы ни шли. Со мной. Он снабжал меня пропитанием и разрешал зайти помыться, когда никого не было дома. «Блин, Сириус, это не дело. Тебе нужно быстрее куда-то заехать, так и пневмонию можно заработать». На более-менее трезвую голову информировал об облавах — крысиные уши знали все о ситуации на сцене, они выведывали информацию о новых диллерах, точках, трендах. И вот тогда, в трудный час, Пит опять проявил себя с хорошей стороны.
В его многочисленной родословной был один полоумный двоюродный дед. Лет восемьдесят с хуем, не ходячий, глухой, со съехавшим после войны чердаком. Питер смог допиздеться и представить меня с выгодной стороны. Таким образом Бродяге поступило деловое предложение: въехать к старичку в его двушку в обмен на уход и заботу. Райские условия. Просили только не слишком наматывать счета, не воровать лекарства и не хавать его еду. Не так уж плохо. Даже очень, блять, хорошо: таким образом я и, с переменной появляемостью, Рем, кантовались в Брокли, рядом с железной дорогой, целых полгода. Приходилось, правда, за этим дедом ухаживать иногда, но шизик же не будет жаловаться на редкие чистки уток или питание раз в день. Быть может, без нашей "заботы" он прожил бы на годок-другой дольше. Питер оповещал меня о близящихся визитах родственников, чтобы я успел навести чистоту и образ примерного, благодарного (тут без двуличия) паренька, вставшего на верный путь.
/ Вставлена фотография безлюдной захламленной комнаты /
Нельзя спорить, что между ростом количества употребляющих и ухудшением их условий жизни есть прямая связь. Я до нового семьдесят шестого года почти не нюхал, перебивался горстями таблеток. У деда их было навалом, но не все мне подходили. Героин считался «некрутым», наркотиком для неудачников. Кокаин стоил по моим уже нищенским меркам дороговато, и я по-тихому мешал его с «черным» в спидболл, боясь подсесть по-настоящему (но, наверное, от такой гремучей смеси я подсел только быстрее). Хотя называть меня заядлым наркошей настоящий наркоша точно не стал бы. Обсмеял только б. Мои денежные запасы к тому времени стремительно иссякали, и я перебивался мелкими кражами и дрочкой г*****м. Рему не была присуща холеность и инфантильность, взращиваемая во мне с детства, и он подрабатывал резчиком деревянных деталей на заводе, обучаясь ремеслу при нем же. Школу тоже бросил: у мистера Люпина кончились последние сбережения.
/ На полях изображен чернильный рисунок странной кривой ложки с закрашеной серединкой /
Каждый, кто садится на систему, дает себе определенную клятву «не употреблять чаще n-ного количества времени». Правда, среди моих знакомых не было ни одного, кто бы ее сдержал. Так и я обманывал сам себя и радовался новообретенной свободе. Рем иногда прилипал к ушам, но я мгновенно вскипал и уходил, поэтому вскоре он отказался от идеи спасти мою увязающую в болоте зависимости душонку.
В те времена героин не был на пике рынка. Шлейф 1960-х тянул за собой нормализацию упортребления каннабиса и психоделиков. Экватор десятилетия привнес изменения: помните, живой скелет Дэвид Боуи и его наркоманские песенки, меняющие направление моды на наркотики. Сколько ни спорь, он был лидером молодежной культуры, и хоть многие до последнего держались за остатки шестидесятых, за рок-н-ролл и блестки. Но параллельно с ними зрело героиновое ядро, и, как грибы после дождя, тут и там появлялись новоиспеченые героинщики. Типа, все же и так пьют опиоидосодержащие таблетки, какая разница? Приход чище и быстрее. Чаще всего они были друзьями детей реальных героиновых наркоманов (и сами дети, но их было не так уж много), которые постепенно распространяли это дерьмо. Я окончательно перестал посещать сквоты, чтобы не подвергать себя соблазну.
В клубах я подмечал ровесников и младших, пытающихся прибиться к настоящим наркам. Одна дорожка, и я по щелчку пальцев начал выделять их среди других, будто этих страждущих недоумков подсвечивали снизу фонариком. Их фальшивая копирка со взрослых вызывала у меня неприязнь. Возможно, я сам себе казался таким же, но тогда запихивал это чувство глубоко в задницу, пряча от самого себя. С каждым днем чувство посасывания под ложечкой усиливалось, и тревога, что я делаю что-то не так, тоже. «Вроде все идет по плану, Сириус. Но почему тогда мне так сложно сказать нет именно этому разу? Почему я не могу его оттянуть? Ну, сейчас подходящая атмосфера/мы сейчас с друганами/потом не будет. Что плохого-то? Все идет по плану, Сириус».
Забей.
19 декабря 1975 года
Ирландцы поутихли, и наш страх подорваться тоже . Вечерком мы выбрались втроем с Питом и Ремом в тихий паб, просто посидеть-поболтать. Никаких лишних лиц.
— Так а что вы расстались-то? — вопрошает Хвост, потягивая пивко. Речь о последней из моих подружек.
— Это что, джаз? — я утрированно прислушиваюсь к сменившейся музыке. — Ничего себе.
— Да скажи, интересно, — настаивает Пит.
Рем молчаливо смотрит в окно и барабанит пальцами в ритме свинга. Это самый обыкновеннейший из обыкновенных пабов, где рождественские декорации провисят до марта.
— Ну, у нас было мало общего, — я подкатываю глаза и откидываюсь на спинку стула. Рем еле заметно ухмыляется. Ебаный черт, что ты там улыбаешься себе под нос?! — Она обожает Леннона и раз в неделю зависает с кислотой.
— Я тоже его люблю и зависаю. Я же с тобой дружу.
— Не в этом дело, дружище, — тихо бормочет Люпин.
— А ты лучше всех знаешь, в чем, — огрызаюсь я и отодвигаю едва початый стакан. — Все, не могу эту дрянь пить. Блевать охота.
Раздраженно встаю и бросаю на стол плату за все три стакана — опрометчиво, но красиво. Питер недовольничает и пытается выпить как можно больше перед уходом. Здорово, через десять минут пойдем ссать.
На улице неожиданно сухо. Мы неспеша пересекаем Сохо с севера на юг, огибая шумные компании. Этот вечер только для нас троих. Питер осматривает верхушки зданий, комментируя, что и где бы нарисовал. Особое внимание достается бывшей репетиционной базе Битлов. Я и Рем в основном молчим, изредка вставляя по два слова. Меня все еще мутит. С тех пор, как я начал баловаться порошками, алкоголь стал хуже некуда.
— На день рождения надо побольше всякого дерьма достать, — говорит Пит. — Бродяга, можешь договориться с Эдом, чтобы мы праздновали в их дыре? Я бы предпочел Гидо-Фабский флэт, но сам знаешь...
Двойной передоз, оба в больничке.
— Я договорюсь, — мягко хлопаю его по плечу. — Тебе в подарок подогнать травки или реально чего-нибудь стоящего?
— Договориться с Эдом будет достаточно. Спасибо. Спасибо, реально... Это очень важно.
Фух, хорошо, что он это сказал. Еще на подарок тратиться!
Мы обсуждаем уцелевшие дилерские точки в разных районах, потом жалуемся на побочные эффекты перегруза. Словив одного знакомого, берем немного кодеина — мне и Рему —, и также только четвертушку грамма (чертова метрическая система, математика преследует меня даже вне школы) кокаина. Четвертушки мне пока хватает на два-три раза.
— Носу пизда, — говорю я, ныкая порошок в карман и заглатывая таблетки. Языку тоже пизда. — Рем, у шебя яшык жив еще?
Он набирает слюну и красочно отхаривает полукровавое месиво. Ебаные язвы.
— Эй, эй, вы тут не кровавьте! — спохватывается Пит и ускоряет шаг, крайне подозрительно оглядываясь по сторонам. — Полиции не хватало...
Мы смеемся и продолжаем променад. Если до этого посередине шел Пит, то теперь там я, но не по собственной прихоти: Рем втеснил меня, чтобы идти рядом. Я делаю вид, что так и надо. Кто главный, тот и в центре. Уже и забылся этот дебильный период отторжения. Кто не совершает ошибок?..
В голове ебаная каша с какими-то острыми углами. В крайние дни я миксовал слишком много таблеток с кокаином.
— Так как, ты говоришь, вы с Мэри расстались? — ехидно переспрашивает Рем, когда мы доходим до последней подворотни в квартале.
Не успеваю вскипеть, как Пит дергает меня за рукав:
— Пацаны, подождите, я схожу тут быстро...
Мы взрываемся неприличными звуками, и тема как-то сама собой меняется.
-----------------------------
На новогодние праздники работа в конец пропала: все домашние п******ты отдыхают со своими семьями. Мне едва хватало на еду и проезд, так что я решил немного сдвинуть график употребления. «Да раз плюнуть!» — думал я, и это было почти что святой истиной. Физически я не заметил никаких изменений, но бытовые проблемы вдруг навалились со всех сторон. Найти пожрать что-то более-менее пригодное в пищу, ухаживать за дедом, поддерживать квартиру в хоть каком-то приличном виде и не допускать размножения тараканов (На самом деле это было невыполнимой задачей, ****и лезли со всех щелей. Ночью я слышал, как они шуршат, бегают в своих ходах под обоями, и не мог уснуть.), регулярно выходить проветриваться в свет, и перед этим обязательно намарафетиться.
Из-за того, что квартира принадлежала чете Петтигрю, ко мне частенько заглядывал Питер, мы мило болтали и сплетничали о последн
их нарковских новостях. Я подхватил у него одну фишку. Хвост тащился от хард-рока и металла, достаточно нового к тому времени жанра. К своим пятнадцати с половиной он отрастил нефиговые пшеничные патлы, да настолько прямые, что моим бараньим кудрям такое и не снилось. Вдобавок к шевелюре он подводил глаза жирным черным карандашом, который, как он рассказал по секрету, спиздил у сестры. Я слезно попросил достать мне такой же, но Пит же не волшебник. Потому, придя в гости в следующий раз, он протянул мне заточенную половинку от своего. Настоящий друг.
Плюс один в список бесконечных дел. Взрослость убивает. Нет, от тяжести бытия я реально был готов спрыгнуть с моста, но потом оно отпускало, и я снова шел веселиться. С черными глазами, блестящими от эфедрина, я выглядел еще круче. Еще и сиги тушил об пятку или язык, настоящий бэд-бой.
/ угол листа выделен под рисунок черным грифельным карандашом приуменьшено худого Питера Петтигрю с гримом в стиле группы KISS и высунутым языком/
/ приложена фотография Сириуса Блэка и Питера Петтигрю с метал-гримом, фон темный, можно различить книжный шкаф и перевернутый ножками вверх стул на столе. На обоих праздничные колпаки, с обратной стороны фотографии подпись расплывшимися чернилами: «с днем рождения!» /
Я уже говорил, что в короткий период отказа «физически я не заметил никаких изменений». Так-то оно так, но только эта хрень обратилась против меня же злой шуткой. Я уверился, что так будет и дальше. «Брошу, когда захочу.
Так брось. А я не хочу». Этот шаблон можно услышать почти от любого человека, даже от простого куряги. А что до наркоманов, в него наивно верит каждый первый.
Вы можете осуждать, сколько влезет.
О, он сам в это вляпался! Он знал, что делает! Он мог бросить, но не стал... Вы можете разочаровываться, думая, что ваш знакомый или друг завязал, и увидев, как он пускается по новому кругу. Это не так-то просто сделать, понятно? Ты вроде бросаешь, физически, но воспоминания из головы не выбросишь. Это нельзя забыть, прошлый опыт. И чем больше времени проходит, тем слаще и прекраснее кажутся
времена употребления. Легче. Беззаботнее. Атмосфернее. Тебе не хватает ритуала. Все дерьмо выветривается из башки, когда она занята поиском ширева.
Как бы скудно я не питался и как бы не растягивал стафф, средств не хватало. Пришлось здорово напрячь жопу на подработках. Вам, наверное, интересно, как я докатился до панели. Мне тоже. Наконец-то мы дошли до этой главы.
Когда я искал работу, мою кандидатуру одобрили дважды. Мойщик на кухне и сборщик мусора. Нет идеальнее кандидата на работу, чем шестнадцатилетний торчащий бездомный лоб, которым можно вертеть, как хочешь, ебать, куда хочешь, а он и слова против не скажет от безысходности. Платили за это чуть меньше, чем нихуя. «Самозанятость» была намного выгоднее, и так маленькая подработка превратилась в подработку чуть побольше. Деньги каждый день – и каждый день их уже нет.
Я не сильно чурался шл***ей работы: все же дальше рук и поцелуев пока не заходило, я все контролировал. Свыкнуться с грязью залов и улиц не составило труда, вонь мочи и хлорки впиталась в меня, как материнское молоко. Ш***и, съемщики, беженцы, полицаи, алкаши — я вписался в их семью, как родной. Платили мне больше, чем другим работягам, к тому же и я мог ставить свои условия: моя смазливая внешность вкупе с длинным причесоном пользовалась популярностью. Ибо, хоть за хату я и не платил, на еду и дозняк наскрести надо позарез. Что касалось одежды, ее можно украсть или одолжить (навечно), да и блошиные рынки никто не отменял. Моя шуба все еще была со мной. Куртка Рега маленькая и неудобная, так что валялась в закромах и почти не надевалась. Не знаю, почему я ее все еще не обменял.
/ Следующая страница заполнена отпечатками поцелуев прямо поверх чернил /
В беззаботные тринадцать я любил при параде приходить на какую-нибудь станцию, понервировать местных давалок. Парни и девушки голодными, агрессивными взглядами пожирали меня, почти чистого, такого юного и свежего, будто я одним мановением руки отобью у них всю клиентуру. Но мне на похотливых свиней тогда было кристально похуй. Те, что подходили с предложением потрахаться, разочарованно убирались после моего неверящего смеха. Точных представлений, что же это такое — «сниматься» — у меня тогда не было.
Потом, когда приперло — обрубили поток карманных, я начал выходить сам. Ходишь себе, перемигиваешься. Меня лапали и обнимали, иногда было по-французски, и деньги в кармане. Пару раз мне признавались в любви безумно одинокие личности, передавая записочки, боже, как же смешно это звучит! Как бы, на что они рассчитывали? Что я уйду к ним и буду ответно любить до скончания веков? Бедный, несчастный мальчик, сбившийся с пути, срочно разыскивает того, кто его пожалеет и приголубит! Может, мне и мог бы когда-нибудь подвернуться приличный тип, но я никогда не смог бы слезть ради него. Ни ради него, ни ради кого-либо другого в принципе. Это захлопнувшийся медвежий капкан.
В общем, как и наркота, самопродажничество максимально незаметно входило в жизненные реалии. Я приходил днем, уходил часа через два, этого хватало. На улице я завел приятелей, бывалых, заочно они знакомили меня с клиентами. Типа, этот — нормальный, а вон тот — вообще осел, и держаться от него лучше подальше. Им, моим приятелям, приходилось хуже, чем мне. За пеленой в глазах ясно читались отчаяние, ужас и отвращение, пока губы мило складывались в улыбочку. Перед уходом они, мои приятели, от души вмазывались, так что взгляды становились застывшими, безучастными и мертвыми. Ни нахмуриться, ни улыбнуться. Они сгорали, как метеориты. Это так несправедливо, учитывая, сколько нам тогда было. Самому мелкому едва исполнилось двенадцать, он сбежал из детского приюта. Я всем сердцем презирал съемщиков, бессердечных извращенцев, подонков и мелкописечников, видящих вместо нас куски мяса. Мясо, вместо людей, погрязших в бедности и недугах. Приходилось садиться в автомобили со стиснутыми зубами, чтоб не наговорить лишнего или, хуже, блевануть. Без четырех колес минимум идти на это я не мог.
Хорошо помню свой первый раз. Еще до кокаина, где-то в середине моей «кислотной эры», я тогда в восьмом классе учился. Меня давно лишили карманных, я был на мели. Никто не хотел идти со мной стрелять бабло на бульвары, тащить наличку автоматов или делиться стаффом (тем более делиться стаффом). Кумарило с каждым часом хуже и хуже. Рем куда-то подевался, сгинул в ярких пятнах танцпола. Приближалась паника.
Плана никакого не было. Я имею ввиду, плана, в смысле, типа, алгоритма. Тупо вышел к дороге у клуба, вдруг удастся надавить случайному простофиле на жалость. Шатко я шагал по узкому тротуару, не замечая, как за мной двигается какая-то серая тачка и моргает фарами, пока та не въехала в область бокового зрения. На самом деле, ожидаемая ситуация, но в тот момент я не срастил. У клубов же всегда ошивается пригоршня попрошаек: кому на вход не хватает, кому на дозу… Человек за рулем показался мне смутно знакомым, хотя, наверное, мне любой тип в моем состоянии показался бы знакомым. Он опустил стекло, перегнулся через пассажирское сидение и спросил не желаю ли я подзаработать двадцатку. Я желал, еще как желал. Ебать, двадцатка! Так желал ее, что залез в машину даже не уточнив, чего ему надо.
Жопой я, конечно, знал
чего. Все оказалось не так страшно. Может, вид у меня был, как у испуганного кролика, и поэтому на меня не стали давить, согласившись на дрочку за сумму отсоса. Руки мои совершенно не гнулись, я двигал правой вверх-вниз, словно шарнирная кукла, глядя в окно. Знаете, как когда медсестры кровь берут, ну, у неигловых. Закончив, от страха и неопытности я вытер сперму об джинсы (вытираться об обивку сидений точно рисково для жизни), схватил трясущейся рукой драгоценные бумажки и выскочил на воздух бурым, перезревшим помидором.
Так и было.
Ладно, вернемся в семьдесят пятый. Чем я занимался? Все просто: туалеты центральных станций метро. Там полно извращенцев. Ты на подсознании чуешь, кто из шеренги у писсуаров хочет, чтобы ему вздрочнули. Не знаю, просто интуиция. Ты подходишь, делаешь вид, что собираешься поссать, а сам ползешь рукой по бедру жертвы, или он своей по твоему, ну, туда-сюда, и сперма утекает в слив, а в сапоге хрустит десять-пятнадцать. Лучше всего, если попадается бизнесмен. Они такое обожают, это маленькое нарушение правил, шалости с молоденькими мальчиками. Жиртресты в костюмах могли даже потолкаться ради уединения со мной в кабинке (какая разница, если я подергаю обоим...). Худшие — приезжие. Платят мало, наебывают, еще и не говорят по-английски.
Естественно, Рем ничего об этом не знал.
/ Половина страницы яростно зачиркана каракулями, среди которых виднеются вопросительные знаки /
Меня постоянно тошнило от колес, горького порошка, изжоги, самого себя и всего мира. Я не мог примириться с собственной ограниченностью и ограничениями самой жизни. Мне уже было невдомек, нахуя я сбежал, когда мог перетерпеть и начать все по новой, или вообще завязать с наркотой, войти в другой мир. Еще тошнотворнее были мысли о том, что другого мира вообще не существует: если мне плохо что здесь, что на Гриммо. Никакой свободы нигде. Все отвратительно.
Дом, улица, дом, дед, точка, клуб, музыка, дом, чужой дом, секс, секс, наркотики, сон. Я жил совсем один во вращающемся калейдоскопе ночных огней, наркотической суеты и круговорота хуйни, не понимая, где я. Остановиться не хватало сил. Желания тоже. Желания вообще куда-то пропали. Так что я продолжал прикрываться наркотиками и гетеросексуально трахаться, чтоб все думали, будто у меня очень глубокая и охуенно сложная натура. На самом же деле я был просто жалок и невыносимо плосок. Этот мой страшный секрет знал только Рем.
Рем, Рем, Рем. Я постоянно его упоминаю. Рем то, это, Рем такой и сякой. А я?
