Дневники Бродяги

/ Вы переходите ко второй стопке, куда более высокой, хотя непонятно — из-за большего количества листов или волн на бумаге. По краям заметны разводы чернил, сами слова немного смазаны / Разумеется, наутро я не отправился в недра той преисподней. Следовало повторно тщательно перевзвесить "за" и "против", и как-нибудь без вмешательства Лунатика. О таком сообщают в последний момент. Меньше будет нытья и разборок. Почти не кривя душой, я сказал, что прошвырнусь по открытым вакансиям, а сам засунул визитку в карман и пошел искать Голдстейна: вдруг он подскажет чего дельного на этот счет. Вчерашние события казались далекими и нереальными, словно случились вовсе не со мной. Или это я проснулся другим человеком, более суровым и собранным? Трудности закаляют, типа, да? Как бы то ни было, после злополучного срыва на меня с новыми силами полезли отхода, непохожие на июньские, но все равно неприятные. Хотелось просто чем-то закинуться, что я и сделал в ближайшей подворотне. Итак. Стоила ли игра свеч? Я уже приводил разные доводы, но они были настолько противоречивы, что чаши весов никак не склонялись в какую-либо конкретную сторону. Пока не узрел своими глазами, трудно решиться, еще и без мнения с третьей стороны. Возможно, я просто схожу, посмотрю, что там да как, и откажусь, если не понравится. Главное — не распускать сопли и держать серьезное лицо, чтоб не наебали. Сириус вам не хухры-мухры. Почему-то тогда мне казалось, что взрослому дядьке не по зубам обвести вчерашнего школяра вокруг пальца (в который раз). Я ж, типа, на старые грабли не наступаю, да. Со мной такое не пройдет. / На краях страницы изображены незамкнутые попытки нарисовать кленовые листья. В самом низу нарисована надпись-граффити: «Я ♡ Лондон (хуйня)» / Люка не оказалось ни на одной нашей точке. На тот момент я давненько его не встречал, по большей части из-за бывшей «новой» работы в магазине. В свободное время мы не виделись: у нас-то кроме съемщиков и героина особо не было тем для разговоров (еще я упорно отрицал колокольчик совести, трезвонивший о том, что Люк — пустая замена Хвосту). В общем, я зарулил в телефонную будку и набрал по памяти его домашний номер, но ошибся одной цифрой. В карманах почти кончилась мелочь, пока методом перебора не попалась нужная линия и его бабушка не поведала, что Люк в данный момент кассирничает в задрипанном кинотеатре по такому-то, куда его устроила суетная тётя. Бабушка Люка, видимо, наконец-то нашла свободные уши для выкладывкм неиссякаемых штабелей различной информации. Прервал ее только гудок, оповещающий об истекшем времени связи. Самому положить трубку было неловко. На автобус не хватило жалкого пенса. Если бы не помощь от странной, витающей в облаках молодой девушки, похожей на стрекозу из-за огромных очков, меня бы с позором вышвырнули. В последнее время усилился контроль за безбилетниками. В то утро кинозалы пустовали (удивительно, не правда ли?), и Люк преспокойно дремал за своим окошком, пока я не потарабанил пальцем в окно. Тогда он встрепенулся и за две секунды успел сменить недовольную гримасу на вежливый оскал, оскал, распознав меня, — обратно на недовольство, и лишь на подходе третьей секунды лицо расправилось в нечто очень отдаленно напоминающее радость встречи. Дреды были собраны в толстенный хвост, повязанный банданой, и я не сразу заметил, что их концы окрашены в зеленый. Сам Люк выглядел слегка откормленным, но синяки под глазами все еще присутствовали. Самой интересной деталью были его тонкие руки, которые форменная клетчатая рубашка с коротким рукавом не могла скрыть. Люк, как смог, исправил этот дефект сам: от середины плеча вниз спускались натянутые нарукавники из бывших носков, на запястьях болтались напульсники и браслеты — ну, просто мечта сороки. На мой вопрос, какого хрена он тут делает в таком виде, Люк обиженно ответил, что решил взять с меня пример и отвязаться от хуевой индустрии. / В углу нарисован Люк Голдстейн, волосы-змеи которого расположены по кругу, будто лепестки цветка. Междустрочье усеяно множеством маленьких цветочков и звездочек / Видели бы вы его лицо, когда я показал визитку и рассказал о своих намерениях. Мастер мимики, ему надо было сниматься в комедиях, а не продавать на них билеты. «Хочешь, пойдем вместе?» — предложил я, и, честно, надеялся на согласие, ведь идти туда одному было очень стремно. Но Люк покачал головой, сказав, что, во-первых, завязывает с маргинальной жизнью и советует обратно в нее не впутываться, а, во-вторых, его туда точно не возьмут (и, конечно же, «во-вторых» было основной причиной). По слухам, которые доходили до Люка, «DDevil lover» — заведение максимально элитное и господское, всякий сброд туда не принимали. С работниками там обращались не так жестоко, как, например, в «**********», где персонал показушно сажали в клетки, связывали и избивали до крови. Туда шли самые отчаявшиеся, чего не сказать о «Дэвиле», который вообще чуть ли не считался подработкой на лето. «У меня еще и это вот», — он неопределенно махнул на свои волосы, зазвенев браслетами. Несмотря на отказ, Люк вызвался посидеть в качестве поддержки в течение моего звонка в их офис. Только вечером, когда его сменят. Я уверенно кивнул (проигнорировав ухнувшее в пятки сердце) и поблагодарил его, а мысленно такой: «Звонить? Разве я не должен просто заявиться туда со словами “я пришел, здрасте”?» Не стряхнув с него ни крошки героина, я, отчего-то сильно сутулясь и за неимением очков прикрывая глаза руками (солнечный денек выдался для привыкших к туману англичан), пошел по-быстрому заработать на маленький дозняк, принять чисто на нос. Мужик попался сговорчивый, отвалил двадцатку за одни поцелуи. Изо рта, правда, пасло, но это ведь не членом по губам водить. В квартире у бабушки Люка, пропахшей пирожками и тмином (она, оказавшаяся невероятно настойчивой литовкой, постоянно втюхивала мне какие-то овощные лепешки. Понятно, чего это Люка так расперло), мы оккупировали телефон, закрыв все двери, ведущие из коридора. Однако мадам Янсонс даже это не помешало периодически подозрительно зыркать на нас через стеклянное дверное окошко и уморительно угрожать тростью, дескать, не бедокурьте. Люк сидел на полу, скрестив ноги, одной рукой теребя за бусину крашеную дреду, которую еще и пожевывал, а второй ковыряя на щеке прыщ. Я полустоял-полусидел на старинной тумбочке с изогнутыми ножками, где расположились корзинка с искусственными фруктами, подсвечник без свечи и кипа рекламных флаеров, беззвучно повторяя одним губами: «Здравствуйте, мне нужно поговорить с сэром Данталианом». Что говорить дальше, не придумывалось, хотя Люк безостановочно генерировал разные варианты, один бредовее предыдущего. Трубку сняли спустя пять гудков — пять раз у меня останавливалось и заводилось сердце. Голос на той стороне утробно ворчал, больше подходя мужику с солидным брюхом под шестьдесят лет, нежели Венозному. «Сэр Данталиан будет только