Я?
Вы ничего обо мне не знаете.
Я слабый, тщеславный подхалим, изворотливый, как хуй в масле. На моем лице столько слоев лживых масок, что я сам уже не знаю, где тот самый Сириус. Наверное, он остался там, на Гриммо, успокаивать маленького плачущего Регcу, боящегося ночной тени шифоньера.
Этот Сириус, злой двойник, прожигает жизнь, как дешевый бычок, и швыряет ее в мусорный бак. Этому Сириусу уже не помочь.
Кхм, минутка самобичевания завершена.
Самое выдающееся преимущество торчка — варка вокруг сотен и тысяч лжецов. Понемногу ты и сам становишься гением, экспертом врак, развивается собачий нюх на пиздеж. Для меня даже правда в большинстве своем звучала неубедительно, и я постоянно перепроверял факты, которые мне задвигали. Наверное, я так привык ко лжи, что правда не могла не выглядеть неприлично фальшивой. Весь мир был фальшивым, нереальным.
Я часто менял девушек, как бы в противовес тесным контактам с гомосексуалами. Около трёх недель я даже провстречался с одной Мэри, о которой упоминал выше. Но в постели она была деревянней, чем я по зелености с мужиками, да и глуповатая. Долго я ее терпеть не смог. Случайные половые контакты — лучшая вещь, особенно когда хватает денег на резину. Мне хватило одного триппера, еле скрыл тогда от матери. Повезло надыбать антибиотики.
В январе я привел одноразовую сахарную куколку на «свою» хату. Ну, там, где дед. Грязь, тараканов, тонкий сальный матрас и паралитика за стенкой она не оценила. Мы быстро перепихнулись — она изъявила желание быть сверху и самой регулировать процесс. Я закрыл глаза и представлял себе своего последнего съемщика, потом свою старую училку, потом ту жабу у телефонной будки, лишь бы не кончить слишком быстро. Вышло — как вышло. Она двумя ноготочками стянула с меня презик и, наморщив перепудренный носик, покрытый пятнышками от капелек пота, выкинула его в горшок от засохшего сто лет назад фикуса.
Я предложил ей чаю или пива, но она, закашлявшись, отказалась и умотала посреди ночи домой. Нда. Красота, оказывается, не все решает.
Но, как бы много сисек я не мял и кисок не трогал, количество членов в моей жизни беспроигрышно превалировало. Почти каждый день — маленькие, большие, толстые и тонкие, обрезанные и нет, голые, как башка нацика, и заросшие больше, чем борода раввина, немытые и начищенные, как груди статуи Девы Марии у ближайшей ко мне церкви. Когда бы я ни проходил мимо, вокруг нее постоянно тусовались какие-то школяры. За клиентурой я болтался по Чарринг-кросс роуд, Оксфорд-стрит, реже околачивался вокруг Камден-Хай-стрит, очень редко на Ковент-Гарден, оттуда ш**х гнали взашей. По будням я едва успевал обслужить очередь клерков-женатиков, скучающих в своем кризисе среднего возраста. Бывало, конечно, попадались отморозки. Несколько раз меня мудохали разные гопники и бритоголовые, но на мне все заживало как на собаке. С трещиной в ребре, вернее, оплатой его лечения, мне помогла Меда. Неприятная история, не очень хочу вспоминать. Сколько бы она ни говорила, как меня презирает, все же любила, чертовка. А еще Марлен. Она без вопросов одалживала любую приемлемую сумму несмотря на то, что я не всегда возвращал, поэтому я не просил у нее по пустякам. Совестно.
Любимые сестренки.
Февраль встретил меня новым
повышением. Нюхал я три раза в неделю, кокаин или фенциклидин с щепоткой грязного героина или фентанила (последнего совсем крохотной крохой). Неплохой градиент, да? Мой постоянно трескающийся, кровоточащий нос и мозоли на руках это подтверждали. Поначалу, ввиду относительной редкости, я употреблял как-то торжественно что ли. Расчищал место на столе, клал чистую бумажечку, выдранную из блокнота со стариковскими номерами телефонов, вторую сворачивал в трубочку. Отсыпал совсем немного порошка — чтоб на потом еще хватило. Вдыхал и как в кино откидывался на спинку стула, глазея в потолок, на мигающую лампочку. Вскоре ножки стула отрывались от земли и несли меня куда-то за пределы земной атмосферы. Либо стул оставался в квартире, а за моей спиной отрастали птичьи крылья, что несли меня ввысь. Я смотрел на планету с небывалой высоты, смотрел на звезды и кометы. Мне было холодно и жарко одновременно, тело пробивал возбуждающий озноб, расходящийся Боуивскими молниями от пупка ко всем клеточкам тела. Мир становился ярким, контрастным, насыщенным, будто я надевал суперкрутые очки из далекого будущего, и через их линзы все люди были для меня родными, они улыбались мне и говорили ободряющие слова. Всеобъемлющая любовь. Ради нее я был готов свернуть горы. Жаль, что видна она лишь через очки из будущего.
Потом я вставал и начинал заниматься своими делами. Ну, шел на тусовку. В этот момент меня было не заткнуть, я молол языком, как черт. В середине января до меня доперло, что лучше после употребления надевать что-то мешковатое — через час у меня стояло колом,
на хую можно было подтягиваться, и никто не могла вымотать моего дружка.
К концу прихода я делался подавленным, гневливым и безучастным. Прятался подальше от едкого неона и баюкал ноющие кости. Иногда даже пытался подремать в каком-нибудь пыльном темном углу, но несмотря на усталость, сна не было ни в одном глазу.
К марту я забросил всю торжественность. Свыкся. Крыльями стало проще управлять. «Я» двухмесячной давности казался себе глупым сосунком, мне хотелось стереть себя в порошок и заныкать в пакет, чтоб никто никогда больше не видел этой хуйни.
/ Вставлен желтый лист блокнота. Надписи разными почерками гласят:
Любовь — это не смеяться над его одеждой [буквы резкие и квадратные]
Любовь — это смеяться над его убогой прической [знакомый вам почерк]
Любовь — это когда вам нравиться одно и то же [очень кривой неразборчивый почерк]
Любовь — это когда Сириус рядом! [красивый почерк, без завитушек, но с сердечками] /
14 февраля 1976 года
Около недели назад один из моих коллег, дредастый белый Люк Голдстейн, проинструктировал меня насчет неплохой такой фиговинки. Я и раньше слышал о
ханки-коде, но особо ни к кому не приглядывался. Честно, вот вообще не до того, чтоб разглядывать, какого там оттенка платок в жопном кармане у мимопроходящего хуилы. Такими сигналами в основном пользовались свободные человеки, проституированным гражданам такие излишества без надобности — ш***а на то и ш***а, чтоб делать то, что скажут. Но я ж особенный, не такая ш***ха, как все остальные. И идея Люка показалась мне достойной: можно же просто повязать нужный платок и избавиться от девяноста процентов клиентов, пришедших за «отсосать» и «трахать». Белый — цвет сдачи, теперь и мой цвет. Смотрите,
белый платок! Я только
мастурбирую!
В отличие от меня, Голдстейн щеголял с темно-синим. Хотя не мне его осуждать, это уж точно.
Через пару дней я заглянул в магазин одежды недалеко от дома. Подумать только, когда-то я мог беспрепятственно их посещать и скупать все, что захочется. Времена, как это ни горько, меняются, и я рылся в ящике со скидочным и уцененным барахлом, но даже там я не нашел того, что нужно. С самого дна вытащил белый шелковый лоскут, взглянул на ценник, хохотнул и пошел на рынок.
Там тоже пришлось изрядно напрячь зрение. И какого, спрашивается, хуя? На дворе середина семидесятых, эпохи английских глэм-п*******в, где все дебильные платки? Разве вы не понимаете, что нищеебские г*****е оторвут их у вас с руками и ногами?
Наконец, нахожу нужную бабку, выложившую перед собой какие-то бусы и шарфики (ну, или что-то похожее на шарфики-палантаны), но все настолько цветастое, что я аж загипнотизировался буйством красок. Будто модельер поймал хиппи под приходом и попросил нарисовать модный принт. Спрашиваю ее, дескать, что это за хрень у нее, откуда вообще такая экзотика посреди грязной лондонской зимы? Она пролепетала что-то про индийские мотивы, и я решил зайти с другой стороны: интересуюсь, есть ли
обычные белые платки. Она пожимает плечами, и зовет на испанском свою подружку с палатки через дорогу. Я, розовый от неловкости, прячу лицо за волосами и жду, пока «Сусанна» после пятиминутных поисков в бауле вынесет свой вердикт. В итоге она, как брильянт на подушке, несет мне лоснящийся белый платок в светло-голубой горошек. Края неровно обрезаны, обметано еще хуже (мне, как мастеру по ушивке брюк, это хорошо видно), но какая к черту разница, не во фраковый лацкан же втыкать. Мы быстренько рассчитываемся, и я сваливаю в супермаркет, купить
консе еды на ужин.
В субботу, четырнадцатого февраля, я выхожу вечером на Руперт-стрит, как на парад, хотя почти ни на что не надеюсь. «День влюбленных», все фраера со своими цыпками; максимум, что мне светит — это какой-нибудь мудак с разбитым сердцем или парочка экспериментаторов, ищущих третьего. Ни того, ни этого мне не хочется (хотя мое мнение, как бы, никому в пизду не уперлось).
Выпадает «вариант №2». Интересно, в небесной канцелярии, пока писали историю моей судьбы, подбрасывали монетку? Или предопределяли заранее?
Черепашьим шагом плетусь вдоль дороги, шмыгаю носом от промозглого легкого снежка. Всю неделю я работал на износ: скоро у Рема день рождения, подарок нужен позарез. Мне Рем, правда, ничего не дарил, но я не сильно в обиде. Где б он тогда денег наскреб? Тем более я так и не вернул должок за спасение от Боунса. Уже даже придумал, что куплю, но вам пока не скажу.
Так вот, настроение, как вы поняли, — ни к черту. Холод пробирает до костей; я ни спавши, ни жравши, с пакетиком порошка в прохудившемся, натирающем пальцы и пятку сапоге, совсем один на этой дурацкой
улице — ни знакомых, ни клиентуры. Даже машин нет. Только придурок с завитушками вместо волос насвистывает «Drive-in-Saturday». Я, то есть.
Долго праздношатаюсь, рискую получить штраф. Спидбол планирую вынюхать прям перед исполнением своих прямых обязанностей. Давно оттягиваю дозу, хочу словить кайфов помощнее.
Сажусь на бордюр, локтями опираюсь о колени, а ладонями о щеки. Сигареты. Зажигалка щелкает пустотой, добыть огонь выходит раза с десятого. Через пару тяжек от спутницы остается половина. Я вздыхаю. До кожи на ягодицах доходит вода, и я резко вспоминаю про дурацкий платок. Лихорадочно вскакиваю, вытаскиваю его из заднего кармана и, чертыхаясь, пытаюсь оттереть грязь. Пока маюсь хуйней, сзади подкатывает черная лакированая тачка и коротко мне сигналит, как адская гончая гавкнула.
Чуть богу душу не отдаю, честное слово. Аж подпрыгиваю и за сердце хватаюсь. При развороте параллельно пихаю платок в горловину куртки. Выгляжу, наверное, как полный кретин с осоловевшими глазами.
За рулем рыжий хрен в черных очках. П-а-с-м-у-р-н-о, блять, Очкастый, не видишь? Он смеется надо мной. Лицо в паутине морщин, но его нельзя назвать старым, ровно как и молодым. Максимально неопределяемый возраст. Наряд его тоже черный, он вампира ограбил? На пассажирском хохлится второй мужик, не то подросток, не то старец — у него длинные темные волосы с проседью, вздернутый носец, неприятно пухлые губы и водянистые глаза, а кожа ровная. Нашлись, два сапога. Насчет сапогов… Мои стопы хлюпают в снежной жиже: швы полностью разошлись, словно рты у крокодилов.
— ТВОЮ МАТЬ!
Я ору не своим голосом и бешено нагибаюсь, лезу прям через дыру в левый ботинок. Через маленькую прореху грязная вода проникла внутрь пакетика, размочив
почти все.
Там должно было хватить еще на один раз. Я не верю собственным глазам. У меня обрывается душа.
— Эй, парень, не трать наше время! Идешь или нет? Двойная оплата! — гаркает Очкастый. Он успел опустить окно и выглядывает наружу. Огненные волосы зализаны назад таким количеством бриолина, что вовек не смыть.
Я, на кортах, зависаю, смотрю на его квадратную челюсть и тонкие брюзгливые губы снизу вверх. Через его плечо выглядывает Странный: брови вздернуты, рот завороженно раскрыт, я б так и захлопнул, с размаху.
— Да, иду, — поднимаюсь, поправляю платок. Ватной конечностью открываю заднюю дверь и заваливаюсь внутрь, перед этим вытряхнув воду из остатков обуви.
Тачка резво трогается, и меня отбрасывает на диван, затылок заваливается назад. В шее больно щелкает: охнув, тру ее свободной рукой. Во второй — остатки моих честных трудов; еще немного, залью слезами скорби и их. Невыносимо плохо. Мои руки передергали столько хуев, и ради чего? Полчаса, и все… все просрано.
Ради чего?..
Я не сдерживаюсь и тихо всхлипываю. Машину визгливо заносит на повороте, поэтому никто меня, к счастью, не слышит. Мысленно даю себе пощечину и собираю яйца в невидимый кулак. Так, надо грамотно распорядиться тем, что имею, пока все окончательно не промокло. Распорядиться так, чтобы чуваки спереди ничего не заметили. Расстегиваю зипку, аккуратно отсыпаю испорченную кашу в ладонь, перекладываю в карман куртки. Частички сухого порошка, как бы я ни старался, тоже попадают в отбросы. Мне больше расстраивает не то, что могут начаться ломки, с которыми я пока особо не сталкивался, а количество просраных денег, заработанных не за один день.
— Эй, мальчик, выбросил бы ты эту гадость целиком, — я не заметил, как в ожидании очереди на перекрестке ко мне повернулся второй пассажир. Смотрит на меня с таким сочувствием, что тошит.
— Дело говорит: выкинь эту срань Господню, у меня нормального навалом, — усмехается водитель и втаптывает педаль газа в пол. Меня снова откидывает назад.
— Эй! — ругает рыжего черный. Рыжий гадко смеется.
Я сомневаюсь в правдивости слов Очкарика. Мало ли чего у него навалом. Прямо он не заявлял, что поделится. Может заломить баснословную цену, и не факт, что в валюте. Я быстро отделяю затвердевающий кусок спида и сую сухой порошок в другой карман.
Фредди в динамике дотягивает Рапсодию (культовая вещь, на мой взгляд), и Очкастый меняет кассету, уже перемотанную. В реве мотора я различаю душещипательное пианино «Lady Grinning soul». Может, если у этих двоих неплохой музыкальный вкус, они и на предпочтения окажутся адекватными? Кстати, едем мы, по моим меркам, долговато. Обычно сделка осуществлялась на месте, ну, может, мы отъезжали за угол, и я тут же выползал обратно. Лишь однажды меня увезли в какой-то мотель, и то неясно зачем — все прошло по стандартному сценарию. А тут целых два мужика, и выглядят они небедно; одна машина наверняка стоит больше, чем все мои органы. Сижу в напряжении весь остаток поездки.
Мы въезжаем в мой старый район. Дома по обе стороны от меня нехило давят, я вжимаю голову в плечи. Вдруг они везут меня на Гриммо?
Ебучая отходняковая паранойя.
Не успеваю толком накрутить себя, как мы останавливаемся на углу торгового квартала. Я в полном замешательстве. Сотни придуманных мною версий разворота событий отпадают одна за другой.
— На выход, — командует Очкастый и выходит первым.
Здесь даже воздух как-то поприятнее, почище. Дело в отсутствии бомжей, я уверен. Странный поднимается по лесенке к двойным кованым дверям. Справа и слева большие каменные горшки с сухими кустарниками. За стеклом виднеется табличка «ЗАКРЫТО», но он возится со связкой ключей и открывает одну створку, пропуская нас вперед. Первым заходит его любовник, я, хвостиком, следом за ним. Замечаю в жилистой руке узкий портфель, а на узких брюках — полоски. Стиляга, мля. После всех заходит хозяин и запирает вход.
Мы в роскошном антикварном. Куда ни гляну — блестит какая-нибудь хуйня. Между окон стоит гигантский шкаф с дорогущими фолиантами Ремус обзавидуется, когда я... а, нет, конечно, я ему об этом не расскажу. Он не совсем в курсе, чем я промышляю.
Покашливая, Странный смущенно приглашает меня наверх, в жилое помещение.
— Может, чаю? — спрашивает в коридоре.
Снимая куртку, мычу нечто отрицательное в ответ, но меня перебивает тот еблан:
— Боже, Кадар, какой к черту чай? Мы искали компанию для вечернего чаепития? — он подкатывает глаза и пинком открывает дверь в маленькую светлую спальню.
— Ну, да, наверное, ты прав, — тот удрученно берет меня за плечо костлявой рукой (я дергаюсь, как от пощечины, хотя он выглядит совершенно безобидно и одного со мной роста) и заводит следом, теребя потасканый воротник джемпера.
Мебель здесь… непонятная. Можно было бы сравнить с Гриммо, но шиворот-навыворот: приглушенные тона, незамысловатые силуэты, никаких дополнительных заморочек. Дипломат летит на обыкновенную кровать и обнажает свое содержимое: бесконечные папки, документы, кошелек и… я вижу, я вижу около четверти фунта белоснежного, как свежевыпавший снег, порошка. Меня трясет, мысли рвутся перетянутыми гитарными струнами. Не знаю, что там — кокаин, героин или вообще мука, но оно мне очень нужно. Очень-преочень. Без него я не справлюсь.
А без денег я не справлюсь с отходами, порочный круг какой-то
Рыжий сверлит меня сквозь свои очки. Немудрено. Для них я, наверное, хуже дикого шакала, готового броситься на добычу безо всяких предупреждений. Он гнется дугой в сторону портфеля и берет… папку?
Глушу возмущенный рык. Он же обещал! Обещал
нормального! Где?
Где?!
— Какой же ты нетерпеливый, — укоризненно цокает Странный. Заметил, ага. Он отходит к затаившемуся в углу проигрывателю и ставит какую-то классику. Потом уходит через вторую дверь, и музыка смешивается с плеском воды.
Рыжий высыпает на папку чуть больше моего среднестатистического дозняка и изящно формирует дорожку, протягивает "блюдо" мне. Я набрасываюсь на него, как с голодного края, и чуть не занюхиваю целиком, вместе с порошком. Это кокаин. Вожу заиндевевшим носом по папке, жадно впитывая в себя все, вплоть до последней пылинки. В голове сразу становится белым-бело, с синими космическим прожилками.
Так. Прелюдии кончились. Работать.
Чувствую, как из спины рвутся крылья.
Я отодвигаюсь к туалетному столику и стою, жду знака, словно неуклюжий девственник. Рыжий снимает очки и, грозно сверкнув черными глазами, тут же прячет их за снимаемой водолазкой. Странный уже вышел из ванной, что-то бормочет себе под нос, борясь с несуществующими пуговицами. Звякнув бляшкой кожаного ремня, Рыжий вперивается в меня ледяным взглядом. Его торс сух, я буквально вижу каждую мышцу, каждую вену, их у него полно. Не смекаю, нахуя они полностью раздеваются, но им виднее. День влюбленных — особый случай. Мало ли что им взбрело в головы. Мое дело — мое дело, ага.
Сколько же я заработаю сегодня...
— Че стоишь? Раздевайся.
Его голос тверже стали, резче мамкиного хлыста. Я испуганно киваю и пытаюсь справиться с ширинкой. Ноги застревают в мокрых денимах, я качаюсь, как ебаный фламинго, пытаясь как можно быстрее избавиться от одежды. Клоун. Когда остаюсь в одних труселях (позавчерашних, я ведь не рассчитывал на подобный прием) и путаюсь в свитере, ко мне подходит Странный и помогает с рукавами. От него пахнет старым чердаком.
— А… спасибо, да.
Тупо немое кино, классическая музыка лишь усиливает эффект. Играет то ли полонез, то ли гавот. Маман в детстве заставляла нас с Регом учить, чем одно от другого отличается, но мне было так похуй, что я даже вальс не распознаю. А Рег, он даже на пианино умеет.
Ногой сдвигаю одежду к стене. Я красный по шею, смотрю на тело Странного. Относительно хахаля он совсем бесформенный, можно сказать, бескостный, только коленки и локти торчат. Кожа местами дряблая, местами натянутая, волосы подмышками как поросли гнили. Оба уже без белья, но я пока свое не снимаю — стесняюсь. Да меня и не просят. Член Очкастого такой, каким я воображал его по дороге — под стать росту, длинный и тонкий. Обрезанный. На нем тоже мерзкие вены, а на старых яйцах щетина. Светлее, чем на лице. У гнилого поменьше, как у греческой статуи. У всех нас уже стоит, и за себя мне слегка стыдно. Пока я нюхал спид, кокаин и героин боролись за коробку передач моего хуя, и он и не стоял нормально, и не не стоял. Вялая пиписька, ничего не скажешь. Но кокаин борзо разгоняет кровь, наполняя ей член, как губку.
На кровать они не садятся, потому я в ступоре не могу прикинуть, как же к ним подступиться. Представлял-то, что сяду между ними, да хоть на пол, и начну вафлить обеими руками. Черный подплывает к Рыжему, и тот сухо чмокает его в лоб. Пока иду к ним, мое сердце громко стучит, шумит в ушах. Рыжий смеряет меня презрительным взглядом и кивает вниз. Ох, не к добру это все. В общем, ловлю намек и опускаюсь на колени: они стоят бок о бок, вполоборота друг к другу, так что все становится понятно, как день.
Еще ничего не успеваю сделать, а Черный уже кладет голову Рыжему на плечо и томно дышит ему в шею. Тот фырчит от щекотки и опять его чмокает. Под шумок я слюнявлю ладони и обхватываю первым пенис этого п****а, скольжу вверх и тем сильнее его сжимаю; с возвратным движением оттягиваю кожу с головки.
П***р высоко ахает, его затыкают долгим поцелуем. Второй член нетерпеливо тыкается мне прям под нос. С еле слышным шипением берусь и за него. Я правша, соответственно, правой дрочу лучше, тем более ежедневная мастурбация в праворульных британских автомобилях тоже повышает мастерство только у одной руки. Меня вымораживает Рыжий, и я не сильно над ним стараюсь, лишь иногда задеваю левым большим пальцем уздечку, концентрируя все внимание подальше от уродских вен.
Из-за того, что каждому пенису уготовано только по одной руке, медленность — мое второе имя. Крайняя плоть Странного каждый раз соскальзывает и возвращается обратно, приходится по новой ее стаскивать. С Рыжим проще, но левая рука плохо слушается. Я давно закрыл глаза. Все что слышу — трение кожи о кожу и хлюпанье наверху — шаловливые поцелуйчики переросли в затяжное сосалово. П****ы.
Не тошнить. Не тошнить.
Берег моря. Фу-у-у-у...
Чуть погодя они становятся вплотную друг к другу, соприкасаясь пенисами. Приоткрываю один глаз, чтобы не ебнуться от неожиданной перемены поз и не сломать им
чего-нибудь: два члена, как пара любвеобильных змей в брачный период, трутся об друг дружку, провоцируя пошлые стоны своих хозяев. Меня это бесит. Костяшки пальцев толкаются, я сбиваюсь с ритма. Рыжий отлепляется от своего ненаглядного со звуком выдернутой из ванны пробки.
— Давай, соси.
И впивается тому в шею.
Я от ахуя аж присаживаюсь себе на пятки. Погодите-ка.
Слово «соси» барабаном отбивается от внутренней стороны моего черепа. Мы же так не договаривались. Погодите.
Поднимаю на них идиотский взгляд.
— Ты глухой? — он снова злобно отрывается от своих дел, а второй капризно стонет, требуя продолжения.
— А я… Ну… я, как это, самое… — не могу вспомнить слово «платок». Мои права тают на глазах, утекают песком сквозь пальцы. Размокают быстрее моего ненаглядного порошка. Сейчас он меня ебнет. — Там же было, у меня…
— Ебаный рот, блять, — Рыжий устало вздыхает, хватает меня за патлы, больно царапнув острыми ногтями по голове, и приставляя к паху.
Я тыкаюсь носом в змеиный клубок. Тот, что справа, пахнет мылом, слева — кислятиной и смазкой. Мне плохо. Ладно.
Все будет нормально. Еще немного и в кармане двойная ставка. И уломаю их еще на кокс. Разведу. Я же такой милашка, им не устоять.
Все будет нормально.
Бля, охуенно хочется въебать им обоим, забрать их порошки, их деньги, и свалить отсюда нахуй, хоть голышом, хоть в окно! Я на грани того, чтобы так и сделать, но против воли высовываю язык. Так будет легче. Нет, тяжко, воздух будто состоит из желе. Если через пять секунд не лизну, схвачу его пальцами и сделаю это насильно. Господи, что я делаю? Где я? Почему я не остался на Гриммо?
Кровь так ебашит по вискам, что кости скоро треснут. Мое дыхание прерывистое, здесь даже дышать противно. Зубы мелко стучат, и мне страшно что-нибудь ими задеть. Этот упырь не преминет и избить за такое. Все же умудряюсь плашмя вытащить язык, так что робко провожу им по более мытому стволу. Пока справляюсь с собой, язык обсыхает на воздухе, и свежий след слюны почти не блестит.
Вверх.
Пенисы снова прижимаются; я пользуюсь этим и облизываю оба, от оснований до головок. Кажется, этим нравится. Зажмуриваюсь, задерживаю дыхание и приступаю к этому венозному. Из-за блядского кокаина чувствуется все в мелких деталях, но при этом мерзко не так уж и сильно. Всепоглощающая любовь, ага. Язык ощущает каждый выступ и впадинку, я прибавляю скорость и заканчиваю первый круг. В рот лезут волосы, и каждые десять секунд я рывком скидываю их назад. Через десяток таких механических «лизков» мне хватает решимости приподняться и по очереди пососать им головки. Обе за раз не влезут, так что полировать надо быстро, чтобы никого не обделить. Левой рукой мну им мошонки, правой продолжаю наяривать. Пиздец. Просто ахуеть. Докатились, блять.
Я знал, что рано или поздно так случится.
Мой стояк болтается не у дел, я свожу и развожу колени, не в силах себе помочь. Ах, вот бы он сейчас отвалился и не мешал мне работать.
Минут через десять про меня вообще будто бы забывают: п***ры разворачиваются друг к другу лицами, и мою голову зажимает между ними — рельефным прессом и мягким животом. Черный трогает Рыжего то за грудь, то за лопатки, то за лицо, бесстыдно постанывая, а второй почти не двигается — одной рукой придерживает затылок любовника, второй покровительственно поглаживает
мой.
Еще через некоторое время я чувствую, что вкус изменяется, и ускоряюсь. Еще чуть-чуть, и деньги в кармане. Чуть-чуть…
— А ну скажи, кто тут папочка, — шипит низкий голос, хищные когти сжимают мои волосы и отрывают башку от членов. Я вдыхаю свежий воздух полной грудью и закашливаюсь. — Говори!
— Хватит! — восстает против него рохля. Он весь розовый, седоватые волосы липнут к лицу, остальная копна вихляется позади спины. Я мысленно его передразниваю. Что толку от твоих восклицаний, помогатель ебливый? Так уж прям ты против!
— Кха-кх… В-вы па-папочка… — слова неохотно изрыгаются из меня, я смакую их и, в общем-то, если отключиться, эта просьба не так уж ужасна.
Самое интересное, что от воздержания во время ублажения этих взрослых состоявшихся мужиков мой растущий организм дает члену команду «кончать!». И я повинуюсь, пачкаю себе изнутри трусы.
— Повтори, мямля, — опять тянет за волосы. Я весь по подбородок в слюне, она капает на ключицы. Ему доставляет удовольствие мой никчемный вид, он небрежно смахивает челку и скалится, приподняв верхнюю губу.
— В-вы папочка, — повторяю чуть тверже, но голос все равно петушит, как в средней школе.
— Хрен с тобой, — Рыжий отпускает мои несчастные волосы и помогает себе и своему этому дойти до оргазма. Он первым прогибается в пояснице и смешно кряхтит. Я не успеваю сориентироваться, когда он направляет свою пушку в мою сторону и изливается мне на лицо.
Я снова в ахуе.
Его сперма дурно пахнет. Хорошо, хоть успел зажмуриться. Склизкая жидкость стекает со лба, заливаясь в глаза, нос и рот; я плююсь и вытираюсь руками. Пиздец, оно ведь и в волосах, как мне идти на улицу? Козел, специально ведь это сделал.
Когда я обретаю зрение, Рыжий самозабвенно отсасывает Черному, а тот машет ручками и ахает во весь голос. Маскирую свой смех за кашлем. Второй залп кончи приходится Рыжему в кулак, так что я избегаю повторного осквернения.
— Повтори, пожалуйста, что ты пытался до нас донести, кхм,
в начале, — Черный подходит ко мне, когда я над их умывальником сдираю с лица кожу.
Выпрямляюсь, пальцами зачесываю волосы за уши. Одариваю его мрачным взглядом. Он накинул на плечи пиджак Рыжего, пенис болтается между ног. В комнате шуршит одежда — ублюдок одевается.
— Я не занимаюсь оральным сексом, — Гнилой не заслужил грубости, но с его парнем таким тоном я разговаривать побоюсь.
— Так чего же ты молчал? — он вновь жалобно вздергивает брови, будто это не меня, а его только что без спросу выебали в рот.
— Ну, — не говорить же, блин, сейчас про дурацкий платок, в самом деле. Кто на него смотрит? — Как-то не успел.
«Папочка» в комнате опять смеется. Я выхожу к нему с лёгким негодованием (потому что выйди с сильным, меня пришьют на месте), но ничего не говорю и быстро собираюсь. Сую платок за пояс джинс, но Рыжий все же его углядывает.
— О, — обернувшись, я вижу, как его рот округлился. — Так он белый. — Запихиваю его до самых мудей и задираю подбородок. Рыжий зачем-то оправдывается: — Сам видел, какой там был свет. Мне показалось, он голубой.
«Сам ты голубой» — прикусываю губу, чтобы не спиздануть это вслух. Ебаная бабка с ебаным горошком на платке, чтоб ты сдохла!
Он сует мне в руку несколько хрустящих бумажек. Здесь заметно больше двойной ставки. Даже тех, кто сосет.
— Может, всё-таки чаю? — Черный, заметно освежившись, выходит из ванной, сменив пиджак на махровый халат.
— А может, лучше нюхнешь? — язвит сухарь.
Я не могу распознать, сарказм это или примирительный жест, и смазано киваю. Щедрец расценивает это по-своему и возвращается к портфелю на кровати, расчерчивая на черной папке дорожку. Я в затруднительном положении: после прошлого раза не прошло и часа, и крылья за спиной до сих пор не втянулись в спину. Некоторые нюхают кокс раз в пятнадцать минут, но я же не такой. Поэтому с превеликой щепетильностью, чуть ли не распластавшись в его ногах, спрашиваю, можно ли мне взять немного с собой. Будто речь идёт о недоеденном куске пиццы.
— Нельзя, — рявкает наркот. — Либо здесь, либо проваливай!
— Тогда не надо, — я печально рассматриваю ноги в мокрых носках. По любому лужи на улицах уже превратились в гололёд, не хватало мне сегодня ещё задницу отбить.
— Как хочешь.
Я задерживаюсь на пороге и смотрю, как он зажимает ноздрю и через скрученную банкноту втягивает в себя порошок. Ногти у него реально заострённые.
В коридоре, пока я облачаюсь в куртку, меня настигает долбаный грек в своей тоге:
— Спустишься по лестнице и повернешь направо, в конце зала запасной выход. Я закроюсь чуть позже, — он посылает мне воздушный поцелуй и неплотно прикрывает за собой дверь. Слышно, как он строго отчитывает за что-то своего еблуна, а тот огрызается.
Какие же доверчивые кретины.
Спускаюсь по лестнице и сканирую нижний зал на предмет плохо приколоченных вещей. Раз книжка, два книжка. Три. Их здесь столько, что пропажу трех не заметят. Золото трогать не решаюсь — за такое могут посадить очень надолго. Книжки могу продать, а перед этим дать Ремусу, он за ночь проглотит. Скажу ему, что одолжил у Красавчика.
Перед самой дверью цепляюсь взглядом за вешалку. Какое красивое кожаное пальто. Наверняка это того венозного урода. Как бы мне ни хотелось прибрать его к рукам, я не рискую — даже если перепродам, меня будет легко вычислить и поймать, а там только бог знает, что он со мной сделает. А вот ботинки в заднем ряду, ботинки эти тоже ничего. Уж лучше моих, в сотни раз лучше.
Кокаиновая импульсивность подталкивает в шею: я легко скидываю свой сапог и всовываю ногу в ботинок. Слишком большой. А вторая пара поменьше, но выглядят они чересчур вычурно. Примеряю и их. Немного жмёт, но терпимо, разносится.
Замечаю на журнальном столике, не поверите, журнал «Vogue» с андрогинной моделью на обложке. Сую в полы куртки и его, пригодится. Будет что полистать перед сном. Глупо мечтать, что мое фото однажды напечатают в подобном журнале. Наверняка даже мой некролог (пара строк?) не удостоится фотки. Зависит от возраста, в котором я откинусь, и степени трагичности обстоятельств.
Я переобуваюсь со скоростью громовой вспышки и сваливаю в закат. Надеюсь, мы никогда больше не встретимся.
А платки ваши полная хуйня.
--------------------------------------
Естественно, Рем спросил, откуда я взял эти дорогущие книги в дорогущих переплетах. Честно, я даже не вглядывался в обложки и названия, тащил наугад. Две из трех были трактатами древних философов, еще одна — натуралистическая энциклопедия.
Естественно, я ответил, что взял их у Красавчика, по придуманной заранее легенде. Рем даже не полюбопытствовал, откуда у Красавчика такая литература и как он
мне ее доверил. Сказал сразу в лоб: а Красавчик-то уже две недели как в тюрячке.
Я опешил. Как? Почему? Идеальный Красавчик Диггори, сын маминой подруги, даже если бы он попался за распространение и хранение травы, его бы отмазали родаки. Но его поймали не за распространение и не за хранение.
Растление малолетних. Кто придумал этот дурацкий закон, запрещающий восемнадцатилетним трахаться с чуваками чуть младше? Я тогда долго покрывал хуями наше законодательство, пока Рем не сказал, что той девочке было тринадцать. И мой пыл как-то сразу поубавился. Тринадцать — другое дело. Так ему и надо. Однако, если посмотреть более широко, я почти в той же ситуации, только годовой разрыв между мной и моими, э-э-э, мужчинами еще больше и страшнее. Ремусу об этом знать, конечно, не обязательно. Он в своем розовом мирке среди заводских станков думал, что мне отсылает денег Меда, а съемом я баловался от силы пару раз. Среди нашей компании (куда точно не входили мои приятели-ш****ны) о моем способе заработка знал только Хвост. И лучше бы было ему молчать об этом до гроба.
Вообще не представляю, как он разнюхал, и как подгадал нужный момент, чтобы засечь меня бездельничающим на Чарринг-Кросс-Роуд. Это произошло где-то через неделю после того, как он подарил мне карандаш для глаз. Я чинно покуривал, привалившись к грязной колонне, и не замечал его до последнего момента, пока он, белолицый и с черными кругами вокруг глаз не материализовался прямо передо мной. За его спиной торчал гитарный чехол — папка подарил ему бас на Рождество-день-рождения. Я такой: «Эй, бро, здорова! Куда идешь?» А он такой сразу мне раз и в лоб своим кокни: «На репэтицию. А чегой-то ты тута околачиваешься у пр*******ской панели?» Я и бровью не повел: на этот случай у меня всегда была отмазка. Жду знакомого. Но Пит оказался не пальцем деланным. «Почти каждый день? У тебя так много знакомых или это один и тот же никак не дойдет?» — а потом нахмурил свой беленый подбородок, у него аж краска потрескалась и показалась часть красных угрей, — «Не делай из меня дурака, Бродяга».
Ну что, пришлось признаться, ну, три четверти правды. Оказалось, Пит старый
знакомый Голдстейна, и меня чморить не стал.
Рему я сказал лишь полуправду — украл в книжном. Он ведь тоже воровал иногда, по мелочи. Но Рем и этого не одобрил, слишком уж дорого выглядели эти фолианты. По моему мнению, не пойман — не вор, какой дорогой бы ни была вещица. «Устройся на работу, наконец» — журил он меня. Но у меня был план еще лучше: дождать совершеннолетия, встать на учет по безработице и проваливать все собеседования, как наши старши́е. Халявный кэш, главное привлекать все свое актерское мастерство. Типа, реально хочешь устроиться, но по чесноку сообщаешь о всех своих недостатках. Так что мне осталось протянуть два года, а там будет видно.
После злополучного дня Святого Валентина я добавил в свой прайс отсос. Но с условием, что человек будет приятной внешности и чисто одет, тогда не сильно противно. Денег платили в два раза больше, чем за дрочку, а чем больше денег, тем больше я мог упороться. И купить еды нормальных людей, а то мой желудок грозил перестать переваривать тот кал, что я жрал. Книги быстро сбагрились с рук, как и ботики. Слишком они контрастировали на моем помятом фоне, да и не разнашивались нихера. Выменял их на копыта попроще, зато более удобные.
Думаю, вы и сами догадались, что вел я преимущественно ночной образ жизни, в полную противоположность большинству обитателей окрестных домов, существование которых делилось на работу и сон. Хорошо отличаться от других, да вот только в лучшую ли сторону отличался я?
10 марта 1976 года
Я вылезаю из машины, вытираю руку о ближайшее дерево и достаю из сапога пятнадцать фунтов. Теперь денег на подарок должно хватить. Полфевраля я пахал, так сказать, не покладая рук и до боли в скулах и языке. Хотел подарить Рему последнюю пластинку «Pink Floyd», он ведь их за богов считает, только что не поклоняется. «Недопонятые гении», — говорит. Я бы поспорил насчет «недопонятых», фанбаза у них немаленькая. Да и «гениев» тоже. Брал как-то послушать этот самый последний релиз у Марлен, мне не особо зашло. Но Рем… Рем описается кипятком от счастья. Сейчас я еще куплю нам по дорожке кокса, и вечер среды вообще будет замечательным.
Если только Рем не откажется.
Я подготавливал строптивцу почву с самого нового года, подпихивал в нужном направлении, а его любимый Нейт только добавлял масла в огонь, понюхивая при нем кокаин. «Да вы в край охуели», — досадовал Рем, но не то чтобы был очень против. Сам-то понюшками баловался, хоть и говорил после каждого раза, что этот точно последний.
Покидая музыкальный магазин, я прячу большой картонный квадрат за пазухой. Забегаю в продуктовый. Слякоть чвякает под новыми-старыми сапогами.