завтра. Можете подойти в офис к пяти часам пополудни, я его извещу», — у меня отлегло из-за перекладки проблем в будущее, и одновременно навалилась двойная тревога, ведь выступать на линии обороны своей задницы придется в одиночку. «Вот, значит, что за вт-пт», — глубокомысленно изрек Люк. Он дотерзал прыщ — по его лицу сбегала кровавая струйка — и теперь вертел в пальцах одной руки злосчастный кусок картона. «Сегодня ведь четверг». Верно подметил. За ужином, состоящим из пирожков и чая, я сказал Рему, что завтра пойду на собеседование, и, возможно, меня даже возьмут. Но на вопрос, что же это за место, я так и не ответил. Потом, все потом. / Внизу нарисован большой скландраусис — национальное блюдо литовской кухни / 30 июля 1976 года Я сижу в душной приемной без окон почти час — об этом можно судить по только что завершившемуся невероятно длинному финальному треку последнего альбома «Led Zeppelin», почти неслышимого из кабинета, но прослушивание которого было тут единственным развлечением. Пришел я немного раньше, решил не испытывать судьбу и нервы нанимателя, да правильно сделал: пока разбирался с администраторшей и искал путь наверх, в пентхаус этого многоэтажного здания, забил Биг-Бен. Роскошную темную дверь мне открыл коротковолосый темнокожий парень примерно моего возраста, весьма атлетично сложенный. Из одежды на нем был красный виниловый пиджак и странные трусы-ниточки, которые я предпочел не разглядывать. Проведя меня через мрачный коридор, подсвечиваемый золотыми бра, через большую гостевую зону с шикарным баром и кругом замшевых диванов, он оставил меня в еще более темной, крохотной комнатушке с креслицем, журнальным столиком, абстрактной картиной и двумя дверьми — вперед и обратно — и ушел, попросив «немного подождать». Атмосфера давит, будто я не высоко над землей, а на станции Хэмпстед . Та недолгая минута, проведенная в коридоре и зале, посеяла внутри еще больше страха и сомнений. Интерьер почти не запомнился: везде сплошняком черное дерево, зловеще поблескивающее золото и замша. Разве что великолепная, многоярусная, хрустальная люстра, блеск которой въедался в глаза, — вот она четко врезалась в память. Перед выходом из своих крысячих конюшен я нюхнул, чтобы успокоиться, выглядеть адекватным, не трястись и не чесаться, так что страшно подумать, как бы сиделось здесь на голяках. Только послушаю. Приду домой, посоветуюсь с Люком, и перезвоню, если захочу устроиться. Если вообще им подойду. Выслушаю предложение. За дверью справа выключается проигрыватель. За дверью слева усиливается гомон, переговоры и шаги, шаги, шаги… Гостей еще нет, по крайней мере, я их не видел, только несколько вылизанных полуголых парней, готовящихся к смене. — Заходи, — доносится справа, усталое и нетерпеливое. Я ошалело подрываюсь, вытираю о брюки вспотевшие руки, одергиваю рубашку и приоткрываю дверь, не решаясь зайти сразу. В нос бьет сигарный дым, и хочется чихнуть, но я затаиваю дыхание, зажмуриваюсь и несмело шагаю внутрь. В пропасть. — Давай быстрее, у меня мало времени, — Венозный, сидя за столом, перебирает какие-то деловые бумаги. За его спиной высится высокий книжный шкаф со стеклянными дверцами, прямо между двух окон в пол, частично занавешенных тяжелой акриловой тканью. Боковым зрением замечаю в углу зеленую композицию из монстер. На меня поднимают хищный желтый взгляд: — Мистер Блэк, рад встрече. Лучше поздно, чем никогда. — Я сажусь на край мягко обитого стула для посетителей, держа спину по струнке. — Ваша удача, что неделей ранее один из моих подопечных… — Он стягивает все документы в одну стопку, для ровности постукивает по бокам и сцепляет руки, задумчиво соприкасаясь большими пальцами друг о друга. Меня до сих пор напрягает, откуда он знает, кто я, и лишнее произношение фамилии только сдирает старую рану, а что касается «одного из подопечных», то эта небрежная фраза заставляет шевелиться под моим пупком тихий ужас. Каждое его слово, каждое движение вселяет первобытный страх, кричащий в уши «БЕЖАТЬ!». — Встань, — он со скрипом поднимается с кожаного кресла, и я беспрекословно повинуюсь, вновь одергивая рубашку и сжимая манжеты. — Не нервничай, ничего с тобой не будет. Начинаю еще больше нервничать. Это что, психологические трюки, чтобы завербовать меня на панике? Кажется, у него получается. Он обходит стол, неотвратимо приближаясь ко мне. Еще выше и суше, чем помнилось, в том же костюме в тонкую полоску. Мои глаза находятся на уровне вольготно расстегнутого воротника рубашки. Когда он подходит вплотную, я задираюсь, чтобы посмотреть ему в лицо, но он тяжелой рукой возвращает мою голову в прежнее положение. — Стой ровно, — говорит он, ощупывая мой череп сверху. Наверное, ищет, нет ли там дыры. Потом одной рукой берет меня за щеки, больно сжимает их, разжимает. По очереди оттягивает нижние веки. Мы играем здесь в доктора, черт возьми? А очко мое осматриваться будет? Заострив внимание на шраме в мочке левого уха (долгим перекатом в пальцах), он недовольно дергает за оставшуюся сережку: — Если останешься, придется дать тебе нормальную. Гадость, — в следующую секунду он с натужными задержками стаскивает с моих волос запутавшуюся резинку. Мои кудри вопреки всему остаются непоколебимо собраны, будто их до сих пор скрепляют невидимые путы. Лак, чудо-средство. Утром я помыл голову от сала, и перед самым выходом на кой-то хуй решил расчесаться. Волосы встали одуванчиком, пришлось срочно придумывать, что с ними делать. Я наскоро пытаюсь их растормошить, чтобы придать себе менее помойный вид. Вид Венозного при этом скучающий, но не раздраженный. Он дает мне отмашку, типа, хватит, и отходит на пару шагов назад: — Улыбнись, — я улыбаюсь. — Сильнее, — улыбаюсь шире и еще доброжелательнее. — Дьявол, можешь показать зубы? Деваться некуда. Разлепляю губы, красуясь рядом зубов, в котором одному не хватает куска. Лунатик, сволочь, чтоб его! — Нет, лучше не показывай, — командует он дальше. — Или совсем чуть-чуть, попробуй. Да, так пойдет. А теперь повернись. Поворачиваюсь. На стене висит четверка портретов в стиле Энди Уорхола, среди которых я узнаю и Очкастого. Четвертый портрет безликий. Меня просят поднять руки, затем согнуть их в локтях, развернуться обратно. Сделать это еще раз, но сексуальнее. Затем в течение пяти-десяти минут меня штурмуют проверкой на способность лебезить и исполнять мелкие поручения, вроде подноса газеты, снятия пиджака и разлития алкоголя. Видимо, проверка ш****их навыков пройдена в феврале. Помимо умения мастурбировать и феллировать здесь ценится правильное угождение целевой аудитории — богатеньким мужчинкам, фанатам зубоскальства, опрятности и вежливости. — Сигарету. Сэр Данталиан поднимает руку, и я, уже наловчившийся, мчу к краю стола, извлекаю из дорого портсигара сигарету и вставляю ему меж узловатых пальцев. Через несколько молчаливых секунд рука вновь покачивается. Зажги. Я бегло оглядываю стол, но не вижу ни одной зажигалки. Рука