У входа в дом тюленем храпит бомж. От него нестерпимо воняет кислятиной, рядом валяется бутылка, сам он нездорово желтый. Дня через два отправится на тот свет. Обхожу его как можно дальше и взбегаю по ступенькам к лифту. Его очень долго нет, и я бешусь, отстукивая каблуками по полу и барабаня по крашеной стене пальцами. Наконец, гроб на веревочке соизволяет спуститься, двери разъезжаются и на меня вылетает ватага мелких хулиганов. Машу им вслед кулаком, заебали кататься. В Лондоне не очень-то и много скоплений многоэтажек: это некачественное, плохо построенное, густонаселенное послевоенное жилье. Многие дома были построены по низкой цене в захудалых городских районах, как этот, которые быстро приобрели плохую репутацию.
Втыкаю в дверь ключ, но он не поворачивается: Рем уже на месте. Захожу с пластинкой под старой-новой курткой (бывшей курткой мужа Меды), с порошком в башмаке (так точно не найдут, если кому взбредет в голову обшмонать) и с харчами в пакете из супермаркета. Хлеб, колбаса, связка бананов (Рем обожает недоспевшие, это так странно), две бутылки лагера, какой-то соус и остального по мелочи. А, торт, почти такой же, как на мой день рождения. Только нежно-голубой, а не розовый.
С днем рождения. Я ОЧЕНЬ СТАРАЛСЯ НА ВСЕ ЭТО ЗАРАБОТАТЬ, НИКАКОГО ОСУЖДЕНИЯ! Рем в нашей моей комнате, сидит по-турецки на матрасе и смотрит в медленно меркнущее небо за окном. Форточка приоткрыта, и мартовский запах талого снега, коры и собачьего дерьма слышен даже здесь, несмотря на высоту шестого этажа.
— Хе-хей, братишка, с днем рождения! — опускаю пакет на пол и иду к нему с распростертыми объятиями.
Раньше эта комната вроде бы служила кабинетом. Всю мебель в виде книжного шкафа, письменного стола, стула, ставшего вешалкой, и пары напольных светильников я сразу сдвинул к стенам, освободив около трех квадратных ярдов под «жить». Стащил с мусорки приличного вида матрас, постелил вместо половика какую-то коричневую тряпку — туда клал мелкие пожитки.
Рем охотно, по-братски отвечает на поздравительный жест, но не дотягивается до торса, жмакает меня за коленки. Треплю его по волосам, издавая при этом смешной хрюкающий звук, не больше. Он не хочет устраивать размашистого «торжества», как я. Никаких гулянок, никаких баров, никаких драк и девчонок. В любой другой день он был готов на все из этого, но не в день рождения. Слишком уж Рем дотошен в таких мелочах, придает им невероятное значение. Я был на последних четырех его годовщинах, а в том году к нам присоединился еще и Белл. Больше никого, ну, кроме Хвостика.
Интересно, когда Рем успел вернуться? Его смены два-на-два длятся по девять часов, и я уточняю у него этот вопрос.
— Отпустили чуть раньше, в честь дня рождения. Последняя поблажка, мне ж теперь шестнадцать.
«И твой труд больше не считается детским», — недовольно думаю я. Не дай бог ему увеличат количество часов.
— Я теперь по двенадцать часов буду работать.
— Вот ****, — переступаю через Рема, плюхаюсь позади.
— А как ты думал? Зато больше платят, — он оборачивается, сначала только головой, потом всем телом, перекладывая ноги в мою сторону. Не понимаю, зачем ему столько денег? С собоих их на тот свет не заберешь.
— Хуятат, — я скрещиваю руки и вытягиваю лапы под стол.
— Господи, что за детский сад? — он хмурится, я хмыкаю. — Я хотя бы не сижу на шее у родственников и не зарабатываю на жизнь дрочкой.
За «родственников» обидно, я-то ни на чьей шее не сижу. И за «дрочку» тоже. Он же не знает, чем я промышляю, но постоянно припоминает о тех несчастных разах, о которых я решился рассказать. Лучше б молчал, черт. Меня, на самом деле, задевает брезгливость, с которой он это выплевывает; я возмущенно раскрываю рот. Плотнее запахиваю куртку, но квадрат картонки от пластинки все равно проступает.
— Так, значит? Ну, тогда остаешься без подарка, заработанного подачками Блэков и грязным п******им трудом!
— Уже пошутить нельзя, — он опирается руками на точку позади себя и вяло касается моей ноги своей. На нем смешные носки с квадратиками, большой палец выглядывает из дырки.
— Ладно, проехали.
Я все же снимаю кожанку и помахиваю пластинкой. Рем очень рад, так рад, что мгновение ока выхватывает ее у меня, как Голлум свою прелесть, и кладет на проигрыватель. Слышу шипение, лязг и прочие хуйни, которыми славятся «Флойды».
Мы валяем дурака, попивая лагер и подъедая бутерброды, которые наскоро настругиваем на весу перочинным ножиком. Обсуждаем последний футбольный матч Вэст Хэма против Лидса, группу Хвоста, грядущий фильм «Человек, который упал на Землю», обещавший выйти на свет восемнадцатого числа. У нас три билета на двадцать пятое (и еще два для Марлен и ее нового хахаля). Рем сам предложил сходить, дескать, любит «научную фантастику», хотя, по-моему, никакой фантастикой там и не пахнет. Я лично иду только чтобы поглазеть на письку и задницу Боуи: говорят, он там посветит причиндалами.
Перед тем, как распаковать торт, я сам, как тот Голлум, дрожащей рукой достаю запакованный в сто слоев снежок, заработанный непосильным трудом. Все, хватит, больше никакого кокаина, иначе руки отвалятся (хотя от героина они тоже могут отвалиться, правда другим путем).
— Не хочешь?.. — загадочно начинаю я. — В честь днюхи, так сказать, а?
— Спид? Не, нахуй, — отмахивается Рем и за его зубами исчезает сразу половина бутера.
— Обижаешь. Чистый кокаин, другое я бы предлагать тебе не стал. Еще и в день рождения, — пробуждаю своего злого изворотливого двойника. Хотя один хрен он всегда за моим плечом, никуда не уходит.
Рем совсем-совсем недолго колеблется, что удивительно. В нашей тусе, не считая Пита, он один упирается. Ненастоящий наркоман, беспорошковый. Ему, конечно, на руку быть «не таким как все», но только не среди своих. Быть «не таким» круто, когда идешь против глобальной системы, а не против своей маленькой шайки балбесов.
— Ну, раз день рожде-ения… — неуверенно тянет он.
Зеленый свет. Скидываю тарелки нахуй с матраса, достаю из-под него же занюханный блокнот с номерами. Даже листок не рву, сразу отсыпаю. В жопу пафос. Надо срочно нюхнуть.
Вспоминаю, что ради приличия нужна хотя бы бумажная трубочка. Тихо матерюсь. Осторожно приподняв блокнот, отрываю лист с обратной стороны. Пусть я дрожу, мои движения относительно порошка настолько выверены, что на простынь не летит ни пылинки. Скручиваю между ладоней трубочку, наклоняюсь и длинным глубоким вдохом вбираю в себя свою половину. Мой «ох» больше похож на рык гориллы, я еще и головой потряс, чтобы разогнать кровь и устаканить зрительную фокусировку. Через секунд десять замечаю, что Рем так и сидит, не шелохнувшись. Совиная голова.
— На, — протягиваю ему трубочку. Он берет ее двумя руками и продолжает сидеть. Флойды делают финальную отбивку, и пластинка трещит в ожидании следующей композиции. — Че ждем?
— Да ничего, типа, — он нагибается над блокнотом, как я над хуем Рыжего (как вспомню, так вздрогну).
Я не отвечаю, прислоняюсь к холодной стене и тыкаюсь в нее темечком. В лопатках начинает печь. Где-то вдалеке слышу «фьюх!» и сдавленный кашель. Больше ничего. Рем не из любителей делиться впечатлениями. Он только низко сипит:
— Пиздец, — и валится прям лицом вперед, между моих коленей. — Пиздец.
— Пиздец, — весело соглашаюсь я.
Ленивая ухмылка приклеивается к моему лицу. Я забываю про торт, вообще про все забываю. Пулеметом палю несмешные шутки и пробую расшевелить Рема. Он вяло хихикает, уткнувшись носом в матрас. Мне не хочется его расстраивать, но обычно на том уровне лежит моя пердящая жопа. Тактично пинаю его в плечо.
— Рем.
Крылья какие-то в этот раз короткие. Надо было не прислоняться к стене. Это как карлики, знаете, когда в древности детей сажали в кувшины, и они не росли. Не кувшины, карлики. Ну, будущие. Так и мои крылья, усекли? А у Рема, похоже, их вообще нет… Кто их украл?
— Рем, — пинаю чуть сильнее.
— А?
— Где твои крылья?
— Че бля? — он взметается в воздух резвее потревоженного воробья. Видимо, у него замедленное развитие, э-э-э, то есть, типа, медленно, но потом ка-ак быстро…
— Где твои крылья?! — мне хочется злиться за то, что он такой тугодум, но не получается. Всепоглощающая любовь, да?
На периферии мозга чувствую шевеление елдака, но сил прикрываться нет, я просто кладу одну руку поверх.
— Ты ебанутый? — он смотрит на меня так обижено, как пятилетка, лишенная мороженного. Мне так его жаль, бедолагу, так жаль, вы представить себе не можете. Матери Терезе так не было жаль всех калек мира, как мне сейчас жаль Рема.
Вспоминаю, как на свой день рождения я его невербально отшил. Мне становиться жаль его до слез (на самом деле я очень сентиментальный мальчик и тайком могу заныть по любой хуйне, даже над низкопробной мелодрамой. Да даже над комедией со счастливым концом. Главное уметь вовремя отойти отлить или закашляться до отрыжки легких). У меня начинают трястись губы, в уголке глаза выступает скупая слезинка. Приход сворачивает явно не в ту сторону. Вместо космоса я погружаюсь на глубину океанского дна и брожу там пешком. Океан наверняка из моих непролитых рыданий. Забавная ситуевина, лить слезы над стояком.
— Коково...? — Опять валлийский акцент. Жаль уже втрижды, в этот раз — за сокрытие внутри себя истины… Рем непонимающе оглядывается, будто сзади него затаился обидчик. Но там никого нет. — Сириус, тихо…
Его проблема в том, что трезвый он очень робеет (не только перед девушками, в принципе в любых ситуациях), а пьяный или под кайфом не может и двух слов связать, не то что произвести какое-то впечатление и что-то донести. Он по секрету говорил мне, что до сих пор девственник, и ладно тогда я удивился, но сейчас это меня просто добивает. У меня истерика. Какая жалость.
Я слышал, что от кокаина волокна в мозгах безвозвратно перестраиваются. Да, это говорил Рем когда-то. Наверное, мои совсем уж набекрень все. Еще и гормоны...
Пиздец еблан, порчу лучшему другу его шестнадцатилетие. Рем то подается вперед, чтобы похлопать меня по плечу, то одергивает руку, как от прокаженного. И повторяет, повторяет «тихо, тихо, тихо…» Да зачем тебе это «тихо?», етить? Боишься, что дед придет ругаться?
— Я н-не е-е-ебанутый! — хнычу я и немного отклоняюсь вперед.
И тут они выползли, как черти из табакерки. Сраные крылья. Их так много, перья летят по всей комнате. Крылья ударяются о стену, и меня, мокрого, соленого и поросячьи розового по инерции швыряет вперед. Может, крылья ни при чем были, и я выдумал их ради предлога, кто знает. Может, я сам швырнулся на Рема, обхватил руками шею и повис на нем. Но они точно не виноваты в том, что я ползу еще чутка выше и мягко прикладываюсь к Ремовым губам, едва закончившим очередное «тихо».
Проходит секунды две, но мне они кажутся вечностью. Типа, как говорят, перед смертью вся жизнь перед глазами пробежала. Может, сейчас Рем мне так втемяшит, что я на месте крякнусь. Однако ничего не происходит, я соскальзываю губами ему под подбородок и продолжаю висеть. Мне охуеть как неудобно: кинувшись на него, я нифигово растянулся телом между ног. Связки больно ноют, но член довольно трется о матрас.
— Изу-уини, — булькает сверху Рем, шевеля челюстью, как припадошный.
Мои руки расслабляются, не выдерживая собственного веса, и я шлепаюсь ему на колени. Ноги сказали «пока». Рычу, переворачиваюсь, смотрю на него снизу вверх: пялит в потолок, на трещину.
— За что?
— Ты не йебанутый.
Я вздыхаю, как побитый пес, и поднимаюсь. Рем меня не останавливает.
— И крыля, — добавляет он. — Они, это, «там», ага.
— Ага, — нежизнерадостно подтверждаю я.
— Бродяга, — заикается Рем. — Это, я, короче, ну. Ты понимаешь?..
Я не понимаю. Так ему и говорю.
Все идет не так. Я опять кажусь себе долбоебом. Благими намерениями вымощена дорога в ад. Я же просто хотел его пожалеть, да? Мой дебильный свареный шестнадцатилетний мозг.
Господи, пожалуйста, не позволь мне быть неправильно понятым. Если я кажусь вам раздражающим и злобным (пусть это и так), то знайте — я никогда и ни за что не хотел на нем отрываться или играть с его чувствами. Жизнь любит вставлять людишками палки в колеса, и вот такие палки достались мне. И этот поступок я не собирался делать, ибо не смогу за него потом ответить.
Рем мне нравится, но я не смогу выказать ему взаимность, КАКБЫНЕХОТЕЛОСЬБЛЯТЬ. Он не знает всего. Я — чужой ему человек. Это отвратительно, целовать губы, касавшиеся чужих хуев. Но он не знает, что мои губы...
Тянется ко мне. У него тоже бугор на ширинке, я чувствую затылком.
Рем, Рем, разве ты не знаешь, что я всего лишь человек? И мои мысли такие же грязные и ветреные, как у любого парня? И потом, оставшись один, я буду ужасно обо всем сожалеть?
Он вновь, второй раз в жизни почти касается моих губ, пышет отдающим колбасным чесноком дыханием, и я не отстраняюсь. Нас прерывает подбухнувший Хвост.
— Эй, пацаны! Па-ацаны-ы…
Никто не слышал, как он вошел. Как гремел банкой пива, тоже не слышал. Я, мудила, забыл запереть дверь? Рема будто ебнуло током, он конем вскакивает на ноги и гарцует к Хвосту. Я лучезарно скалюсь. Все вновь делают вид, что ничего не заметили.
— А че у вас хворостинка кóнчалася? — спрашивает он, словно мы в этом виноваты.
— Ну так смени, — плещу ядом, словно это
Хвост виноват в том, что невовремя припиздовал. Технически, конечно, он, еще и без предупреждения. Но все-таки он наш друг, как-никак.
Пит копошится в шкафу и таки находит древнюю копию «A Hard Day’s Night» 1964 года. Остаток вечера он активно пританцовывает. Двуличный хард-рокер, любитель слащавых «Битлов».
Торт такой же невкусный. Позитивная музычка не спасает.
Интересно, что загадал Рем, когда задувал свечи? Мне понятно только одно: сон трех молодых полувозбужденных тел на одном матрасе — затея максимально отстойная, и Хвост, легший между нами, только все усугубляет. По очереди с Ремом мотаемся в толчок дрочить.
--------------------------------------------------------------------------------------
Рем нисколько не нуждался в моей жалости тем вечером. Наверное, он был в не меньшем ахуе, чем я на свой день рождения. Впрочем, что сделано — то сделано, и я не особо парился.
Фильм про инопланетного чудака, плейбоя-миллионера разорвал мою душу. Каждый кадр кричал, что наша жизнь — полное говно, и та малая доля действительно хороших людей перемалывается в этом говне с костями. Деньги, похоть, алкоголь убивают в человеке человека, выедают его личность и жизненные цели. Вопил ли об этом сам актер, страдающий от зависимости? Я-то точно вопил, ибо такая база не может не заставить кричать. Не стоит говорить, что Белый Герцог идеально вписался в эту роль, и не только из-за ментальных проблем. Он расширял границы доступного, заглядывая дальше дозволенной Земли. Я восторгался этим человеком с каждым разом все больше и больше. Несмотря на кучу личностных недостатков, он был потрясающим творцом.
/ между страницами лежит флайер фильма /
Зал был забит под завязку. Я ерзал в малиновом кресле и сжимал кулаки от зависти. Какая-то актриска целых два часа трогала моего кумира разной степени обнаженности. Почему, почему она? Естественно, я, как адекватный наркоман, не питал никаких надежд к звезде мирового масштаба (пусть и трахающей все, что движется), но все же мне было неприятно, как обычному фанату.
Я пришел на голяках, рассчитывая насладиться фильмом в реальности. Справа от меня Рем под эфедрином и банкой кофе изо всех сил старался держать глаза открытыми, во многом потому, что я обещал влепить ему затрещину, если он завалится спать. Признаюсь в который раз, я — тот еще подонок, раз потащил его сразу после смены. А как иначе-то, объясните? Его билет бы безвозвратно сгорел, второго достать никто уже б не смог — все давно раскуплено, да и денег жалко.
Слева сидела Марлен, и когда главного героя пустили на опыты, в уши влезло носовое хлюпанье. Я сам давно уже сидел с солеными щеками, но тут слезы прилили с новой силой, и мой лоб ткнулся ей в плечо, жаждя поддержки от такого же любителя поплакать. Она тот человек, который не станет насмехаться над чужой слабостью. Под конец фильма Марлен сама ревела на плече своего бойфренда и попихивала меня локтем, типа, не порть момент, дурак. У меня от зашкаливающей тоски громко прерывалось дыхание, и если я прикрывался руками, оно становилось еще громче, поэтому я решил проползти в боковой проход и немного успокоиться. Неприятно своим сопением портить другим впечатление от фильма.
Пока я промакивал воротом рубашки лицо, с ряда в проход выскользнул кто-то еще. Еще одна плакса, подумал я, но это был всего лишь Рем. Он спросил, что случилось, а я безмятежно махнул рукой, все нормально, так-то. Мы постояли одну неловкую минуту (мне пришлось немного отвернуться, чтобы беспалевно уничтожить последние улики), и он меня еще более неловко приобнял, за плечи, ну. Я захотел провалиться сквозь землю, «навечно и бесконечно», но мышцы как окаменели. В последней сцене перед титрами, когда сценарист фильма решил окончательно втоптать наши чувства, я обернулся к лицу Рема, чтобы понять его эмоции. Но Рем не смотрел фильм.
Я не мог больше смотреть на экран, не мог смотреть в пол или на потолок. Холодный взгляд светло-карих Ремовых глаз приклеил
мои глаза к своим. «Мистеру Ньютону, наверное, уже хватит. А вы как думаете?» — сказал кто-то из актеров. Я был горячо согласен. Уже хватит.
И тогда он накрыл мои влажные губы своими, сухими и потрескавшимися. Я рефлекторно приоткрыл рот и быстро его закрыл, напоминая самому себе, что я не на работе, и это — Ремус Люпин, а не клиент. Хотя тот и не собирался идти дальше: вдруг мигнул, затем включился свет, и он скорбно отстранился, забрав с собой тепло.
Мы втроем (Марлен с ее заносчивым яппи сразу от нас отпочковались) решили забуриться в какой-нибудь кабак, обсудить накатившие мысли. Город не до конца стряхнул с себя зиму, поэтому стоял промозглый холод, особенно когда ветер дул с Темзы. Пока я плелся за Ремом и Хвостом по Хаммерсмит, город мне казался чужим и незнакомым, будто я не шароебился здесь позавчера, а не был минимум год. Все казалось копией, пародией того, что было раньше, очень схожей, но какой-то непривычной. Зеркальный мир во сне.