качается и качается, все отрывистее и отрывистее. Волной меня прошибает паника, я на автомате хлопаю себя по карманам и достаю свою, пластмассовую одноразку. Поджигаю ей, но его и это не устраивает. — Притворюсь, что ничего не заметил, — холодно заявляет он и указывает на «Zippo», не примеченную мной на фоне кипы бумаг, телефона, письменных принадлежностей, блокнотов... — Извините. Потушив сигарету о квадратную мраморную пепельницу, он откидывается на спинку кресла и смотрит на наручные часы. Цокает языком: — Мало времени. Давай, раздевайся, и подпишем договор. Я слышу от него указ «раздевайся» второй раз за жизнь, но оно бьет наотмашь как в первый. Сколь бы много я не дрочил, полностью снимать одежду приходилось только перед ним. И что за «подпишем договор»? А как же «спасибо, я подумаю над вашим предложением»? Он ведь даже толком не рассказал, как здесь все устроено! Видать, решил, что мой приход равноценен согласию. Но нет, Бродяги так просто не продаются! Я стряхиваю с себя туфли, наскоро расстегиваю рубашку, не сорвав ни одной пуговицы, и вожусь с ремнем. Брюки падают сами, мне остается лишь их переступить. Стаскиваю серые трусы — хуй болтается, как мертвая гусеница. Как назло, лобок снова чешется — дома я еще и выбрился, как смог, оставив на жопе царапину, а над членом сухую наждачку. — Такие жертвы без надобности, если нет желания, — Венозный ехидно ухмыляется, я же прячу руки за спиной: лишить себя соблазна снова почухать письку и заодно спрятать следы от уколов. — Обычной стрижки достаточно. Он кружит пальцем, и я в который раз делаю оборот. Потом по сигналу останавливаюсь спиной к нему и нагибаюсь, уперевшись в колени. Прямо тюрьма. — Достаточно, одевайся, — он лезет в выдвижной ящик со своей стороны стола и достает распечатанные формы для заполнения. — Мои ребята выходят по вторникам и пятницам, воскресение — общий день. Ты приходишь в следующий вторник. Оплата по дням, все что заработал сверху — забираешь себе, мы не в общепите. В среднем — сто-сто двадцать в неделю, но все зависит от тебя. Начинаем в пять вечера, вам дается два часа подготовки. В обязанности входит встреча и обслуживание гостей, если кому-то приглядываешься — за плату по прайсу он вправе с тобой уединиться или держать весь вечер рядом. Ты, насколько я помню, анальными утехами у нас не занимаешься, так что на высокие чеки не рассчитывай. Можешь не бояться, никто принуждать не будет, это не дикарское общество. Но ты всегда можешь передумать.       Заканчиваем в шесть утра, в конце смены — еда, по желанию; для тех, кто не планирует принимать — еще и в половине шестого вечера. И, самое главное, можешь хоть упороться стимуляторами не внутривенно, но героин и другие опиаты под строгим запретом. Пояснять почему, думаю, не надо. К этому времени бланк уже наполовину заполнен: оно само как-то вышло, я даже не заметил, как начал расставлять подписи. Запрет героина предельно понятен — отсутствие эрекции, некрасивые вены и синяки, общий изможденный вид, быстро нарастающая зависимость, заторможенность. Вот и стимул завязать окончательно. За такие-то деньги. — Подписав договор, ты не вправе увольняться в течение года, только если не нарушишь его условия — подсядешь на опиаты, прогуляешь без предупреждения, нагрубишь гостю и так далее, все расписано, — он кивает на протянутые мной бумаги и тянется к печати. — А что-то еще будет, если нарушить? — что-то мне подсказывает, что одним увольнением здесь не отделаешься. — А ты разве не прочитал? — он саркастично вскидывает брови и убирает контракт в стол, отрезав возможность передумать и вернуть все назад. — Всё, на выход. Встретимся во вторник. Я в смятении поднимаюсь, но сэр Данталиан вдруг снова меня окликает. Пропуск. На картонный квадрат он вписывает мое имя, ставит ту же печать, и вставляет его в пластиковую обертку. Пошла нахуй, администраторша! В странных чувствах выхожу в зал. Парни уже стоят на заранее намеченных местах — у бара, у диванов; у грандиозной закрученной лестницы, непонятным образом не замеченной мною в тот раз; я замечаю… Хлыста? Аббот тоже меня узнает, делает страшные глаза и прячет порозовевшее лицо. На нем, как и на всех остальных, те странные трусы-ниточки, закрывающие лишь причинное место, и черный галстук-бабочка. У выхода маячит тот темнокожий паренек, пиджака на нем уже нет. — Я Кингсли, — он улыбается на одну сторону и протягивает для рукопожатия теплую сухую ладонь. Складывается ощущение, что из кабинета начальства еще ни разу не выходили с отказом, словно нас, бедолаг, там гипнотизируют. — Сириус, — некрепко стискиваю его ладонь и поворачиваю дверную ручку. — Пока. — До вторника, — он машет мне на прощание и мягко закрывает дверь. На лестничной площадке я наконец-то вдыхаю полной грудью. В том пространстве стоял такой тяжелый воздух, что даже выкуренная за день пачка «Мальборо» была более легким испытанием. Хотя, может и не в воздухе дело. Августовское солце закатывается за черту города. Был бы при мне фотоаппарат (единственная не заложенная мною ценность), непременно бы сфотографировал. Залюбовавшись, я прохожу две лишние автобусовские остановки. Из-за вечерних смен у меня вряд ли скоро получится увидеть закат. Так я и продал себя на целый год. Рем будет в ахуе. ---------------------------- Я ждал разговора с Лунатиком, как смертного приговора, как выхода на эшафот, как свиста гильотины. Начинать пришлось настолько издалека, что, если бы мне пришлось добираться до Сохо через Северную Ирландию, вышло бы быстрее. Сразу, значит, вывалил на него все хорошие новости: теперь я смогу охуенно зарабатывать и покрывать все расходы (целый год, если не попрут раньше), к тому же окончательно слезаю с героина. Но даже такие ебейшие плюсы не смогли развеять его скепсис, так что я вывалил все подчистую. В этот раз он не распускал кулаки, и даже не стал терроризировать молчанием. Мы, в целом, нормально поговорили: пусть это и необычная работа, все же она лучше, чем скитания по улицам в надежде найти наименее противного съемщика — тут, по крайней мере, они приходят сами. Богатые чистые дядьки. Тем более я ведь не собирался пялиться в зад: все почти по-старому. Про Хлыста рассказывать не стал — это его дело, не мне трепаться о чужих секретах. Однако интересная нам с ним предстоит встреча. Первого рабочего дня пришлось ждать еще почти четверо суток, и только в первые я поставился, типа в последний раз, чтобы облегчить выход. Категорично и с пафосом отдал Рему свои шприцы, пообещал ремню впредь носить его только на поясе. На третьи вынюхал тоненькую дорожку спида, все остальное время перебивался таблетками. Рассматривая свое некогда красивое, но теперь щербатое уродливое тело, похожее на дохлую кильку, я гадал, почему Данталиан не дал мне отворот-поворот. И пришел к выводу, что через его кабинет прошло столько сброда, что я оказался еще и ничего. Немного бы набрать веса и подождать, пока станут незаметнее огрубевшие следы от уколов. Хорошо, что я не кололся в одно место и не схлопотал тромбоз. Вены-хрящики ничем не свести. Выходные я промаялся бытовыми обязанностями и в миллионным анализом произошедших событий. Нахуя я в это влез... Нет, деньги никогда лишними не будут. Мне далеки установки панков, влезающих в пустующие дома без воды и электричества, да и есть хочется. Платить за метро, а не бегать от контролеров. Может, я даже покатаюсь на такси и зайду в магазин одежды. Думаю, выбор был правильным. Больше нет ни Молли, ни Кортни, ни Хвоста. Каждый сам за себя. И я еще нормально так вывернулся, устроившись в лакомом месте с четырьмя выходными на неделе и баблом буквально из воздуха. / В углу схематично нарисован пенис с лицом-улыбкой. / Последний день, понедельник, оказался самым тяжелым, и не в плане тревожного ожидания или ломки, с этим я относительно справлялся. Рем отдал все наши гроши арендодателю, так что на еду ничего не осталось (а ему еще было нечем вмазаться: он-то соскакивал медленнее меня, устроившего себе экспресс-тур в здоровую жизнь). И ладно Лунатик — он мог спокойно пожрать на работе, мой же живот прилип к позвоночнику, выурчивая китовые песни. А ведь я собирался загадочным образом пополнеть! Вечером позвонил Люку и напросился в гости, якобы рассказать о приключениях в той трахальне, но на самом деле обожраться домашних яств его бабули. Может, ее стряпня довольно необычна и богата на зеленый лук (это все ещё лучше вонючей стряпни наших соседей-ирландцев), но я мог смести что угодно, хоть стейки из покрышек. За столом Люк огорошил меня новостью, что его ссылают к родственникам куда-то под Фалмут (нет, не в Ла-Манш, как пошутила мадам Янсонс), подальше от соблазнительной городской жизни. Мы договорились иногда друг другу писать, и позже я даже пересёкся с ним незадолго до ********** *******, но прежней дружбы между нами уже не было. И это, знаете, даже хорошо. В деревне он вернул себе шанс на нормальную жизнь. Со мной же, держу пари, не дожил бы и до двадцатника. / Половину страницы занимает набросок парусника из треугольников, деревянные части косо заштрихованы карандашом / Ночь с 4 на 5 августа 1976 года — Здесь, как ты понял, туалет, но он только для посетителей. На втором этаже такой же, ровно над нами. Идем! До семи вечера остается полтора часа, но Кингсли, или Брут, как его все здесь окрестили в честь фамилии, успел показать мне весь первый этаж: ту самую лаундж-зону с баром и диванами, выход на крышу, две закрытые комнаты — одну из них со всякими игральными приблудами вроде плеток, фаллосов и наручников. Третья полуоткрытая, с перегородкой: при желании кто-нибудь может свободно наслаждаться грязными звуками или даже сдвинуть заслон и в наглую любоваться процессом. Еще на первом этаже обосновались два кабинета — один для директора гей-собрания, человека-невидимки, которого никто из парней никогда не видел, второй — для одного из его трех прислужников, то есть сэра Карнивана Бомона (понедельник-четверг), сэра Данталиана Кромвели (вторник-пятница) и мистера Розье (просто «Эрик», среда-суббота). Каждый из них держал при себе в среднем пять-шесть подчиненных, и у Кромвели я сейчас как раз пятый. Допускается сюда только знакомый с манерами, достаточно высокородный и смазливый, но по неосторожности оступившийся «бутон» вроде меня и Хлыста, а не любой желающий уличный мальчишка. «Котов», как их называет Брут, кормят самыми сливками. После экскурсии он собирается отвести меня в общую раздевалку и со всеми познакомить. — А что стало с прошлым парнем, который был до меня? — после четверга этот вопрос мучил меня каждую ночь. — Да ничего, просто не захотел оставаться, — Брут пожимает плечами. Вот Данталиан козлина! Мы поднимаемся на второй этаж, и я с восхищением рассматриваю толстый лестничный ковер, поглощающий звуки наших шагов. На балюстраде пристроено несколько тахт, маленький книжный шкаф (половину места в котором занимают бутылки дорогущего алкоголя) и напольные светильники. Коридор, уводящий в глубь и упирающийся во второй туалет, такой же мрачный, как и внизу. Очередная комната хвастает передо мной гигантской кроватью — на ней поместился бы с десяток таких, как я; в еще одной прямоугольником выстроены диваны, прямо как в зале, плюсом я примечаю изысканный кальян. — Помимо нас здесь, как ты понял, есть бармен и кальянщик, уборщик приходит по утрам. Еда, если нужна, доставляется курьером с нижних этажей — телефон у стойки и еще в нашей комнатке, — Брут трещит без умолку, быстро перетягивая меня из комнаты в комнату, так что я постоянно теряюсь и сворачиваю не туда, куда надо. Лишь бы ночью ни перед кем не опростоволоситься. В конце концов он заводит меня в каморку на втором этаже, скрытую за неприметной дверцей у схода с лестницы. Душновато, и почему-то пахнет бегонией. В отличие от всех остальных помещений, здесь только одно окно, и то маленькое, хотя тоже украшено дорогой занавеской, пусть и не такой плотной. В глаза сразу бросаются высокий платяной шкаф, туалетный столик без стула и одноногая вешалка. Когда я поворачиваю голову, вижу десяток разноцветных пуфиков-подушек и второй столик, кофейный, с набором фарфоровых чашечек и контрастирующим электрическим чайником без подставки. Двое парней — один смуглый, с пронзительными сапфировыми глазами, другой как худосочная поганка с соломенными волосами вместо шляпки — попивают чай. Третий забился в угол и с головой погружен в чтение комикса, только каштановая макушка и видна. На всех закрытая лаконичная одежда, вроде той, что я надевал на собеседование. — И снова здравствуйте, ребята, — Брут радушно машет им и пропускает меня вперед. — А вот и наш долгожданный Сириус! Мне невероятно неловко от его энтузиазма и отсутствия такового у остальных, хотя темненький мне все же кивает и хлопает по соседней подушке. Брут решается представить остальных: — Это Мэтью, Мэтью Нотт. Только полным именем, пожалуйста, если не хочешь порцию кипятка в лицо, — он хихикает и втискивается между парнями. Я плюхаюсь на указанное место. — А это — Габи Смит. Вообще-то, он Габриэль, но то слишком длинно, и, в принципе… Я немного отвлекаюсь от увлекательного монолога и глазею вверх: к потолку прикреплены висячие горшки с ниспадающими плющами. Вот откуда запах. Ну, хотя бы не сигаретный. Так же рядом со шкафом примечаю дверь, ведущую, вероятно, в наш личный толкан. — …и Барти, — неожиданно скудно заканчивает Брут. — Он давно тут, но нам ни-че-го-шень-ки не рассказывает, да, Барти? Барти выглядывает из-за яркого журнала, сдувая с глаз медную челку, и вновь в него утыкается, ничего не ответив. Да уж. Неужели даже в таком маленьком коллективе бывают отщепенцы? Но как так можно умудриться, когда под боком постоянно тусит настолько жизнерадостное солнце вроде Кингсли? Пока Мэтью макает заварку в моей кружке, задаю вопрос: — Я в пятницу видел здесь Хлы… одного своего знакомого по фамилии Аббот, он опаздывает? Троица непонимающе оборачивается ко