Я шел и размышлял. Надо переговорить с Ремом с глазу на глаз, обсудить все дерьмо между нами и что с ним дальше делать. Лондон, конечно, город пе****в, и сам я, как ни печально, тоже отчасти, но в то же время Лондон — город нищей правацкой (мы все проебали, Маркс) белой швали в ебаной стране, нищей правацкой белой швалью. И середина семидесятых, несмотря на весь глэм-рок, парады и феминисток, не время для голубых ночей. Мы же не рок-звезды. Я был рад, что Рем трескает свою скорлупу и идет навстречу несмотря на свои идиотские убеждения, но в то же время меня снедала тревога. Все так опасно.
Каждое мое действие обречено на провал.
Почему все, за что бы я ни брался, не выходит? Впрочем, кого ебут понятия успеха и провала? Только таких нетопырей, как мужик Марлен. Все мы коротаем крайне быстротечный век, сгораем спичками. Не успел пожить и все. Пиздец.
А между тем, кокаин десятого марта стал моим последним кокаином на тот период. Думаете, оно и к лучшему, да? Как бы не так. Я полностью перешел на героин. Спрятавшись в туалете кабака я нюхнул, и плохие мысли немного отступили, море во время отлива. Только потом они опять придут, черт.
Посидеть особо не удалось — у бара завязалась пьяная драка между любителями футбола. И от пива меня затошнило, я быстро попрощался и свалил домой, все обдумать.
/ Внизу страницы ручкой нарисованы подснежники. /
Весь март я лежал на дне, не показываясь в людных местах и на своих основных точках — боялся попасться Очкастому. Сто процентов ведь они обнаружили пропажу, и с легкостью могли за это выбить из меня все кишки. Что-что, а за полицию я не боялся — эти упыри, как и все остальные, не смогут написать на меня заявление. Я ведь могу и в ответ накатать, за растление и все остальное. В общем, закономерно, прятки ударили по кошельку и я едва наскребал на дорожечку через день: в неделю мне требовалось грамм-полтора, что в зависимости от курса выходило в тридцать-сорок фунтов, а ведь еще и питаться надо чем-то, и все остальное. Но мне и грамма хватало, чтобы продолжать тонуть в говне.
Мартовское увиливание вышло боком и с другой стороны. Я с раннего утра и до ночи искал клиентов в подворотнях, слонялся по задворкам малолюдных улиц, поэтому к началу апреля закашлял, у меня заболело горло, а насморк никак не оставлял в покое. Из-за этого мне платили меньше, или вовсе не подходили, к чумному.
Нос был перманентно заложен, я не мог больше нюхать. Подловлю вас наперед и скажу — нет, я не стал колоться. Страх самоукалывания и страх стать полноценным наркоманом. Я, идиот, втирал гер в десны до блева, много-много втирал и глотал рвотные комы, боясь смыть ими порошок изо рта. Ебаный молодец.
Когда болезнь начала понемногу отступать, одним воскресеньем мне впервые за долгое время улыбнулась удача. Я как раз докурил сигарету и потушил бычок о пятку, когда ко мне подошел такой невысокий щуплый мужичок, из тех, которым никогда не дают. При встрече с ними я задушил свое альтер-эго, взывающее пожалеть и напоминающее,
где я сейчас,
кто передо мной и
зачем здесь этот хер.
У «мистера Грейнджера» был недалеко стоматологический кабинет, а еще его бросила жена, и если не я, то он либо уйдет в запой, либо повесится в этом самом кабинете. Я продолжал душить жалость и сострадание. Им здесь не место. Это же тупой клиент, пользующийся секс-услугами. Еще попросит его отстегать или что-то в этом роде. Я прямо представлял, как завяжу ему глаза стоматологическим слюнявчиком и зажму соски пинцетами, а потом обниму и скажу, что все у него наладится, у этого несчастного мужика.
А потом получу налик и куплю поесть горячего.
Но все оказалось куда приятнее.
Зубодер не просил завязывать себе глаза и лупить себя по тонкой обвисшей жопе, как емуподобные, одинокие, травмированные существа. Он достал из выдвижного ящика начатую бутылку бренди, коробку дорогих конфет, каких я не видывал с золотых времен Гриммо (богатые п****лы эти стоматологи), и попросил составить ему компанию. И, бля буду, классный оказался мужик, этот Грейнджер. У меня, конечно, за те три часа уши завяли от безудержного потока серого шума о бытии взрослых женатых мужиков, да и бренди на голодный желудок вскружил голову, но в конце он мало того, что заплатил мне, так еще и выписал рецепт на трамадол. Он предложил мне остаться, переночевать на кушетке (он сам жил в этом кабинете почти неделю), и я бы с радостью согласился не выходить обратно в грязь и лужи, да только жрать хотелось невыносимо: больше недели питался йогуртами и сухариками. Мой желудок и без того был сорван, болезнь подкосила его окончательно.
Конечно, я постоянно размышлял о том, как бы приловчиться зарабатывать чем-нибудь другим. Настойчиво убеждал себя, что вполне могу обойтись и без этих извращенцев, просто они самый легкий способ настричь зелени. Клиентура находила меня сама, в редких случаях я прибегал к помощи друзей с панели. Однако не успевал я получить, приходила пора спускать.
Несмотря на это я держался на плаву относительно дольше всех своих приятелей, моя нарко-эволюция была максимально замедленной. Любой другой на моем месте уже бы загнулся в каком-нибудь общественном туалете от игольной передозировки. Гордиться нечем, но я хотя бы навещал настоящую реальность.
29 апреля 1976
Я почти победил сопли. Дела мои идут как нельзя лучше: впервые со дня рождения Рема мне заплатили приличную сумму, которую хватило бы (помимо полграмма) на новые приличные джинсы размером поменьше — я болтаюсь в своих, как хуй в колодце, некуда ушивать. Можно остаться и подловить последнего на сегодня, но я решаю устроить себе заслуженный выходной и уйти домой пораньше, отдохнуть от бесконечного гундежа вокруг. Пит постоянно пропадает на своих гаражных репетициях — я сходил туда разок, и выяснил одно: хард-рок точно не для меня. Рем (я не порицаю, но и не одобряю) все чаще и чаще зависает с Беллзом, мы не виделись больше недели. Белл, скот, бросил свою работу кассиром и, по слухам, перебрался на тот же завод, что и Рем, теперь постоянно вьется возле него. Не хотелось бы признавать, но, кажется, я начинаю реально ревновать.
Темнеет все позднее, и первый городской фонарь в моем поле зрения зажигается только в семь вечера. Я медленно бреду к автобусной остановке, и даже не останавливаюсь, когда мне нахально сигналят. Хватит с меня. Черт на машине не останавливается, настырно продолжает медленно катиться по обочине. После второго гудка я злобно оборачиваюсь.
И охуеваю.
Это
он. Он меня нашел.
Я срываюсь с места, как кот, завидевший бешеного пса, и, перепрыгнув дощатый забор, исчезаю в ближайшем междомовом закоулке. Черная угловатая тачка дает по газам, визгнув шинами. Притаившись, я сижу некоторое время среди мусорных мешков и ящиков с гнилыми овощами. Голова кружится. Очкастый придурок, вероятнее всего, поехал вокруг квартала, рассчитывая перехватить меня с другой стороны. Пусть едет, лох.
Я, бля, облажался, слишком расслабился. Нельзя так больше попадаться. Встав ногами на крышку бака, осторожно перелезаю обратно ногами вперед, боясь еще больше заговнять одежду. Ненавижу стирать. Мои руки от внеплановой физкультуры трясутся и просят пощады.
— Ты думаешь, я настолько тупой? — шепчет вкрадчивый голос в ухо.
Тощая рука твердо опускается мне на плечо, больно вонзая пальцы в мясо. Я чувствую его когти даже через куртку. Медленно оборачиваюсь, не в его сторону — в сторону автомобиля, остановившегося в десятке ярдах дальше по улице. Экстренно включаю соображалку, улетевшую от страха вперед по тому закоулку.
— Нет, э-э, с-сэр, — заикаюсь, как пойманный в банку лягушонок.
Кисть сжимается еще больнее, и Очкастый настойчиво трогается с места, ведя меня к своей машине. Что ему от меня надо? Вернее, что
мне будет?
— Есть разговор, — он доводит меня до передней пассажирской двери. Боится, что сбегу. Даже открыл, черт, ебучий джентльмен. — Только попробуй выйти.
Мозг велит ослушаться. А ноги наливаются свинцом, не могу даже сдвинуться с этого кресла. В салоне пахнет чем-то свежим и почему-то пеплом, все обтянуто кожей. В открытом бардачке стопка кассет, почти на каждой написано "Дэвид Боуи", словно только меня и ждали.
Рыжий обходит авто со стороны капота, садится за руль, но не поворачивает ключ зажигания. Вежливо спрашивает у меня адрес, но я отрицательно мотаю головой. Хер тебе, а не мой адрес.
— Думаю, ты в курсе, что мы не слепые идиоты и заметили пропажу трех
баснословно дорогих фолиантов и обуви. Думаю, ты, как человек не из черни, не до конца понимаешь цену вещей, хоть и опустился до…
такого.
Какого «такого»?! И откуда ему знать, «из кого» я? Я уже ни из кого.
— И что вы со мной сделаете? — осмеливаюсь я на вопрос. Не сидеть же болваном, надо показать позицию. Не того взяли.
Мужчина коротко смеется и поправляет очки.
— Мне
лично от тебя ничего не нужно. И ни к чему принуждать я тебя не собираюсь. — Его голос обманчив. Урод, порывшись во внутреннем кармане пиджака, вытаскивает мрачную визитку с красивой выбитой надписью. Беру протянутую картонку и сую к себе. — Ты симпатичный, и, по некоторым данным, достаточно образованный. Неплохо себя, кхм, проявляешь, даже выдаешься среди других. — Он спускает очки на кончик носа, выстреливая в меня пронзительным взглядом своих почти что черных глаз. — Нам такие
очень нужны. Подумай на досуге и приходи, если возникнет желание. Вопросы? — Я теряю все свое бахвальство и снова качаю головой. — Тогда проваливай.
Выскакиваю из автомобиля пулей, как после своей первой дрочки. Меня будто морально изнасиловали, настолько тяжелой была эта встреча. Не успеваю даже дойти до тротуара, как авто дергается и мчит по улице, поднимая столп пыли. Кашляю.
Всю поездку в автобусе я прокручиваю наш разговор. Если не ошибаюсь, меня только что пытались нанять в публичный дом, да, судя по всему, какой-то непростой. Неужели этот Очкастый — сутенер? А так сразу и не скажешь, особенно ввиду его приближенного, этого дохлого.
Рассматриваю визитку. Она черная, с багровыми глянцевыми вензелями по краям. Текст выбит, покрыт позолотой. Такие очень дорого стоят. Предложение крайне заманчиво, так как я заебался торчать на улицах, но надо взвесить все за и против:
За:
1) Больше (?) платят
2) Всегда есть клиенты, работа без простоев
3) За тебя могут впрячься папики, т е не обворуют и не изобьют
4) Кормят (?)
Против:
1) Работаешь не на себя и не можешь устроить себе выходной/отпуск/завязать
2) Я не какая-то там ш****, чтобы работать в проститутошных
3) Не можешь выбирать себе клиента
4) Делаешь то, что скажут, а я трахаться в сраку не намерен
5) Бешеный процент с зарплаты
И я решаю не рисковать. Впереди лето — не замерзну. А заявиться туда всегда можно, если припрет.
/ ВИЗИТКА:
44, **************-**, г. Лондон.
19-00 — 06-00, без выходных
030 ХХХХ ХХХ — сэр Данталиан, вт-пт
ОБРАТНАЯ СТОРОНА:
«DDevil Lover»
«Все ангелы Британии — в нашем котле» /
-------------------------------------------------------------
/ вверху страницы нанесен рисунок карикатурно угловатого автомобиля с хвостом дьявола вместо выхлопных газов /
Я сосал и сосал весь май напролет. Морально выложился на полную, вывернулся наизнанку. Только музыка не давала мне сдохнуть. Это был один из худших месяцев моей жизни на тот момент. Героин заменил мне воздух, ходил я со скоростью слизня и с отвисшей челюстью — прямо как те, кого не так давно презирал. В его середине, правда, случился микро-праздник: Эдди Боунс, откуда ни возьмись, выкатил мне отличнейший подарок. Доза! Порядочная! Я вначале не высек, за какие такие заслуги, но потом вспомнил, как в начале апреля одалживал ему крупную сумму и порошок. Его грипп свалил хуже, чем меня, Эдди вообще не вылезал из дому. У меня было так много порошка, что я бы спокойно торчал до конца недели, не выходя на панель. Но я не мог: концерты сами себя не оплатят, и от безделья начинали шалить нервы, я думал о всяком дерьме — о жизни там, о Реме, о Белле. И о сэре "Данталиане".
Я верно прогонял о нем все мысли. Он сам сказал, что ничего мне не сделает. Бояться нечего. Только вот было в нем что-то такое непонятное, пугающее и одновременно завораживающее. Такое, что на подсознательном уровне знаешь о предстоящей встрече. Что
ты сам на нее явишься.
С приходом тепла и цветущих деревьев мое тело зажаждало перемен, и я сказал Марлен, что хочу проколоть ухо. «Правое или левое?» — зачем-то уточнила она. Я постоянно путался, какое что означает, поэтому ответил: «Давай оба». Она поддержала меня, сказав, что новизна в жизни поможет мне меньше употреблять.
Через пару дней она повела меня в старый торговый дом, где две ее знакомых пакистанки арендовали под тату-студию офис. В семидесятых из-за деиндустриализации многие британские пакистанцы стали безработными. Переход от производственного сектора к сектору услуг был трудным как для них, так и для нас; особенно для тех, у кого не хватало образования (не буду тыкать пальцем). В результате все большее число эмигрантов прибегали к разного рода самозанятости.
В тот день в "тату-студии" была только одна пакушка со странным погонялом «Гвоздь». Мне не хотелось думать, что это как-то связано со способом делать пирсинг. В «салоне» все было прокурено, нестерильно и страшненько, только что мыши не бегали. Мне протерли мочки водкой и пробили мясо одной гигантской иглой с розовым пластмассовым концом, который перекусили после продырявливания. Ухо терзали долго, я шипел и жмурился, пока мне засовывали дурацкий гвоздик, а потом все повторилось той же иглой с другой стороны. Марлен пришлось держать меня за виски, чтобы я не дергался. Крови почти не было, но к вечеру ткани сильно воспалились и надулись. Хорошо, что в тот день я остался у нее с ночевкой, и она дала мне кусок замороженной курицы, чтобы снять отек. Ходил я с высоким хвостом, как лошадь, и спал только на спине, чтобы не занести через нестиранную наволочку заразу.
/ все поля изрисованы узкими глазами, глядящими в центр страницы /
Через неделю воспаление прошло только на правом ухе, а со второго начал сочиться гной и сукровица, подтирать которые у меня времени не было. По итогу мочка так надулась, что пульсировать и отдавать болью в висок. Перед сном я вытащил сережку, попробовать выдавить из прокола гной. Белая жижа охотно выстреливала наружу, но мне казалось, что в глубине есть еще. Прокалив маникюрные ножнички и ослабив чувствительность уха холодом (а себя – героином), я проковырял в коже дырку и выскреб остатки гноя, а потом залил ранку джином. Хотел вставить обратно сережку, но мой организм сказал «иди нахуй» и за десять минут полностью зарастил прокол. Ну, хотя бы в правом ухе осталась серьга. Второе же выглядело так, будто его погрызла крыса, о чем каждый раз говорил Рем.
Еще я хотел набить себе татуировок, много-много. В голове у меня рождался и умирал миллион идей, в свободное время я пытался нарисовать некоторые из них, но выходило так паршиво, что я все выбросил, вы этого позора не увидите. Да и Марлз сказала, что мне пока рано для татуировок, типа, кожа растянется и все рисунки превратятся в партаки. Она знала, о чем говорила — я видел то уродство, что она набила в пятнадцать по глупости. Местами краска выпала, местами растеклась синими пятнами, вся картинка растянулась в разные стороны. Лучше и правда подождать. Накопить денег и набить что-то
реально крутое и большое.
Я уже писал о подарке Боунса. То была воистину гигантская дорога. Я смотрел и смотрел на нее, как на запретный плод, как пес — на вожделенную сосиску, облизывался и предвкушал каждый нюх на будущей неделе.
А потом, когда выстроил себе первую, что-то пошло не так. «Ну и пошло оно все в жопу, заебало!» — подумал я и вывалил все сразу. Это был самый глубокий вдох в моей жизни. Я был всем, я был каждой молекулой этого мира, я — муха с сотыгой глаз, видел все, сразу и со всех сторон. У меня даже крыльев не выросло — я сам был крылом, точнее, мы были единым целым, огромной переливающейся розово-желтой Вселенной. И это было странно, ведь от героина не вырастает крыльев, почему я тогда вообще стал о них думть?.. Я несся над пустынями, джунглями и ледяными просторами, быстрее всех, быстрее черной угловатой тачки, и мистер Боуи, закурив сигарету, сказал мне: «Держи ухо востро, Сириус. Мир осыпается».
осыпается
осыпаъtся
Мир осыпаеееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееееее
тсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятсятся
Все сыпалось миллиардом осколков, весь мой радужный мир, пока не остались только машина и мозаика Аладдина с молнией, которые тоже постепенно осыпались.
Если бы не Марлен, пришедшая справиться о моих ушах, я бы там и откинулся, в непроглядной тьме, на своем матрасе.
Бедный дед, я совсем перестал за ним следить.
Она отпаивала меня приторно сладким чаем, кормила с ложечки какой-то питательной хренью из магазина для грудничков, которым владел ее парень, баюкала мою грязную башку на руках, вытирала за мной блевотину около двух дней. Звонила Рему, но он ни трубу не брал, ни приходил на квартиру. Он вообще будто испарился, растворился в дым со своим сраным Беллом.
/ Дальнейший текст написан плотным мелким почерком, разобрать который удается с трудом. Строки лепятся одна к другой, рисунки отсутствуют. /
После майского гиперскачка на небеса и обратно (клянусь, я валялся под приходом почти сутки, да-да!) очередной путь назад для меня закрылся. Я не мог отмотаться и шарахаться дозняком прежних размеров. Это было очень плохо, но при этом так хорошо: мои кости, наконец, не ныли и не ломались, они обрели второе дыхание.
О, да.
Всю весну наши с Ремом «отношения» не сдвигались с мертвой точки. Да мы их и не двигали. Пару раз я выводил эту тему на поверхность, когда Беллз меня вконец доканывал, но Рем быстренько ее сворачивал. Быстрее, чем свои косячки. Он курил травку и употреблял реже меня. Держался, мол. Или этот Белл его науськивал. Как оказалось (точнее, как меня сердечно заверял Рем) тот кокаиновый приход на мой день рождения у него последним. Ага, конечно.
В общем, невыясненный, подвешенный тезис, эти наши отношения. Ни туда, ни сюда, ну, вообще хуйня полная. Мы один раз подержались за руки, еще раз я смазано клюнул его в щеку на какой-то вечеринке. Мне уже это все порядком осточертело. С девушками куда проще — вы либо вместе, либо не вместе. С Ремом так не канало. Он даже не мог определиться, нравятся ли ему мальчики, какие отношения? Еще и с лучшим другом.
Из-за его непорочности мне на душе становилось только хуевее. Я совратил бедного гетеросексуального мальчика! Пытался подсадить на наркотики! В часы самобичевания я чувствовал себя тоненьким побегом незабудки, колышущейся на сильном ветру, вот-вот переломящейся. И лучше бы я переломился, унесясь с ветром в небо, все равно в привязки к земле нет никакого прикола. Я так устал жить.
Первое июня был знаменательным днем. Люк, тот, что Голдстейн, позвал меня (а я позвал Рема) на гаражное выступление своего кузена-барабанщика. Он и его друзья-панки собирались стать вторыми Sex Pistols или даже круче, но играли, если честно, они так себе. Ну, по-панковски просто. Зато одеты запоминающеся, это факт, один шарф из петушиных перьев у солиста чего стоит!