мне, жующий щеку Габи уточняет: — Ты про Кристиана что ли? — Ага, про него. Точно, Крис. У меня отвратительная память на длинные имена, и я, как вы могли заметить, для запоминания постоянно их сокращаю (может, поэтому Блэки меня и вышвырнули). С Мэтом-Мэтью будет трудно. — Он у Эрика, а в ту пятницу просто подменял Барти. Отхлебываю протянутый чай — зеленый, мятный. Наверное, успокаивает нервы, я не ебу. Понятно, с Хлыстом пересекусь только в воскресение. В половину седьмого мы начинаем превращения в Синдерелл. В шкафу двадцать пронумерованных отсеков, набитых бабочками и трусами-нитками. Мне выделяют одиннадцатый, но я не спешу доставать новое обмундирование. В другой половине, на плечиках, тесно набита более привычная одежда, хотя кроме перьев, пайеток и сумасшедших принтов я толком ничего не вычленяю. — Сегодня обычный день, облачаемся в стандартный набор, — Брут закрывает перед моим носом створку, и мои глаза за это его благодарят. Он неспешно снимает с себя одежду, и я вскользь, чтобы не обидеть, разглядываю то, что не успел в прошлый раз. Обтянутые темной кожей мышцы скользят и перекатываются, как у царя зверей, совсем не сухие и не огромные, как у культуристов. Какие-то другие. — Он занимался плаваньем десять лет, еще сто раз тебе об этом расскажет, — фыркает Мэт. На груди, в подмышках и под пупком у него темные волосы, а когда он меняет трусы, я невольно бросаю взгляд на небрежно выстриженный лобок. — А Мэтью у нас эволюционирует в медведя, — обиженно парирует Брут, но снова веселеет, обращаясь ко мне: — Смотри как могу! С тихим «о, нет», Габи забивается в угол и заканчивает завязывать бабочку там. Мэт тоже отступает. Не успеваю понять, что происходит, как Брут резко закручивается на пятках, сбрасывая белье вниз как бабочка — кокон, и продолжает бешено вращаться волчком, выставляя руки (и пенис) для равновесия. Я пригибаюсь и отодвигаюсь, боясь получить по лицу, пока он постепенно замедляется. Когда его крепкие ягодицы замирают в одном положении, а сам он выкрикивает восторженное ч***ое «ух!», я перевожу ахуевшие глаза на Мэта, который, кажется, готов кому-то въебать. — Ебаный н****, — бухтит он и получает в бок дружеский тычок. Ни с того ни с сего хлопает дверь, и я не понимаю, что произошло: никто к нам не добавился, но и все на месте. — Опять ушел, — вздыхает Габи и выразительно добавляет: — «Слишком шумим». Оббегаю взглядом комнату, цепляясь глазами за плющи-щупальцы. До меня доходит, что это он про Барти. Подумаешь, шумим! Мы не в библиотеке. Я прытко меняю «одежду», но все равно чувствую себя голым, а лента бабочки колет шею, даже будто бы душит немного. Руки отвыкли аристократических замашек, так что с завязыванием помогает Габи. «Мастер баб-очкастер», как выражается Мэтью. И все же меня одолевают переживания: не хватало, чтобы из-за нас у человека возникли проблемы. — Он же вернется? Скоро семь, а он так и не переоделся. Натянув не прикрывающие жопу нитки, Брут ехидно поясняет: — Опять пошел Дантику жаловаться. Не ссы, там же переоденется. Ему всё можно, это мы тут на птичьих правах. — Не скажи, — Габи уже навострился на выход, но задерживается на пороге. — Катаемся тут, как сыр в масле, просто ему можно чуточку больше. Когда мы остаемся втроем, складывающий одежду Кингсли продолжает: — Подзалупный сыр в маргарине, вот что я скажу. Я слыхал, Барт Кромвели кем-то приходится. Ну, знаешь, все эти высокородные близкородственные браки и все такое… Конечно, я знаю. — …а может, тот его просто жалеет. Ты еще не заметил, но Барти, ну… — Ебанутый, — довольно заканчивает Мэтью. — Дурачок слегка, — поправляет его Брут, укоризненно покачав пальцем. — Иногда психует. Но котам нравится, просто тащатся от него. — И сэр Данталиан, — Нотт, не скрываясь, ржет и уворачивается от пинка в голень. — Ладно, хватит пиздеть, реально почти семь. Спустившись, я со сводящей скулы улыбкой встаю у диванов в зале, как предписали мне парни. Все в свой первый день играют роль экспоната, новой игрушки. Неприятно, но зато тебя, как общественное достояние, никто не утащит в комнату. Мне жарко, от мандража по коже бегают сотни мурашек, будто это не я провел полгода в туалетах. Иной уровень, что сказать. За минуту до открытия ко мне подлетает (по-другому не опишешь) ошпаренный Барти, яростно что-то втолковывая. Я, предупрежденный, на автомате отшатываюсь, но он ловит меня, внимание, за правое ухо. — Сережку, поменять сережку! — Барти тычет мне в глаза серебряным гвоздиком с каким-то белым камнем, и с залихвастской точностью выдергивает мой, ржавый, в одно движение. Застежка улетает в неизвестном направлении, но в ту же секунду в ухе оказывается новое украшение. Его ледяные пальцы невероятно проворны: я не успеваю даже пикнуть, просто недоуменно моргаю. От сконфуженного лица Мэтью, вставшего напротив, у бара, хочется засмеяться. — Э-э… спасибо? — невнятно откликаюсь, не зная, что говорится в таком случае. — Не потеряй, — напутствуя, он зачем-то закусывает губу и строит грустные глаза, одновременно беззастенчиво выкидывает мою сережку в ближайшую урну. — Это же подарок. Ебануться нахуй, спасибо. А мою зачем выбрасывать? Ладно. Хорошо. Подарок так подарок. Пора сосредоточиться. Барти встает у лестницы, и с моего ракурса его не видно, так что гнев, не найдя врага, быстро утихает. Ожидаемо, ровно к семи никто не подходит. Контингент Бромли начинает стекаться ближе к восьми-девяти вечера, заполняя каждый кубический фут запахами тяжелого парфюма и денег. Я стою, как украшение, живая статуя, временами вежливо откликаясь на мановения пальцев и просьбы. Все точно по инструкции Брута для «первого дня»: подходишь, подаешься навстречу толстым кошачьим лапам в черных костюмных рукавах, если просят — садишься рядом, а в моем худощавом случае могут пригласить и на колени. Далее сносишь разного рода поглаживания, ужимки, шлепки и проваливаешь, когда гостю они приедятся. Непонятно с какой стороны ненавязчиво играет бибоп-джаз: нервные звуки струн и еле слышный зов трубы. Звуки сближаются, и казалось, вот-вот сольются в один – тягучий, вибрирующий, плотный. Все гости в одинаковых строгих костюмах, вероятно, съехались сюда сразу по окончании рабочего дня. Я перехожу от одного к другому, односложно отвечая на риторические реплики, пока парни разносят алкоголь и поджигают сигары. От их междусобойных разговоров о политике и экономике вянут уши, но отвлекаться нельзя: во-первых, так легче переносятся контакты с гнусными морщинистыми руками, а, во-вторых, при новом глумливом вопросе желательно сказать что-то к месту. Вся дюжина пришедших за ночь дядек для меня на одно лицо, и я даже считаю нескольких за одного, пока Брут украдкой не перечисляет для меня всех, кого знал, поименно. Фамилий слишком уж много, и даже сокращения не помогут мне всех запомнить, да оно и не нужно — вполне хватает учтивого высокого «сэ-эр». Каждому из них не терпится потрепать новую куклу, и не успеваю я отлипнуть от одного, как меня зовет следующий. Такое ощущение, словно это не они коты, а я, попавший в западню одиноких бабушек-кошатниц. Габи, под руку уволакиваемый наверх особо жирным типом, ободряюще улыбается мне на лестнице, дескать, поздравляю с дебютом. Брут то и дело мне подмигивает. Его пригрел белый мужик под сорок, единственный из присутствующих с тупым американским акцентом, и Брут вульгарно трется о мерзкий пах оголенной задницей, пока тот поглаживает его сильные бедра. Мэт занял позицию между дородным дедом и его хиленьким помощником, попеременно чавкая губами то с одним, то со вторым. Барти вообще пропал еще час назад, в целом, мне все равно, где он. В голове у меня почему-то воспроизводится старая сцена группового секса с Молли, не имеющая с происходящим ничего общего. Я никогда не видел ничего подобного, и это разжигает мое отходняковое либидо до немыслимой степени, сдвигая на задний план даже ломоту в костях. Даже хрен с черепашьим лицом кажется симпатичным, что говорить о молодняке — они все невероятно сексуальны. Плавясь под теплыми, жесткими руками азиата с миндалевидными глазами-щелочками и крайне пухлыми губами, я остро ощущаю, как давно не трахался (если не считать съемщиков, но это не в счет же) — почти с самого Рождества. Сиамский кошак хлопает по своему колену, и я пересаживаюсь, по подобию Кингсли, спиной к нему, упираясь голенями в диванные подушки. Как и все люди с востока, он очень молодо выглядит: могу дать ему как двадцать пять, так и сорок. Мой пенис почти выглядывает из своей маленькой треугольной палатки и, когда две руки ложатся по обе стороны моей поясницы, окончательно крепнет. Уздечка трется о резинку, хочется стряхнуть член ниже или, по крайней мере, пискнуть. Помимо горячего тела спиной я чувствую гладкую линию галстука и щекотку длинных волос, выпущенных из пучка. Одна ладонь снимается с моего бока, оставляя огненное пятно, и по очереди убирает мои кудряшки за уши. Шею, под правым ухом, опаляет шумный выдох; моя мочка, еще не привыкшая к более тяжелому украшению, вновь наливается кровью. Кожи касаются мягкие губы, и я с «ненаигранным» вздохом откидываюсь затылком ему на левое плечо, подставляя шею в удобное положение. Но когда он одной стальной рукой прижимает меня к себе и вниз, а второй стискивает мои налитые генетикой яйца, вполне натурально охаю. Его волосы колются и щекочут, они буквально повсюду, но я не могу вырваться из ловушки. Бежать-то некуда. Сосок в тисках, другая его рука лезет под жалкий кусок ткани и пытается что-то там сделать. Ладонь спускается ниже, обволакивая ствол так, что я невольно группируюсь и свожу ноги, насколько это возможно. Там меня еще не касались мужчины. Тот факт, что я его не вижу, а наблюдаю за сосущим через ширинку брюк Мэтью и извивающимся между мужиками Брутом, и тот, что в зад мне упирается совсем-совсем чужой член, раскаляют так, что хочется кричать, кричать, кричать. Выскочить на крышу и заорать всему Лондону, какой это пиздец. В итоге мне совсем чуть-чуть надрачивают, с ленцой, даже близко не подступаясь к оргазму, и толчком сгоняют, игриво шлепнув по ягодице на прощание. Со странной внезапностью мою голову посещает вопрос, как там Габи — от него до сих пор ни слуху, ни духу. В раздумьях о его судьбе и скором перекусе я подсаживаюсь к последнему на сегодня мужику, по рассеянности — лицом вперед, и он сразу лезет целоваться, коля мою нежную кожу седеющей щетиной. При подсчете своей выручки в половину шестого утра, я узнаю, что заработал совсем немного больше ребят. Сиамский кошак не оставил мне ни пенни чаевых, скотина. Абсолютным рекордсменом оказывается Габи, заработавший сто фунтов и трещину в очке. ‐----------------------------------------------- Меня не расспрашивали — я не рассказывал. Все — Рем — понимали, каково оно. Зачем тогда сыпать соль на рану? / значительного куска двойного листа не хватает / …все читает и читает. И меня заставляет. Типа, ему скучно со мной общаться. Я, по его мнению, не могу поддержать интересный разговор. Ну вообще, это уже ни в какие ворота! Он ставился один-два раза в неделю, я перебивалсяся амфетаминами. Боже, мне так нужна была нормальная доза! Меня не отпускало желание биться головой о стену, швырять посуду и лезть на потолок по нашей пыльной ситцевой занавеске. От одного взгляда на Рема, на телек с видаком (шикуем), который он включал фоном, и на его дебильные книжки чесались кулаки. Для кого он, блять, старался? Какой смысл вкалывать гер и корчить потом из себя хуй знает что? Конченый наркоман, что, по его мнению, ему в жизни дадут книжки? «Помогает отвлечься», говорит, а обо мне ты, Рем, подумал? Как мне отвлекаться? Такое удовольствие перетянуть руку чем-нибудь, вонзить иглу в сделанную отметку и наблюдать, как кровь поднимается в баян, в чужой баян из чужой руки, недосягаемая картинка расцветающих и исчезающих алых цветов, Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ РЕМУС Я очень скучал по спокойной жизни у Петтигрю. Только я и кокаин. Может, с тем местом связано гораздо больше плохого, но человеческий мозг так устроен, что плохое меньше запоминается. А совместная жизнь с Ремом сводила меня с ума. / На полях нарисован закрашенный синей пастой месяц в облаках. / Неужели всего месяц назад мы, упоровшись, ночь напролет танцевали под старые пластинки миссис Люпин? Месяц назад я души не чаял в его дешевом одеколоне. Я был готов утонуть в многослойности его одежды, навеки приклеить к нему свои губы, сделать все что угодно, лишь бы не расставаться с ним. Где оно? Что с этим стало? Просто нахуй. Я не мог вынести в нашей унылой дрочильне и дня, не мог, потому что знал, что загнусь. Без героина было страшно и одиноко, я ощущал себя больным, а нашу квартиру — хосписом, последним пристанищем неизлечимых. Яркий свет из окна, лай собак, вонь капусты и нестройный детский плач за стеной давили на глазные яблоки и барабанные перепонки. Я вырывался, гулял целыми вечерами, склевывая нормальную человеческую еду (по паре кусочков, больше не лезло), скупал ненужные безделушки на свое первое «состояние», в надежде заглушить внутренний крик. Возвращаясь за полночь, когда Рем уже крепко спал, я сваливал награ купленное на стол (в т ч и разные мелочи для Рема) и тоже заваливался спать, но не смыкал глаз до рассвета. Стоило настроиться на сон, передо мной вставали образы Молли, Кортни и Люка. Иногда среди них мелькал Пит, иногда — Брут, Мэт и Габ, но это не изменяло терзаний кутерьмы мыслей.

Почему они оставили тебя? Разве ты не заслужил шанса на лучшую жизнь? Почему им позволена смерть, переезд и принятие?

Потому что я — отдельный человек, самостоятельно выстраивающий свои шансы и решающий, умереть, переехать или сменить окружение.

Но ведь ни Молли, ни Кортни, ни Люк не решали самостоятельно, судьба сама их крутанула!

Думай, как хочешь. А можешь все-таки снизойти и обратить внимание на подавляющее большинство вокруг, которое вкалывает и не жалуется.

Заткнись.