Но, в целом, похуй на выступление, знаменательность заключается в другом. Первого июня я впервые укололся.
Как обстояло дело. После часового отыгрыша я был бы почти счастлив, если бы не началась ломка. Не так уж и невовремя, я этого ждал, но погасить ее было нечем. Радостный, окрыленный Люк (гордый за своего брательника) предложил нам зайти за гаражи и угоститься из его запасов. От вида фольги у меня закружилась голова. Вещества стали жизненно важной частью моего организма, без них я не мог протянуть дольше дня, но вот тогда мне хотелось скорее умереть, чем вдохнуть эту горечь еще раз. Вообще, как бы уже все равно, колюсь я, нюхаю, или что еще. Можно ведь колоться от случая к случаю. Тянуть, пока конечности не завопят, тогда можно и уколоться. Опиоиды ведь используют как обезболивающее, тот же трамадол, просто героин запретили, а так одна хуйня.
Тем более мне давно хотелось въебаться, как все нормальные наркоманы. Когда нюхаешь — долго ждать прихода, а с иглы ебает молотком. Многие сравнивают это с самым лучшим оргазмом, помноженным на сто раз, и мне срочно хотелось испытать это чувство. Не думая о том, как горит мой последний мост.
Рем уже спорол свою долю, я даже не заметил. Люк пошел обратно в гараж, я со своим листиком фольги — за ним. Внутри уже никого не было — старшие ушли громить округу, только Люк с машиной на изготовке: в левой руке пластмассовый шприц с заточенной наждачкой иглой, между средним и указательным пальцем он сжимал ватку с ржавым пятнышком; в правой — черненькая от копоти ложка и зажигалка. На столе ждала своего часа бутылка воды. Он скучающе посмотрел на меня и продолжил свои приготовления. Высыпал порошок в ложку, растворил содержимое ложки водой из крышечки, вскипятил раствор над зажигалкой, втянул в шприц… Ничего необычного — многие из наших сидели на игле, я был знаком с предподготовкой. Говорю ему: «Слыш, Люк, у меня нос скоро отвалится», — и показалательно тронул потрепаный нос. «Я сегодня вмажусь как все».
Тварь Рем призрачным духом стоял рядом, за моей спиной, слушал. Ах! Как он запротестовал! А знаете почему?
Знаете?
Потому что он переживал за меня, да?
Да?
Пизда, он тоже кололся. Втайне от меня и от своего Белла. «Не девай этово, Си-иус, не повторяй моих оуибок!» — уоуоил Уэм суоим уаллийским уововом. Нахрена ломал комедию все это время! Мы орали друг на друга минут десять, пока Люк копошился среди тряпок где-то в глубине гаража. Я был в ярости, но решения своего не отменил. Напротив, мне захотелось испробовать ширку еще сильнее.
Вмазавшийся Люк любезно варил мне вторую порцию. Бывалый. Я бы на его месте все из рук выронил и наказал ко мне не притрагиваться. Его старый шприц был совершенно засорен, игла затупилась. Янтарная жидкость с трудом набиралась внутрь. Он передал мне его и обессиленно осел на землю, откинувшись на какие-то коробки.
Теперь надо было всадить себе иглу в вену на локтевом сгибе. С**а. Липкий страх заволочил глаза пеленой, проступил потом на пояснице. Прикрыв веки, я ударил пальцами по коже, как это делал Люк, но на желтушно-оливковой коже вена не показалась. Чувствовал я себя ужасным дураком. Рем стоял поодаль, смотрел на все стеклянными, неверящими глазами. А может с ехидстом, не знаю. Он не мешал. Думал, наверное, что я перетрушу, и боялся усилить мой запал своими возгласами. Короче, я выставил себя перед ним полным идиотом. «Это повное гоуно» — грустно сказал он и отвернулся, словно его это никак не касается.
У меня на руках вен почти не было видно. От долгой накладки жгута конечность потеряла чувствительность, пальцы еле сгибались и разгибались. Вот она. Зелененький червячок. Насколько она глубоко, там?
Затупленная игла нерешительно чесала кожу. А если я проткну, и вся кровь польется наружу? При надавливании вена будто бы уходила вбок, но несильно. Ладно. Похуй. Похуй!
Вдох-выдох.
С усилием иголка вошла внутрь на одну точку, это было противно. В канюлю кровь не поступила. Я бояся, что если вытащу, польется кровь, вена вздуется и я вообще нихуя не найду, поэтому пошевелил иглой под кожей. Безрезультатно.
Вытащил. Выступившая алая бисеринка сказала мне, что надо тебе, Бродяга, глубже засовывать, по верху идешь, тупица! Скорчив мину, я сделал, как она велела, и – о, чудо – в циллинде распустился цветок, он растворился в жидкости, как дымка; я любовался им, и не углядел, как поднялся Люк и с размаху вогнал в меня всю четверть.
Героин упал на голову роялем. Совсем не похоже на оргазм. Я просто отупел. От
меня осталась только оболочка меня. Возможно, порошок был не шибко чистый, не знаю. Как будто сам Лу Рид поет в ухо колыбельную, как будто в одну глотку выжрал за минуту бутылку водки, прикурил сверху и все неприятное обошло стороной. Рем, Люк, гараж — все исчезло, я ничего не воспринимал. Не думал. И это такой кайф.
2 июня 1976 года
— Ну и какого хуя, скажи мне? — спрашиваю я Рема, весьма удрученно.
Мы сидим на полу моей комнаты. Точнее, я — на полу, а Рем — на матрасе. Пятью минутами ранее мы отмывали обделавшегося деда в ванной и затаскивали на софу. В носу все еще стоит запах старческого дерьма. Рем пожимает плечами, дескать, а какие ко мне вопросы, бля? Ебучий Простачок, даже из Белоснежкиного гнома больше слов можно вытянуть.
Вчера он дотащил меня до дома и сидел рядом, пока я не оклемался. Потом ушел дрочить свои станки, и вернулся вот недавно. В общем, словами перекинуться появилась возможность только что.
— Почему ты не сказал? — «мы ведь все пробовали вместе», добавляю в голове.
Он ежится, как от холода, хотя на дворе лето, пусть и дождливое.
— Быстро понял, какое это говно и не хотел тебя в него втягивать.
Я громко и протяжно вздыхаю:
— Мы и так по уши в говне, новый ушат был неизбежен.
— Твоя правда.
Мы сидим с четверть часа, втыкая в стены и слушая тиканье часов в коридоре. Мне остро не хватает Хвоста, его непосредственности и умения разрядить самую напряженную обстановку. Или Люка, его молчаливого согласия на любые твои идеи. Между мной и Ремом трещит невидимое электричество взаимного неодобрения. Две стороны одной монеты и все такое.
Закономерно предлагаю вмазаться. Что еще делать? На трезвяк разговор не клеится, а мне не представляете как надо всё выяснить. Все его секреты, все его потайные мысли. Может, героин только усугубит и без того мое шаткое положение, а может откроет новые двери. Топтаться на месте уже невыносимо.
— У меня нет, — отнекивается он.
Врет. Просто жадный. Или до последнего лелеет мечту меня «уберечь от говна», хотя первое куда вероятнее. Бодро заявляю:
— У меня все есть. Ну, кроме артефакта.
Достаю из кармана небольшой пакет коричнево-белого порошка; Рем, кривясь, — шприц с иглой и замызганные ватные шарики. Я поднимаюсь и топаю на кухню за ложкой и зажигалкой, но по возвращении вижу, что при Реме и то, и другое. Где только прятал, фокусник?
Пока он аккуратно вываливает содержимое пакета в столовый прибор, я хлопаю себя по лбу и ухожу за водой. Втягивая в канюлю три кубика и медленно впрыскивая их в ложку, Рем старается не промазать и не смыть героин. Путь у него и дрожат руки, движения выверены как у заправского иглового.
— Когда ты начал? —
колоться повисает в воздухе.
Подводя пламя одноразовой зажигалки под ложку, он мешает густую жижу иглой, держа при этом ручку в зубах. Циркач. Вскоре у него получается раствор, пригодный для введения в вену. Не пролито ни единой капли, он опускает ватку, вонзает в нее иглу и втягивает содержимое в цилиндр. Ложка падает.
— В апреле.
Когда мы почти не пересекались. Когда я издрочил руки в мозоли. Когда он был мне так нужен. Когда…
— Зачем?
Он ведь почти не нюхал ничего, почему так быстро пересел на иглу?
— Захотелось.
Емко. Он затягивает рукавом валяющейся рядом кофты бицепс, разрабатывает кулак и со второго раза попадает в синюю вену на левой руке. Почти сразу ложится, закидывая руки за голову и вытягивая длинные лыжи. Я беру шприц и промываю его в кружке, дергая поршень вверх-вниз. Навожу варево не так образцово, но для первого раза весьма пристойно. Ширяюсь далеко не со второго, искалываю руку. Хоть бы помог.
Застываю в ожидании прихода. Хочется тоже лечь, но там Рем, а сейчас он меня жутко раздражает. Порой он выкидывает такую хрень… Иногда прикольную, а иногда такую черную. Он сводит меня с ума. Его не прогнать. Хочется, чтобы он так и лежал здесь, до конца света, он и его светло-карие глаза.
Мысли о нем — как восход на горную вершину, это
пик, идея-фикс. Встречаться с Ремусом Люпином, можете вообразить? С замкнутым книгочеем, занудной занозой, ненавистником Боуи. Для меня это
всё. Особенно
сейчас.
И я не сдержался.
— Эй, Рем.
— Че? — вяло откликается он.
— Хуй через плечо, — огрызаюсь я. — Встань.
— Иди нахуй, — он почесывает босой стопой лодыжку другой ноги. Пинаю его в эту ногу, легонько.
Он разъяренно подскакивает, растопырив руки, словно собирается на меня наброситься. Меня, напротив, одолевает к нему дикая нежность, хотя мы даже не под кокаином. Может, дело и не в наркотиках?
Рем успокоительно сцепляет пальцы в замок. Понимает, что это всего лишь я.
Я лишь хочу, чтобы мир был прекрасен. Чтобы Рем всегда был рядом, моим отражением в зеркале. Просто я выразился неправильно. Понабрался у него, с девушками-то я всегда обходителен, и язык мой здорово подвешен. С Ремом так не покатит… Никакого гейства.
Рем испытывает стократный оргазм, нахуя ему это? Верно.
Я подаюсь вперед, наваливаюсь на него всем телом. В этот раз его губы как обычные губы, не сухие и не горячие, без шелушений и без вкуса. Только щетина колючее, отросла. Определенно, он понимает, что наш разлад выворачивает в неправильное русло, но меня не отпихивает. Это приятно, необычно и захватывающе.
Я штурмую его рот, и Рем удивительно быстро сдается. Руки придерживают его лицо с двух сторон, возможно, слишком сильно. Я решил, что назад пути нет; Рем судорожно выдыхает в мои полураскрытые губы. Издаю тихий ответный стон, больше для поддержания атмосферы, нежели от удовольствия. Не спугнуть бы момент.
Сам не замечаю, как седлаю его. Рем тянется ко мне, а я вжимаюсь в него лицом, щекой чувствуя особенно глубокую рытвину шрама. Поднимаюсь чуть выше, вдыхаю запах волос не первой свежести. Так приятно чесать его черепушку, мог бы заниматься этим часами, но… Мои огрубевшие пальцы скользят под его потной майкой, губы где-то под мочкой. Рем оглушительно дышит в мое незажившее ухо.
Он опускается обратно на матрас, и мои руки вместе с ним. Я остаюсь сидеть, смотрю на него сверху: раскраснелся и закрывает щеки руками.
— Я не… Я не… я… — заикается он, и я не могу разобрать ничего из того, что он там бормочет. Зато явно чувствую наливающийся прямо подо мной стояк.
Руки Рема почти идентичны моим. Во время самоудовлетворения было просто представлять их. И стоило представить сейчас, что не мои — его — пальцы трогают мой член, как у меня тоже заводятся паховые шевеления. Я нагибаюсь, смещая руку, и случайно давлю ему на ствол. Хотел лечь сверху.
Рем закрывает себе рот тыльной стороной руки и скулит. На его шее можно жарить яичницу. Я укладываюсь на него сверху, и он запрокидывает голову, то ли пряча лицо от поцелуев, то ли подставляя шею. Я выбираю второе и смачно присасываюсь к чувствительному месту, проходясь языком по пульсирующей жилке. Интересно, какова вероятность умереть, если уколешься туда? Кажется, Дуглас так и умер.
О нет, кажется, я совращаю бедного гетеросексуального мальчика.
Тогда почему он не прописывает мне апперкот своей накачанной ручкой?
Мне приходится сдерживаться, соблюдать его выстроенные границы. У нас тут серьезный дружеский петтинг для гетеросексуалов. Перекладывая поудобнее ноги, я повторно трусь о его ширинку, сладко внимая долгому «о-о-ох!», и кладу ладонь на горящую адским пламенем скулу. Глажу его щетину большим пальцем, невероятно расслабляет, советую попробовать.
Он неуверенно обнимает меня, трогая лопатки и обвивая одну мою ногу своими двумя. Я будто плыву на длинном и узком плоту, жестком и с неприятно выпирающими досками-ребрами. Чтобы поцеловать его в подбородок, мне приходится подтянуться — голова Рема кажется мне слишком далекой.
Я тянусь. Он приподнимается на локтях и въезжает мне челюстью между глаз, сыпля искрами. Поднимаю взгляд: его лицо похоже на замедленную съемку атомного взрыва. Вновь впиваюсь в его губы.
Нам так хорошо, и я не прочь растянуть это действо до утра. Рем тоже не против. Зачем нам секс, когда можно вот так валяться? Мне хватает секса в повседневной жизни, я уже освоил весь его срам и ужас. Мы две родственные души, дальнеродственные: ему не нужно большего, потому что он не готов, а мне не нужно большего, потому что я им пресытился.
----------------------------
И все. Это — конец моей жизни. Дальше жил не я.
Следующий период моей жизни был окутан наркотическим туманом с редкими просветлениями мелкой преступности и сгустками непроглядного отчаяния. С Ремом мы теперь разговаривали только о каких-то нереальных, отстраненных вещах. Действительность стала недействительна. Никаких вчера, никаких завтра. Никаких планов.
Еще я (мы, вернее) поссорился с Питером. Он нагрянул неожиданно, как гром небесный, прямо когда мы с Ремом собирались наебешиться. «Ебануться, ебануться!» — все повторял он, меряя шагами коридор и хватаясь за щеки. Первоначальный приказ: паковать манатки и съебывать, но Рем смог его более-менее вразумить. Исключительно во имя старой дружбы Хвост позволил нам остаться, взяв обещание, что мы не станем колоться слишком часто. И самолично пообещав особо не пиздеть, я вообще ценил в нем эту черту: любой секрет можно было доверить без страха утечек. Он даже не стал сдавать нас родителям, чтобы меня не выселили! Вот что значит настоящая дружба.
Как два притока одной большой реки, с Ремом мы встречались после его работы — я старался управиться со своей до семи-восьми вечера — и не расставались всю ночь. Почти как настоящая парочка, только на людях друг к другу не подходили и сексом не занимались. Между нами, по правде говоря, почти и не было никаких контактов, не то, что «сексуальных». Рем нисколько не торопился, а мне, сколько ни крепись, держаний за руки под покровом голубой ночи было мало, очень мало. Иногда я с тоской вспоминал Молли, когда передергивал в душе.
Далеко не всегда мы отсиживали вечера у «меня» дома. Чем больше доза — тем больше на нее нужно денег, а деньги надо откуда-то брать. Еду, бытовые товары я наворовывал сорокой, и себе, и Рему. Но ведь еще надо было наскрести на героин… Редко моей дневной выручки хватало на два укола, несмотря на то, что летом поток увеличился. Инфляция. Как бы это ни было, грамм в день нужен был мне позарез. Иногда денег подбрасывал Рем, но у него и самого было негусто. Если бы я был старше, мог бы заделаться профессиональным вором: ни для кого не секрет, что лондонские пабы закупают краденое мясо за полцены. Я же был не только пиздюком, но и параноидальным пиздюком — кого-то отхода окрыляют на беззаконие, а я все боялся сесть в тюрьму. Слышал, Эмма Вэнс загремела в детскую колонию, попалась на воровстве сумочек. Я и так со своим праздношатанием бродил по краю! С диким свистом моя жизнь летела под откос, будто вместе с героином я вкалывал себе изрядную долю неудачливости. Но обойтись без нее не было и шанса: пропуск сулил жуткие мучения, сравнимые с... Да ни с чем не сравнимые.
?? июня 1976 года
— КАКОГО. СУКА. ХРЕНА. БЛЯТЬ. Я. У ТЕБЯ. СПРАШИВАЮ?!!!
Мы снова зависали с Люком, и тот ненароком проболтался, чем мы промышляем. Я знал, что Рем неизбежно обо всем узнает, но чем дольше он оставался в неведении, тем было лучше для всех. Я уже привык зарабатывать хастлингом, но для него такие вещи казались просто немыслимыми. Невообразимыми. Даже излюбленное выражение Люка «пиздецовый пиздец-пиздец!» не подходило для описания, как Рем воспринимает мужскую проституцию.
Он вскакивает с травы — мы грелись на солнышке в парке, слушая, как арабские музыканты стучат в барабаны — и хватает меня за грудки, потрясая, как тряпичную куклу. Мне хочется орать на него в ответ, но от моей бессовестной лжи…
…я не могу найти сил дать ему отпор, принимаю удар за ударом. Кажется, он выбивает мне зуб, и что-то еще неприятно хрустнуло, но за звоном в ушах я этого почти не слышу.
— Отпусти его, блять! — кричит Люк. — Не видишь, он пла… Пиздец-пиздец, щас копы придут! Успокаиваемся!
Меня, как мусор, отбрасывают обратно на траву. Я хватаюсь за лицо и сдавленно рыдаю в ладони. Люк хватает меня подмышку, поднимает и куда-то уводит.
— Он — гандон штопанный, не принимай близко к сердцу, — ободряет он меня, пока я еле волочу ноги. — Ничего не понимает.
Бедный гетеросексуальный мальчик меня ударил. Белый гетеросексуальный мальчик не терпит вокруг себя швали.
Во рту дико солено от крови и слез. Трогаю языком один из передних зубов — отбит край, но не критично. Не так уж сильно он мне надавал.
— Спа-спасибо, — хлюпаю я Люку. Он продолжает поливать Рема помоями.
В общественном туалете я умываюсь, Люк пытается стереть с моей футболки пятно.
— Он еще будет прощения у тебя просить, — язвительно говорит он, и как в воду глядит.
--------------------------
Следующим вечером Рем, как по заказу, заваливается ко мне вусмерть въебанный, на пороге падает на колени, обнимая мои ноги, и долго извиняется. Он был настолько невменяем, что, наверное, даже не понимал, за что извиняется. Я, перетаскивая его в комнату, чуть не надорвался. Как он совладал с лифтом в таком состоянии? По дороге к матрасу вечно рыпался, лез обниматься, и беспрестанно повторял «я-конченый-извини». И заснул быстро, я даже не успел подушку ему под голову подложить. Когда лег к нему часа через два, он, видимо почувствовав людское тепло, тисками прижал меня к себе и зарылся носом в мои волосы.
Спал я очень плохо, в основном ворочался. Рем проснулся гораздо позже меня, и, подняв веки с пушистыми светлыми ресницами, первым делом снова извинился. Услышать от него столько слов за раз — целое достижение. Мы лежали целый час (непростительное упущение времени в торчковской жизни): я смотрел на его кадык с расстояния десяти дюймов, он говорил в мои волосы. «Я все переосмыслил», «Я не хотел», «Я не так понял», «Я не знал», я, я, я, я… А я
себя считал эгоистом, Ремус Люпин.