Сам заткнись. Я не хочу жить. А потом я проваливался в болезненный, беспамятный сон, где ко мне каждый раз подходил один из типов с лондонской сцены, Муди. Ничто на свете уже не могло его спасти — ему ампутировали руку и голень, на теле открылись серые куски мяса. Чувак тупо гнил заживо, остатки конечностей практически отмерли — высохли и почернели, так что он ходил с помощью костылей. Воняло от него за десяток ярдов, а ухмылялся он сразу всем черепом. Знал, что скоро умрет. И ждал смерть. Может, он уже был мертв, и приходил к живым наркоманам в назидание. Я правда боялся такой жизни. И боялся, что Рем таким станет. / Внизу нанесено анатомически неправильное изображение человеческого черепа. / Вечером четверга мы с Лунатиком отправились на поиски приключений: я за новой порцией стимуляторов, он за героином. Придя в тот день с работы, Рем сразу прилег, ничего не говоря и только крючась, оттого что хрупкие косточки все сильнее сдавливают мышечные спазмы ломок. Потом он поднялся, прислонился лбом к стеклу, молчаливо страдая, обливаясь потом и изнемогая от скрипучего трения суставов друг о друга. Моя абстиненция тоже заранее заявляла о себе навевающимися кумарами — пульс как-то сбился, вызвав колющую боль в области сердца, поры открыли шлюзы поту, но не такому ядовитому, как у Лунатика, и воняющему по-другому. Поняв, что пора закругляться и драпать за дозой, я растолкал его, и мы пошли на ближайшую точку. Важно шагая по Бревер-стрит мимо порнокинотеатра, я чувствовал себя сбежавшим заключенным. Но, рыская взглядом в поисках дилера, осознал, какой же на самом деле я жалкий говнюк. Еще пара шагов, и привет, пучина ужаса. Сейчас моя душонка почти у ее границ, в слабых течениях, и моим святым долгом предписано вытащить Рема из ее центра. А я даже не трепыхаюсь, блин. Повел его за героином, сам не знаю зачем. Закинуться колесом — плевое дело, но ради Лунатика нам пришлось зайти в общественный туалет и проторчать там почти десять минут, пока он искал пристойную вену (на тыльной стороне ладони) и варил дурь. По выходе из кабинки обмякшее тело привалилось к раковинам, и так там и зависло, пока я несколько раз не выкрикнул его имя. Он, шатаясь, развернулся и попытался сфокусироваться на мне, но его отяжелевшие веки норовили с грохотом захлопнуться, подобно стальным жалюзи ночных магазинов. Как только я обхватил его рукой, чтобы помочь подняться по узкой винтовой лестнице, он карточной колодой обрушился на зассаную плитку. Всегда поражался профессиональной беспомощности хануриков, отдающих себя под полный контроль, пока сам не узнал. Еле затащив наверх (не без помощи метовых сил), я кое-как поставил его на ноги и всю дорогу домой поддерживал, чуть не сорвал спину. Может, тоже начать делать зарядку? Лунатик, паскуда, падал и падал, привлекая внимание прохожих, и тогда у меня в который раз отбилось желание колоться. / В середине страницы зияет капля крови неизвестного происхождения. / В амфетаминах тоже были свои минусы. Наслушавшись баек про черные зубы, я купил самую дорогую пасту в супермаркете и новую зубную щетку, начищая свои и без того много чего пережившие зубы не менее двух раз в день, иногда доходило даже до пяти. Зубы лечить очень дорого, а расставаться с ними — вообще пиздец. Вот дурак, бы тогда остался с мистером Грейнджером, втерся бы к нему в доверие и лечился бесплатно. Мечты-мечты. В общем, пятница мало чем отличалась от вторника, разве что я дважды сделал минет и умудрился заработать при этом меньше, чем во вторник (парадокс хуевости вторых дней?). По словам Брута, так всегда бывает: мальчик в «DDevil», как вино — со временем раскрывается; доверие гостей надо заслужить. Плюсом (или, скорее, минусом) шла внутренняя конкуренция, но все наши обиды там шли в жопу вместо смазки. Там, в клубе, не было ничего святого. Ни одной вещи, за которую можно уцепиться взглядом. В общий день я-таки пересекся с Хлыстом. Наверное, можно сказать даже, целенаправленно искал с ним встречи, что было достаточно сложно. В пентхаусе правила вакханалия, по большей части из-за семнадцати парней с гормонами в головах и горячей кровью в других головах. В комнате было не протолкнуться, в туалете — тем более. Представив совместную подготовку армии прямых кишок, я чуть не блеванул на пол. Сэр Карниван, сэр Данталиан и Эрик отобрали несколько человек, которые по началу занимались «принеси-подай» обязанностями, остальные разошлись по всей общей зоне в ожидании, когда их заберут. К превеликому ужасу, я мельком увидел рядом с мистером Карниваном м*****ка, того самого м*****ка с уличной панели, которому д*******ть. Ну, он хотя бы жив и не стелется под алкашами. С Абботом вышло забавно. Полночи я по возможности ошивался рядом с ним, не решаясь подойти, но по итогу один шикующий пузатый мужик избрал его в качестве нижнего, меня — в качестве массажиста плеч, а третьего, тоже подопечного Эрика, — личным официантом. Наша странная компания заняла одну из маленьких комнат, и я двадцать минут смотрел, как о треугольные ягодицы Хлыста шлепает толстое брюхо, за которым не видно ни короткого пениса, ни бедной дырки. Сосредоточившись на массаже, я отчаянно абстрагировался от кряхтения и сдавленного скулежа. Лицо официанта было непроницаемым, как будто мне все мерещилось, и он разносил напитки на обычном тухлом корпоративе. Вообще меня поражала их безучастность. Всех парней. Их подлинные чувства не поддавались разгадке; как бы я ни старался, видел одно ватное равнодушие. Профессиональная деформация? Да даже на улице я мог различить злобу или усталость. А местная пластмассовость вызывала во мне то, что через два года назовут «эффектом зловещей долины». И работал он ровно по часам — с семи вечера и до половины шестого утра, словно их включали и выключали, как настоящих роботов. Я вполне неплохо общался с Брутом, Мэтью и Габи, но только до открытия, до активации их трахального режима. Позже пытался поднять эту тему, но никто из них не понял, что я имел ввиду. Оставалось только привыкать и меньше мяться. Так вот, с Хлыстом у нас потом выдался весьма короткий разговор из разряда «ты меня не видел, и я тебя не видел». Хотел бы я правда этого не видеть. И натянутого на два члена д*********летнего м*****ка тоже бы хотел не видеть. И покрасневшие от ударов тела, принадлежащие двум прикованным к стойке парням. Иногда ко мне приходила мысль выкрасть и уничтожить контракт, но дальше идеи план не строился. Этом ведь невозможно. Шайка демонов меня уничтожит первее, чем я прокрадусь в кабинет. Но я вспоминал слова Люка: «В "Дэвиле" еще нормально, хотя бы без клеток и обязательной порки, как в "X"», и радовался получке. Несмотря на то, что мой еженедельный заработок охуеть как превышал прошлый, деньги утекали быстро. Они вскружили мне голову. Раздать долги, купить еды и наркоты, чуть более приличной одежды, оплатить счета и аренду, облагородить нашу паучью дыру — все требовало денег, понимаете? Еще и мой резко вернувшийся шопоголизм… Легко жить, когда ничего не имеешь, ведь у тебя нечего отнять. Оттого с каждой неделей моя жизнь становилась все тяжелее. / сбоку перечеркнута неудачная попытка изобразить тело Кингсли Бруствера. / ?? августа 1976 года Кажется, я первый. Ехать до сюда далеко, всегда выхожу заранее — паранойя проебаться съедает меня целиком и по частям. Ни в коридорах, ни в нашей комнатке, служившей неким Лимбом, островком безопасности, никого — лишь звенящая тишина, легкая, как отражение света хрустальных висюлек на люстре. Даже дышится легче, когда нет вокруг этой вязкой, приторно сладкой похоти и плотоядных взглядов. Совсем другое место. Но все равно не сравнится с нежно-синим небом, шелестящим ветерком в кронах и перистыми облаками. — Привет, — раздается со спины. Я испуганно подпрыгиваю и оборачиваюсь. В дверной раме, той самой, что не видно за шкафом, стоит Барти, держась за косяки руками. На его лице широкая, как Темза, улыбка. В туалете нет штор, и