В общем, порешали на том, что мы будем по-человечески «встречаться» при условии, что я больше не буду продаваться. Я согласился — быть с Ремом и при этом еще и работать на нормальной работе звучало лучше, чем то положение дел. Оставалось придумать, как же мне теперь зарабатывать.
Практически все ребята, которые принимали, — продавали. Это как гигантский порочный круг, расширяющийся и расширяющийся. Продавать тяжелую наркоту еще рискованнее чем просто покупать. Полно кидал. Но это оправданный риск, учитывая, сколько бабок можно наварить в этой пирамиде. Тем же вечером мы поехали в метро по Северной линии до Камдена. Дорога долгая, я наполовину дремал (под кайфом), наполовину пытался читать музыкальный журнал, стыренный в открытом киоске. На нужной станции Рем толкнул меня, и мы, два сутулых, нервно оглядывающихся скелета двинули на поверхность вместе с толпой.
Закат был наверняка прекрасен, но никто из нас не смотрел на небо. Наш дилер (на тот момент) издали заприметил нас и медленно двинулся по улице. Отставая от него шагов на двадцать, мы свернули в ту же подворотню, что и он. Закладывая все свои сбережения, а именно шестьдясят два фунта (потому что нарки копить не умеют), мы рисковали всем. В случае чего, начинать придется с самого нуля! Умереть-то мы не умрем, подножный корм прокормит, но так или иначе это будет полный пиздец. Особенно, если нас поймают. Как половину наших бывших друзей.
Дилер оформил нам порошковый кредит в пять граммов, исключительно из большого доверия, внушительного взноса и уверенного вида. Да мы реально были уверены, что справимся. План Рема был гениален: разбить эту кучу на тридцать чеков, смешав их с пудрой. Покрыв первоначальный долг, на выручку взять еще товара и протолкнуть по той же схеме, понемногу наращивая капитал. Роскошно, и не зазорно — так поступали все мелкие дилеры. Короче, все дела представлялись нам очень просто. Боунс так и разбогател, правда, особо долго не радовался — передознулся в одном из сквотов, но умер ли, или попал в больницу, я не знаю. Связь оборвалась.
В последнее время текучка торговых кадров усилилась, так что толкать дурь прям на улицах мы не осмеливались. В заведениях Сохо всегда дохуища подростков на отходах, навариваться там проще простого. В первый и последний тогдашний вечер в роли дилеров мы разделили десять чеков между собой и ушли каждый в свою сторону. Рем торговал честно и безапелляционно, я же, всеобщий дружище, давал порошка «взаймы» каждому, кого ломало и у кого не было ни пенса. «Так дело не пойдет», — решили мы, пока не разорились окончательно. Остатки чистяка забрали себе, и в итоге почти ничего не заработали…
Весь следующий день мы искали, где достать денег — тому типу ведь надо вернуть кредит. На предложение вернуть героин он послал нас нахуй — конечно, разбавили там, поди, или вообще подсовываете другое! Обмену и возврату не подлежит... Ну, теперь нам хотя бы не надо было париться насчет дозы, но вопрос денег все же встал остро. Марлен впервые ушла в отказ, сказав, что у нее самой не густо. Белл — тем более, он слишком горд, чтобы лезть в, как тот напыщенно выразился, «
такое». Благо я попал на крутого клиента и смог отбить сорок фунтов (Рему сказал, что мне вернули старый долг, ложь во благо). Да и дилер не стал с нас дотрясывать с нас остатки: видимо двадцать фунтов (через пару дней я вернул еще часть долга), большой роли в товарообороте не играли, и наша заваленная стажировка была простительна, хоть и фатальна для нас.
Тот чистенький героин был отменен, "реальный динамит" — барыга не соврал в этот раз. Я обзавелся собственным наборчиком иглового и теперь никогда с ним не расставался, таская все (шприц, вату, ложку, запасную зажигалку), в маленькой сумке, куда иногда с усилием вмещалась бутылочка воды.
Время летело практически незаметно. Меня будто выключили из жизни, как телек из розетки. Ни о чем не думал, ничего не понимал. Увлечений у меня не было. Почти ничего не могу вспомнить из того времени, да оно и не так уж важно. День сменяет день. Укол-два, поцелуй от Рема, мне больше и не надо. Я никак не мог найти работу, да и не особо старался. Всепоглощающий похуизм накрыл меня. Очень тянуло взяться за старое. Легкие деньги. Пару раз в неделю я выходил на
улицу, чтобы иметь хоть какие-то деньги за душой, в другое время гулял с чужими собаками и раздавал листовки.
Погода на улице стояла душная и влажная, воздух был таким тяжелым, что моя грудь отказывалась его вдыхать. Из-за этого часто болела голова, качество моих услуг снижалось, особенно если я сопливился на отходах, и, спасибо сарафанному радио, ко мне стало подходить меньше людей. И без того пустой кошель подозрительно часто теребила Марлен — в последнее время она каждодневно сралась со своим галстучным бизи-боем и, кажется, не могла его нормально доить. Причина довольно-таки расплывчатая, ведь она сама не дура, работа у нее была. В общем, я ей слабо верил, но расспрашивать не стал, из уважения (мало ли во что вляпалась, еще меня утянет за собой), и каждый раз одалживал деньги, как и она мне раньше.
Я чувствовал, будто свисаю с края пропасти и отчаянно пытаюсь выкарабкаться. Перестань я контролировать ситуацию хоть на полсекунды, и мой мир осыплется. За один хороший укол я был готов обслужить кого угодно. На моем ремне появились заломы. С каждым разом вены находились все лучше, иногда мне с этим помогал Рем. Ему, черту, повезло — все змеи на поверхности, он быстро набил руку. Моя левая всего за неделю искололась так, что пришлось переходить на ногу (я тотальный правша, и левой уколоть себя не мог поначалу), пока точки не исчезнут. Как же быстро исхарчиваются вены, вы себе не представляете! Не успел найти хорошее место, как туда уже нельзя колоть, и ты ищешь новое. Понимаете, если слишком исколоть вену, или постоянно колоть в одно и то же место, она зачерствеет и отомрет. Это очень плохо.
Я смотрел на своих друзей и видел кучку безвольных придурков, которые бесятся, стоит им сказать, как правильнее поступить, но при этом нихера не знают, что делать. Кто-то другой решит все за нас. За нас подумает и за нас сделает. А мы будем сидеть на своих тощих задницах и колоться, колоться, колоться, пока не кончатся вены.
По утрам (моим, не астрономическим), я смотрел на себя в зеркало и видел ввалившееся чужое лицо. Не мое. Отощавшее тело, тоже не мое, я его и не чувствовал, как и оно — меня. В приходе ничего не болело, даже если я себя хорошенько щипал. Не было голода. Потом подходил Рем — вплывал сгустком потусторонней плазмы в рамку зеркального кадра — и тоже смотрел на тех чужаков. Его угловатое, бледное лицо напоминало череп, обмотанный папирусной бумагой, а под розовыми белками глаз чернели круги. Он вкалывал на заводе, как проклятый, и по моей безработице тащил наши наркоманские зады сам. Мы шли завтракать пудингом, ничего больше в нас не лезло.
Однажды мне позвонила Марлен и начала слезно вымаливать сто фунтов. У меня таких денег не водилось, и я сказал, что могу дать только тридцать пять — мои последние сбережения. Она так долго и громко орала в трубку «Спасибо, спасибо!», что я решил, что чокнулся, и слышу эхо голоса в голове. Как и обещала, она прибежала через час, забрала весь мой нал и чмокнула на прощание в кончик носа. Минутой спустя на хату ввалился Рем с дозняком на руках (быстро исчезли четыре грамма...), и я еще так удивился, как это они не пересеклись в подъезде. Хотя у него было такое отсутствующее лицо, что мое удивление быстро прошло. Настоящий лунатик.
Я приклеил к нему это слово насильно, настолько мне понравилась их гармонизация.
Так вот, достает он свой изорванный рабочий мешок, куда он обычно запихивал шприц, сигареты и форменное шмотье. Не то чтобы он не мог найти себе новый пакет, просто ему было слишком похуй на такие мелочи. У меня был довольно тяжелый день — едва удалось вырваться из лап полицаев (пришлось скинуть два чека), плюсом последний съемщик не стал доплачивать после дрочки и просто вытолкал меня из своей тачки. Поэтому меня особенно тянуло вмазаться, здесь и сейчас, ибо потом я хер когда заработаю себе на дозу. У Рема оказался просто ядерный порошок, не белый, и даже не коричневатый, какой-то плеснево-серый, в крапинку. Грязный. Опасный. Но такой убойный. Яркий приход гарантирован. Главное — рассчитать и вогнать ровно столько, чтобы не уебало в могилу.
Меня перло, как в три года перед елкой с подарками, и когда Рем наконец укололся, я моментально перехватил машину и даже не стал ее профильтровывать, все равно жижа грязная, она и продезинфицирует. Я воткнул иглу в вену на кисти, потянул вверх и гер в секунду окрасился моей кровью, перестав действовать мне на нервы своим цветом. И оно случилось…
В порошке точно была адская невезучесть. Игла забилась. Хуже некуда! Еще немного, и кровь свернется вместе с героином. Доза на ветер! Я испуганно вытащил иглу, не обращая внимания на побежавшую по руке кровь и надувшийся веняк, и попытался вытрясти хоть что-то, но не показывалось ни капли. Тогда Рем отобрал у меня шприц, нажал куда-то в области ключицы, воткнул иглу и нажал со всей силы, чтобы протолкнуть грязь через иглу. Меня затрясло, вдруг получится? Нет, игла снова застопорилась, и во мне пробудилась драконовая ярость. Почему я? Почему все говно происходит всегда со мной? До прихода оставалось меньше минуты!
Рем вдавил еще сильнее, и жидкость впрыснулась в вену. Помог так помог. Шприц соскочил, разбрызгивая мою кровь во все стороны.
Это было ужасно. Я завалился на бок, хватая правой челюсть — боялся откусить себе язык. Под ребрами кололо, сердце страшно спазмировало. Левой шевелить не получалось, парализовало. На моей голове будто кто-то прыгал, по коже бегали миллионы муравьев. Мои глаза вроде были открыты, но я ничего не видел.
Отходить я начал нескоро, и лежа пробовал понять, прошел ли день, неделя или год. Мой лоб был прижат к волосатой голени Лунатика, и его колючки неприятно путались с моими мокрыми ресницами. Мои рот и вся правая щека были обслюнявлены.
И после этого я предложил Рему завязать. Меньше наркотиков — больше денег, и вообще, одни проблемы от них. Конечно, это полный бред, когда два кореша-наркомана вдвоем хотят слезть. Рано или поздно один из них берется за старое, и для второго эта капитуляция — как спусковой крючок. Мы же настроили вокруг себя иллюзий, что «диллема о двух торчках» точно не про нас. Мы же особенные. Не такие, как все. Особенно Рем, блять. Особенней некуда.
Пришлось предупредить Хвоста, что я скоро съезжаю: во время ломки будет не до деда, к тому же мы можем его просто доконать. Хвост вздохнул спокойно. Лунатик взял на работе досрочный неоплачиваемый отпуск. Уже через неделю мы перебрались в полуподвальную студию недалеко от Ремового завода, которую сдавал дружбан Беллза. Рему — по скидке.
Мы ширнулись в последний раз и принялись расставлять военные заготовки в доступные места. Друг Белла нас предварительно запер и сказал, что отопрет только через неделю, поэтому нам требовалось достаточное количество еды, воды и таблеток.
/ Приложенный список покупок, желтый листок в клетку, на полях росчерки плохо пишущих чернил:
• ящик консервированного супа
• 5 гал воды
• парацетамол
• валиум
• молоко – обычное и с магнезией
• журналы?
• солодовые леденцы
• Валиум ~3 фл.
На обратной стороне круглым почерком написано два номера телефона, принадлежащих неким Брайану Петтигрю и миссис Вазински /
На эту хуйню, плюс залог за квартиру, ушли все деньги Рема. Наша комната была неприветливой и голой, сырой, с сизыми стенами. Матрас, старый спальник Рема, черно-белый телек с одним каналом (BBC1, кому интересно) на низкой табуретке. По ведру на каждого, если не добежим до туалета (а мы не добежим), армия банок супа с генералами-бутылками воды. Мы выстроили все вокруг матраса со спальником и легли, обессиленные. Началось все с тошноты и нарастающей липкой паники на пустом месте. До обеда мы неплохо держались, выжирая валиум, старались говорить друг с другом. Я рассказывал, как найду себе хорошую работу, и действительно в это верил. Жался к Рему, меня знобило, боли усиливались, но я был так счастлив. Будущее светилось ярким светом, и нам казалось, что мы пройдем по нему вдвоем до самого нашего нескорого конца.
Потом мы бесперебойно глотали таблетки и, давясь, запивали их водой, но это не помогало. Меня бросало в жар, и я хотел взять жестяную банку, чтобы приложить ко лбу, но руки мне не подчинялись. Во всех суставах было чудовищное давление, я боялся, что их разорвет, а сосуды порвутся. Я лежал и пробовал пошевелиться в ритм стонов Лунатика, но ни напрячься, ни расслабиться не выходило. Со стороны мы выглядели, наверное, как два извивающихся червяка. Будто из нас изгоняли дьяволов. Если наши крики кто-то слышал, подумал бы что так оно и есть.
Позже я вновь замерз — мой пот стал ледяным, он все тек и тек, вызывая мурашки. А как вонял! Такой смрад можно почувствовать только во время откола. Рема полностью отрубило, он долго лежал, подергиваясь, как зависшая картинка телевидения, и изредка двигал ногами. Я не мог отвести глаз от его конвульсирующих ног-карандашей, даже моргать перестал. Руки Рема постоянно стирали с лица пот, каждую секунду, в один момент он просто сложил ладони вокруг глаз, чтобы в них меньше текло. От него воняло еще хуже, чем от меня. Наш запах выместил из комнаты весь кислород.
Ночь не кончалась. Желудок спазмировал, я подтащил к себе красное ведро и щедро блеванул, пара капель попала на Рема. Он вдруг откатился от меня, стащил майку и пополз к единственному окну, что под потолком. Мне стало невыносимо одиноко. Я заныл, что больше не могу, надеясь на пару поддерживающих слов, но он не отвечал, словно меня не существовало. Наверное, все его силы уходили на самоподдержку. Он встал, описал по комнате несколько кругов, подобрал с пола газету и опять удалился к окну. Листал лихорадочно, рвя страницы, шелест резал по ушам. Язык и горло превратились в Сахару, под языком при этом копилась едкая густая слюна, похожая на ватные шарики. Ее невозможно было проглотить, так что я сплевывал ее в ведро. Рем же, по-видимому, пытался ее глотать и заходился в кашле, который был еще громче шелеста. Потом его стошнило на свои ноги серой пеной, будто он до этого пил жидкое мыло. Я швырнул ему леденцов. Вскоре кашель прекратился.
В какой-то момент все колеса валиума подействовали разом, и я провалился в бездну. Непонятную сизую бездну с пятнами пудинга, с надрывным дыханием Лунатика и бесконечным потом. Такое полуобморочное состояние, когда вроде спишь, но и не спишь, и все чувствуешь, каждый цикл выворота костей. Я принял еще три таблетки, чтобы засыпалось лучше. Сны были такими же зацикленными как днем, но гораздо хуже. Я вновь и вновь сбегал из дома, спускался в метро и там понимал, что заперт в своей старой комнате. Либо меня ловили копы или Кричер и возвращали обратно. В конце сна я сидел на полу и смотрел на приоткрытую дверь, в щели которой висел холодный глаз Регулуса.
Проснулся я оттого, что Рему, наверное, снилось, что он ветряная мельница — мне заехало по ебалу. Все его тело ходило ходуном, но как будто бы он очень крепко спал. Постоянно махал руками и ногами, убивая невидимых комаров и ударяя себя. Я почувствовал, что матрас подо мной мокрый, и решил, что кто-то из нас обоссался, но потом заметил свороченную Ремом открытую полторашку.
Мне было не лучше, чем до сна, но я нашел в себе силы сдвинуть вывернутую под неестественным углом шею Рема в нормальное положение. Ему было похуй, а меня охватило сумасшедшее чувство любви. Подгадав момент между взмахами рук я вцепился в его торс и крепко обнял, так и задремал. Сквозь сон я чувствовал, как его пальцы тянут и перебирают мои волосы.
Помимо этого всего у нас возникли проблемы с туалетом. Когда принимаешь героин, кишки так охуевают, что перестают работать, и кал копится неделями в непроходимый камень, раздирающий анус в розочку. А когда ты отходишь, они идут на уступку и пытаются его разом вытолкать. И будут делать это, даже если ты загнешься от боли в животе, пока все не вылезет. Ты будто хочешь обосраться, но в тебя залили смолы, бесконечная мука. Мы пили молоко с магнезией, чтобы хоть как-то разжижить свое говно, и это сработало. Рем, как более быстрый и дерганный, унесся в туалет, и мне оставалось мое ведро с блевотой. Стараясь сохранять равновесие и не расплескать эту термоядерную хуйню, я слушал, как на толчке воет Рем.
В целом, второй день был еще хуже первого, и я каждый миг клялся себе и Рему, что никогда больше не буду ничего принимать, даже траву курить не буду. И никаких п*****в на панели, я буду только с Ремом.
Только с Ремом.
На третий день мы перебирали журналы и газеты: я рассматривал картинки, даже вполовину не такие яркие, как мир под приходом. Лунатик пробовал погрузиться в чтение. Мозги протестовали против расставания с героином. Я ведь не так долго кололся, Рему было гораздо хуже, чем мне. К вечеру он сам примостился головой мне на колени, свернувшись в смешной клубок зловония. Вода в душе была либо слишком холодной, либо слишком горячей для нас, поэтому мы пока что не мылись. Я пел под нос успокаивающие песни и гладил его, как кота, а он стонал и хныкал. Это было невероятно. Это был пиздец.
Друг Белла пришел только на девятый день, у нас давно кончились еда, питьевая вода и валиум. С водой проблем почти не было — можно ведь попить и из крана, правда у нас опять случилась война за унитаз. Заслышав поворот ключа в замке, мы понеслись к входной двери, как заскучавшие по хозяину собаки. Тот чел даже не договорил «извините, братаны»: его убило доносившейся из глубины нашего логова вонью. Оставив нам жратвы, он наказал нам вылизать тут все до блеска и свалить к завтрашнему утру. Мы накинулись на холодного цыпленка и вареный в кожуре картофель, проглотили все, кроме костяных обломков — Рем был так голоден, что высасывал из них мозг и соки. Здравствуй, воля.
Новая жизнь.
Никогда еще воздух не казался мне таким сладким и свежим. Идей, куда идти — ни одной. Дома больше нет, все наши друзья — наркоманы, все знакомые места — нарковские точки. Все дороги ведут в Сохо.
Валиум кончился три дня назад, и мне подсознательно хотелось еще. Мы соскочили с иглы, и не знали, куда деваться дальше. Рем пошел вперед, я — за ним. Мы, не останавливаясь, шли через унылый блеклый Лондон, будто подернутый дымкой, до самого заката. Янтарные лучи окрашивали стены домов, придавая им немного жизни. После того, как хоть раз попробовал наркотики, жизни без них больше не существует. Есть только никчемное, бесцветное скитание. Прошлое и настоящее несравнимо.
«Куда мы идем?»
Как оказалось, Рем шел к Беллу, оплоту чистоты в его представлении. Похуй, что это
Белл дал мне кокаин. Я недолго позлился и затолкал обиды себе в глотку — нам ведь надо где-то переночевать. Нейт Рему обрадовался, мне не очень. Его новая девушка была не рада нам обоим.
Мы то и дело многозначительно переглядывались с Ремом. Что нам делать? Как хорошо, что мы пришли к этому гаду — у него было дохуя валерона, который даже не пришлось таскать тайком, Нейт сразу показал нам, где что лежит. Понимающий человек. Но свои руки от Рема все равно пусть держит подальше. Черт, мне так хотелось принять хоть что-нибудь, чтобы покончить с этим дерьмовым состоянием рассудка, что я готов был лично отсосать у Белла, лишь бы он прекратил пиздеть и дал мне уже чертову банку с валероном.
Утром я отправился на поиски бабок — жить у себя за так Белл, разумеется, не позволил. Лифт оказался сломанным, и я спускался с последнего этажа пешком, слабый, согнутый и хрупкий. Мне предстояло как можно скорее разжиться деньгами и купить чего-нибудь, облегчающего мой телесный ад. Улица была какой-то расфокусированной, от недосыпа и недотарчивания. Ноги сами принесли меня на Руперт-стрит.
Только один день, ради быстрых денег. Это ради того, чтобы вновь не попасть в говно, чтобы побыстрее добыть таблеток. Только один день.
Ладно, полтора дня.
Ну, может, больше, пока я не найду хорошую работу, мне ведь надо на что-то жить. А хорошие вакансии с неба не падают, я ведь не хочу мести бульвары.
И вот, в середине июля мне улыбнулась удача! Меня взяли продавцом в один полу-непрестижный полу-бутик одежды на полставки с еженедельными выплатами.
Какое доверие может быть к уличному бродяге-оборванцу? Я вывез собеседование лишь на красивом выбритом личике и слащавых речах. Сириус вам не хухры-мухры, как любил говорить Пит. После первого рабочего дня я перехватил его, возвращающегося со своих музыкальных… э-э-э… ну, я бы не назвал в целом это музыкой. Они просто орали и долбили по инструментам, будто те оскорбили каждого члена их семей. В общем, я обрисовал ему ситуацию, и мы пришли к перемирию.
Ненадолго.
Ну, я хотя бы успел перебраться в новую палату, в старом районе Рема. Сдавал ее Ремов коллега по цеху. Барак, если честно, а не дом. Но чем богаты, тем и рады.
27 и 28 июля 1976 года
— Мисс Хорнби была для многих близким другом, опорой и достойным примером…
Нихуя она не была. Умерла как жила, в полном опизденении. Я почти не слушаю речь того мудака, он вообще нихера про нее не знал. Стою в последних рядах, не в силах смотреть на сухую могилу и закрытый гроб. Знойный полдень, солнце шпарит в затылок. Даже шляпа не помогает.
Молли обдолбалась и перемололась в жуткой катастрофе — по официальной версии —, разбив машину в металлолом и пропустив собственное тело через мясорубку. Вылетела на встречку, врезалась в фуру. Где, блять, только умудрилась найти ее в центре города? Я считаю, что это этот ее славянский хмырь виноват. Либо пустил за руль, либо сам был за рулем, но точно он виноват. Молли, какой бы тупой ни была, не могла умереть такой глупой смертью.
Я злюсь, сжимаю и разжимаю кулаки, ковыряю гравий носком коричневой туфли — у нас с Ремом одна приличная пара на двоих, и мне они пиздец как велики. Хмырь в черных солнечных очках и моднявом черном прикиде стоит впереди, строит невероятно скорбное ебало, но я вижу, как ему на все насрать. Наверняка его насильно притащили.
На похоронах один тупой народ. Хочется каждому затолкать жизнь в глотки — может, тогда они бы поняли, чем была Молли. Здесь нет ни одного знакомого лица, кроме той самой школьной подруги Хорнби, с которой я разок давным-давно перебросился парой фраз. Ни Рем, ни Пит не были с ней близки, остальные мои приятели — тем более. С ней немного общалась Марлен, и я надеялся найти ее здесь, излить душу по-человечески, рассказать, как мне тяжко живется в последнее время. Но ее нет. А жаль, она уже задолжала мне приличную сумму, и все никак не возвращала. Такая возможность вытрясти деньжат пропадает.
Я узнал о похоронах чисто случайно: меня перехватила Синди, подружка Молли, с которой они делили один шест в клубе. Она зашла в магазин, где я работал, вместе с этим хмырем, и, приспустив очки в золотой оправе, спросила: «А ты Сириус Блэк, да?» Не ебу, как она меня вспомнила — мы виделись лишь раз, но потом она добавила: «Приходи послезавтра в НьюСаусгейт, пошлешь Хорнби последний воздушный поцелуй».
Больше ничего не сказала. А я как застыл столбом, так и простоял до конца смены. Место похорон нашлось спустя почти полчаса, как я припиздовал на кладбище, ехал туда еще дольше. Но поцелуй послал, и сразу отвернулся. Дыхание сперло — от негодования, выплакался я двумя днями ранее. Вчера же тщетно дозванивался до Молли, хотел удостовериться, что это злая шутка. Спустя полдня звонил Марлен, но и она не брала трубку.
Не дожидаясь конца скучной церемонии (Молли, уверен, все это время вертелась в своем ящике, потому что на таком скучнейшем мероприятии не была со времен выпускных экзаменов), я ухожу.
Молли, Молли, Молли, как же так? Как ты могла оставить нас одних в этом ебаном мире? Это конец. Последний лучик, живое воспоминание прямиком из невозвратимого прошлого, лишенного забот и горестей.
Вчера мне выдали первую зарплату — всего тридцать фунтов, но до следующей недели протяну. Боже мой, когда-то мне не хватало этого на целый день. В продуктовом у дома я прошу левого хмурого дядьку купить мне какого-нибудь паленого высокоградусного пойла — поддельный паспорт я забыл еще перед уходом, а подниматься лишь за ним выше моих сил. Обратно я бы сиганул через окно, настолько мне хуево.
Когда рука мужика тянется к прозрачной тонкой бутылке «Vodka», меня чуть не тошнит на плитку, покрытую тонким слоем песка с улицы. Прошу джин. Все, отдаленно напоминающее о Восточной Европе, приводит меня в лютое бешенство. Даже старина Беллз с его сраным деньрожденским подарком.
Заваливаюсь в нашу хату с дырявыми окнами, заткнутыми тряпками, и зассаным крашеным паркетом. Лунатика еще нет. В холодильнике лежит один полугнилой томат, несколько сырых куриных яиц, пол палки вяленой колбасы и хлебные корки. Стряхиваю с грязной тарелки крошки, отлепляю от нее ложку в засохшем йогурте, и валю все туда. «Здоровый образ жизни»: Рем верит, что с правильным питанием уйдут последние низменные желания ширнуться.
Я хуярю джин так, с горла. Если нет рюмок, лучше хлестать с горла — кружки и стаканы создают большую площадь соприкосновения с воздухом, или просто глоток мощнее получается, не могу сказать точно, но скажу, что так алкоголь становится просто отвратителен. В кружку можно налить чая или воды, на худой конец, чтобы запивать и снимать с языка вяжущий горький вкус. Я делаю первый глоток и меня кривит, будто я кусаю от лимона. В синьке я не мастер: ты либо торчишь, либо пьешь, мешать два сих параллельных мира нельзя. Плохо кончишь. Вернее, хуже, если проживать только в одном из них.
Во мне меньше пинты и один бутерброд, а уже накрывает теплым одеялком. Очень жарким одеялом. Стягиваю с себя пиджак, расстегиваю рубашку и спускаю штаны, спотыкаясь, иду открывать окно. Вместе со свежим воздухом на меня летит мошкара. Мне очень, очень плохо: алкоголь, подобно лупе, тысячекратно увеличивает мои страдания, и теперь кажется, что кто-то вырвал мое сердце, оставив кровоточившую пустоту. Я плачу, громко и без стеснения, заливаясь джином, пока с работы не возвращается Лунатик.
Дальнейшие события мне помнятся херово, кривой мозаикой. Знаю, что просыпался посреди ночи с охуевающим от сухости ртом, голова моя лежала у Рема на коленях, а его ладонь — на моей голове. Сам он дрых беспробудным сном. Я сходил глотнуть воды из крана и завалился спать на холодный пол.
Окончательно я просыпаюсь часов в шесть утра, выспавшийся и полный сил, но с легкой, еле заметной головной болью. Один, но закутан в мокрое пропотевшее одеяло. Рем собирается на работу, ходит туда-сюда в верхней части серой робы и бордовых труселях. Вскоре он замечает, что я не сплю, и на ходу обращается ко мне:
— Вряд ли ты запомнил, пока обнимался с туалетом и полоскал в блевоте свою волосню, так что повторю: тебе на автоответчик пришло сообщение.
Переворачиваюсь на живот и с четвертой попытки скидываю с себя одеяло. Спину приятно холодит.
— Ты не поверишь, как же мне похуй, — потягиваясь, отвечаю ему. Горький осадок со вчерашнего дня меня не отпускает, и, кажется, еще долго не отпустит. Хочется лежать и никогда не вставать. А еще лучше, чтобы меня придавил гигантский метеорит и оборвал мое жалкое существование.
— Оно от МакКиннон.
Я подрываюсь испуганной кошкой, вскакиваю на ноги и ору:
— А хули ты сразу, блять, не сказал?
Думаю, не стоит пояснять,
как я ждал от нее вестей. Неверной походкой топаю к телефону. Рем цокает языком и натягивает штаны. Пока я разбираюсь с кассетой, он подхватывает сумку и отчаливает, даже не попрощавшись.
/ Запись телефонной кассеты от 27.07.76; говорит взволнованный женский голос, на фоне слышен голос другой женщины и шум, иногда в разговор вклинивается недовольный голос мужчины.
«П-привет, Сириус. Извини, что так пропала, знаешь же, на меня куча проблем навалилась. Я, в общем, извини, что бросила тебя одного, тебе же тоже не легко… Ну, ха-ха, у меня по крайней мере есть одна хорошая новость: мотоцикл теперь твой, можешь забрать его по адресу **, ***********-стрит, там такой гараж, ну, ты помнишь, да? Блять, ---подожди, Стейс, я только начала!--- извини. В общем, я рассталась с Сидом, как ты мог догадаться, и Стейси, ты ее не знаешь, мы недавно познакомились… в общем, мы в Америке, у ее друга, и завтра едем в Сан-Франциско, представляешь? Это полный пиздец, я в таком предвкушении…»
«Я сейчас обанкрочусь из-за твоего пиздежа!»
«Сука, еще и минуты не прошло, погоди!--- Ну, типа, мы со Стейси теперь встречаемся, она такая хорошая, и в Сан-Франциско мы, короче, откроем ремонтную мастерскую для байков, прикинь? Добираться туда, правда, охуеть как долго, через весь США, но мы нашли чувака, которому тоже нужно в Калифорнию, и все путем. Все деньги мы просадили на самолет…»
«Я тебе сейчас в ебало дам!»
«Ладно, Бродяжка, не знаю, когда еще доведется переговорить, я ведь без понятия, куда ты в следующий раз переедешь, а куда подамся я — одному Господу известно. Вряд ли мы еще увидимся, так что, пока Сириус. Люблю тебя.»
«Клади т…!»
*звук положенной телефонной трубки* /
Я как стою, так и сажусь, на пол, держа телефонную трубку. Во-первых и в-главных, Марлен съебалась далеко и надолго, и за один день я лишился целых двух авторитетных фигур. Это конец. Почему она не сказала раньше? Во-вторых, денег можно не ждать: ни долговых, никаких, лавочка бесконечных займов закрылась. Если бы я не нашел работу, мог бы сейчас вешаться.
Иду умываться, холодная вода бодрит и проясняет разум. На пять секунд.
Я схожу с ума? Это точно ночной кошмар, просто слишком реалистичный. Просто из-за завязки в голове все смешалось; не различишь — было оно или не было. Происходящее не может быть правдой. Я сумасшедший.
Я рыдаю, пока не кончаются слезы, и потом давлюсь воздухом. Тупой дурак, злобный, жалкий неудачник, ничтожная ш****, бесполезный клещ, презренное, ни на что не годное, истрепанное, убогое существо! Мне остается только покончить с собой, но я и этого не могу.
Про то, что я теперь владелец крутого мотоцикла (неофициально), я как-то не сразу вспомнил, часа через три, когда кончилась истерика и все сигареты в доме. С дикой изжогой и пятном рыготы на груди я еду к Марлиной подружке забрать байк с хранения. Странно это все, она ведь могла его продать и облегчить себе финансовые проблемы. Видимо, все же я ей дорог. Хотя без документов первая встреча с полицией обернется проблемами. У меня-то и прав нет. Ну, разберусь как-нибудь...
В автобусе я кручу в пальцах волосы, постепенно выпутывая из них остатки еды, чешусь от недостатка веществ в крови, как блохастый, и думаю, думаю, думаю…
Что мне делать с мотоциклом? Я едва умею ими управлять, хоть и обожаю всей душой, гаража у меня нет, да и обслуживать дорого — заправь, почини, помой… Проще уж его продать по-черному и шиковать целый месяц, в конце концов, снять хату по-приличнее. Остаток дороги я придумываю, кому его можно толкнуть и что купить на такие большие деньги. Выходя из автобуса, замечаю, что расчесал руки в кровь.
Поплутав между однотипными домами, я-таки нахожу нужный дом. С гаражем. Заперт на здоровенный навесной замок. Пожав плечами, звоню в дверной звонок, чтобы спросить хозяйку.
Через приоткрывшуюся дверь на цепочке отвечает мне незнакомый голос с неразборчивым итальянским акцентом. «Нет Британи, нет Британи!» Я решаю, что неправильно выразился, и повторяю по-другому. Тогда зычный бас чуть не лишает меня слуха, заорав «УЕХАЛА!!!», аж волосы дыбом встают. Переспрашивать, куда она свалила, я боюсь.
Тварь, пиздец, конченая мразина. Я иду и вслух покрываю ее хуями, попинывая мусор, так что прохожие оборачиваються мне вслед, а дамочка с коляской просит держать себя в руках. Как можно держать себя в руках, когда последний подарок от значимого человека украла ебаная стерва?!
ПИЗДЕЦ ПИЗДЕЦ ПИЗДЕЦ
Забегаю домой за заначкой, чтобы купить нормальной еды и приготовить что-нибудь человеческое. Может, Рема на работе кормят, но мой желудок скоро сожрет сам себя, если не увидит хороших харчей. Да и вдруг после того, как порублю в труху картошку, мне станет легче? Как бы то ни было, у выхода мне хочется еще раз переслушать сообщение Марлен. Я нажимаю на кнопку воспроизведения кассеты и жду, когда она заговорит, но пока меня не было, звонил какой-то долбоеб и кассета перезаписалась.
Я прихожу в такую ярость, что пропускаю первую половину монотонной пурги, которую мне настойчиво втолковывают. Потом меня что-то дергает, и я вслушиваюсь:
— …два прогула подряд без предупреждения, так что мы вынуждены сообщить, что больше вы не являетесь консультант-менеджером…
БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ
ЭТО ПОЛНЫЙ ПИЗДЕЦ
ПИЗДЕЦОВЫЙ ПИЗДЕЦ-ПИЗДЕЦ
Я выхожу обратно на улицу и смотрю в молочное небо. Жара стояла слишком долго, скоро должен начаться дождь. Одна капля разбивается о мой лоб ангельской слезой. Может, небеса и правда меня оплакивают? Я правда теперь так одинок в этом мире?
Нет, я лишь бесконечно маленькая частичка страдающего человечества. Странно, что планета до сих пор не утонула в слезах.
Как Бог допустил это?
Нет, я схожу с ума. Помогите мне.
...
Ну, иногда ширнуться — это нормально. Я же знаю, что не позволю себе второй раз подсесть, после такого-то... Это уже будет чересчур. Один раз-то, просто чтобы себе помочь. Тем более так тянет вмазаться, после всей чертовщины…
Не прошло и часа, а я спускаю все деньги, предназначенные для еды, и набиваюсь героином под завязку. Тело расслабленно, вяло и мягко, как подтаевшее мороженое, плывет вместе с облаками. Как же замечательно. Никуда не торопиться, ни за чем не гнаться, ни о чем не париться. Просто быть. Я просто кому-нибудь подрочу потом и куплю хорошей еды, потом пару раз отожмусь и следующий день будет самым обычным, без наркотиков. Просто мне необходимо расслабиться.
----------------------------
/ текст написан поверх карандашного наброска шприца /
Я действительно так думал, думал, что тот «выход» — это реальный выход, и больше я ни-ни. Никакого психологического давления не придет. Я и Рем — мы горы свернем. Мы совершили выдающийся подвиг, и никакой героин над нами не властен.
Наивный простофиля.
Рему я сразу во всем сознался, прямо за ужином. Он не стал ругаться, как я предполагал. Выдохнул, и сказал, что колоться раз в неделю — нормальная тема, мы же не лохи, сможем держаться на установленном уровне. И вколол себе, когда я мыл посуду, оставив мне немного занюхнуть.
«Только, пожалуйста, найди работу как можно скорее. Скоро платить по счетам,» — предупредил он перед тем, как мы заснули в обнимку. Меня обуял страх: как мне наскрести столько, чтобы покрыть свою половину? Пока я жил у Петтигрю, едва сводил концы с концами, и это при условии, что мне часто одалживали денег (и не просили обратно) и я не платил за проживание. То, что мы теперь реже колемся, особой роли не играет, хотя, если вернусь к прежнему режиму «дважды в день», все в разы ухудшится.
В прошлый раз я еле разыскал работу, и с таким отвратительным отзывом меня вообще больше никуда не возьмут. Всю ночь я ворочался, перебирая варианты: от уборщика до…
Я выскользнул из-под теплой руки Лунатика и на цыпочках прошел к столу с выдвижными ящиками. Открыл свой, нижний, достал все барахло, уложил Рема спать дальше, и вытащил ее.
Визитку сэра Данталиана.
/ Вставлена страница с рукописным текстом песни "Candidate" 1974 года
Я заключу с тобой сделку, как и любой другой претендент.
Мы притворимся, что идём домой,
Ведь на карту поставлено твоё будущее.
В моей лачуге та ещё обстановочка,
В ней даже пахнет как на улице.
Здесь неподалёку есть бар,
Где я могу встретиться с тобой и твоей подружкой.
Кто-то нацарапал на стене
«Я чувствую запах крови вязальщиц».
Тот, кто документирует позорные события по барам.
Мне так весело с этими отвратительными людишками,
Распространяющими слухи, небылицы и сплетни.
Некоторым из них хочется подпеть,
На других хочется накричать,
А от некоторых хочется спрятаться за маской.
К счастью на углу есть магазин,
Торгующий масками из папье-маше.
У них есть пуленепробиваемые маски
Чарли Мэнсона, Кассиуса Клея...
Если хотите, мальчики, здесь вы найдёте такую фигню.
Выходя за рамки приличия ты кричишь:
«Я хочу тебя! Ты мне нужен! Есть здесь вообще кто-нибудь?»
Маленькая лесбиянка визжит:
«Эй, извращенка, я тебя хочу.
Что в кайф, то в кайф, а всё, что не в кайф, меня бесит».
Если хотите, мальчики, здесь вы найдёте нечто подобное.
На твоей улице
Я не мог поднять голову.
Я уже полностью выложился в другой постели,
На другом этаже, на заднем сиденье автомобиля,
В церковном подвале с приоткрытой дверью.
Возможно, мы ищем нечто совсем другое,
Но не прекратим поиски, пока совсем не свихнёмся,
Пока солнце не прольёт кровь
На молоденьких рыцарей-недоделков,
Которые нагибают тебя, трясясь от страха.
Полагаю, мы могли бы пройтись ещё раз.
Мне в кайф, когда ты рядом со мной.
Мы купим наркоты, сходим на концерт,
А потом, взявшись за руки, сбросимся в реку.
/