освещение играет с ним странную шутку, подсвечивая сзади и делая его достаточно тусклые волосы подобными пламени спички. — П-привет, — я пячусь к подушкам и неспешно опускаюсь на свою, фиолетовую. Роняю бесформенную сумку рядом. Хочется молчать и дальше, не вступать с чудаком в диалог, но вежливость диктует задать пустяковый вопрос. — Давно пришел? Барти раскачивается и, кажется, не спешит с ответом. В один большой прыжок он достигает подоконника, чему-то ухмыляется и все же вспоминает обо мне: — Сотню лет назад, — полусерьезно произносит он, поджимая губы и умиротворенно кивая. Его рука в безразмерном рукаве рубашки лезет за штору и извлекает новый разноцветный томик. — А ты? Я нервно сглатываю, когда он приземляется рядом, на место Мэта. Незаметно (как мне кажется) отодвигаюсь, мой голос отчего-то сипит: — Только что. Барти начинает смеяться, долго, реально долго смеяться, хватаясь за ребра, будто я отмочил лучшую шутку в его жизни. Я тоже тихо хихикаю, от непоняток. Через некоторое время, отдышавшись, он раскрывает свой журнал на случайной странице и с интересом вчитывается. Боковым зрением вижу, что на страницах ведутся ожесточенные разборки между Человеком-пауком и Суперменом, и что Барти наблюдает за ними с полураскрытым ртом. Я тоже немного увлекаюсь, но потом одергиваю себя, ибо подсматривать неприлично. Не выдержав, встаю и иду к электрочайнику, чтобы хоть чем-то себя занять. — Извини, я мог бы догадаться положить на середину. Думал, тебе тоже не нравится, как… Как «кому», он не договаривает, словно забыв на середине предложения, о чем речь, но я понимаю, кого он подразумевал. Ебаные петушки, неужели они и к его комиксам цепляются? Даже не знаю, стоит ли им за это высказывать. Барти, конечно, немного жалко, но не до такой степени, чтобы затевать конфликт с новыми друзьями. Либо ты с ними, либо против них. А последнее мне вообще в жопу не уписывается, знаете ли. — Э-э-э… нет, спасибо, Б-Барт, — отнекиваюсь и разбираюсь с чайником как можно дольше. В меня успели крепко врасти местные предрассудки, и, честно, менять свое мнение повода пока не представлялось. Не зря все его сторонятся. Не спроста. Нить разговора обрывается, и я решаю, что Барти вернулся к чтению, но, когда беру чашки с кипятком и оборачиваюсь, он пристально смотрит прямо мне в глаза. На голове шевелятся волосы, однако я не подаю вида и сажусь обратно, ставя чай на стол. Никаких резких выпадов. Хуй знает, что ему взбредет в голову. Непредсказуемость. Непредсказуемость страшит меня и интригует. — Потом не говори, что не предлагал, Сириус Блэк, — Барти загадочно улыбается, прыскает в кулак и отсаживается в свой угол, не притрагиваясь к чашке. Я сижу, поцеживая лаву с привкусом «Эрл Грей», пока меня не спасает Брут. Вообще-то, третьим приходит принц-Габи, но от него, ковыряющего кутикулу на ногтях, совершенно никакого толку. В тот день меня и Габриэля уводят в комнату с ширмой, но к нам (слава Богу) больше никто не присоединяется — гостей мало, все важные шишки собрались на каком-то крутом аукционе. Крепкий немец, похожий на лепрекона-переростка, уваливается на кровать, спиной на подушки, и свешивает широко расставленные ноги вниз. Габи сразу бросается на тоненькие колени, выгибая розовые пятки — надо расстегнуть ремень. Он правда будто сошел со страниц детской сказки: одень его в рубашку с жабо и рукавами-колокольчиками, белые колготки, да волосы завей, так вообще, никакой ангелок не сравнится. Интересно, если с ним целоваться, от его длинных ресниц будет щекотно? Я присаживаюсь рядом, под тень заправского профи, и пробую влезть в процесс, массируя несуразно большие яйца, пока тот подрачивает верх. Когда Габи раскрывает свои ярко-розовые губы и начинает свое дело, томно выстанывая какие-то ужасно похабные звуки, я быстро оцениваю пустое лицо мужчины (явно пережившего дрянной день), и юркаю под напарника. Мой рост и применение акробатики все же позволяют устроиться под ним и заняться нижней частью. Липковатая спина касается прохладного Габи; ноги я вытягиваю под кровать, сжимая и разжимая бедра, чтобы немного снять возбуждение от недавнего залпа порошка. До макушки то и дело дотрагивается острый подбородок, когда Габи проглатывает до гланд, на мою челку капает слюна, и я никак не могу ее убрать из-за стесненности в движениях. — Скотч, — требует через некоторое время гость. Габи подрывается, обдавая мою пригретую спину холодом. — Нет, ты останься. Я встаю, тайком разминая затекшие конечности. До бара совсем недалеко, но все равно нужно поспешить, если хочу заработать больше чаевых. На месте прошу бокал скотча для сэра; бармен — парень за двадцать, в очках и с прилизанными гелем темно-русыми волосами — делает пометку в чеке и опускается под стойку за бутылкой. Как долго! — Как дела? Барти снова меня пугает, подкравшись со спины. Он мягко улыбается, на ключицах жемчужинами блестит пара капель спермы, на ребрах краснеют следы рук. Несмотря на то, что я здесь уже некоторое время, я ни разу не видел его в нашей «форме», так что невольно оглядываю с головы до ног. Тело как тело, только почти полностью лишено мышечного рельефа и угловатости. Сколько ему лет вообще? — Лучше всех, — фыркаю я и подхватываю поднос. Еще трепли не хватало, пора обратно! Почтительно вручаю дивно пахнущий виски мясистой лапе и жду дальнейших указаний. Гость тоже принюхивается, долго болтая жидкость в бокале, делает пробный глоток, крякает и смазано говорит: — Давайте вместе как-нибудь. Снова становлюсь на колени, но в этот раз бок о бок с Габи, ощущая покровительственное тепло старшего сотрудника. Наверное, так же себя чувствовал Рег, когда я выгораживал его перед матерью. Боже, о чем я думаю? Габи предусмотрительно сдвигается правее, облизывая кривого слизня только с одной стороны. Я зеркально его копирую, проходясь языком по его слюне. Иногда мы касаемся щеками, пару раз нижними губами, руки же просто хаотично переплетаются, не находя удобного положения. Чувствую его дыхание, неприятно высушивающее слюну на моем лице в корки. Он то и дело перетягивает одеяло на себя, заходя на мою половину, но я не робею и сгоняю его обратно, даже рискую недолго захватить за щеку. Такого маневра Габи не ждал, однако готов к контрнаступлению: мои губы еще не оторвались от кончика, а он жарко набрасывается на него сверху, задевая меня тоже. — Да, да-а, давайте-давайте! — подначивает нас гном и одним махом опустошает стакан. Он, гляжу, только этого и ждал; не просто так же из всех выбрал двух самых патлатых, субтильных и женоподобных мальчишек. Оставив член, Габс с той же страстью переключается на меня, чуть ли не вгрызаясь в губы и не насилуя меня языком. Кто бы мог подумать, что в принце-Габи столько… всего. Я уничижительно ахаю, намекая на боль, и он немного остепеняется, расслабляя губы и растекаясь топленым маслом по всему моему телу. Я не убираю руки со слизняка, держу прямо как ручку коробки передач, и изредка ею двигаю, отдавшись новому процессу. Ресницы все же щекочут и путаются с моими. Мы плавимся и сливаемся в единое целое из рук и ног (и топорщащихся писек). Не могу представить, как это выглядит со стороны. Так же, как и представить, каково было бы без порошка. Мужик довольно кладет свою руку поверх моей и помогает себе мастурбировать. Мой неконтролируемый член просяще трется о член Габи, но коллега не успевает (или не хочет) его выручить. Я так и вафлюсь, прямо в трусы, а потом сижу грязным еще около трех минут, пока мне не спускают в ладонь. — Ладно уж, бегите, слизывать не заставлю, — перемежая с низкочастотным «хе-хе», басит гость, и я ухожу отмываться. Но только после того, как получаю равноценную со Смитом долю за проделанную работу. — Хорошие мальчики. Так вышло, что рабочий день у нас заканчивается примерно в одно время, и мы сталкиваемся у шкафа с одеждой. Я неимоверно устал и хочу уже поскорее выйти на свежий воздух, а еще лучше — перекурить, но вожусь с одеждой тучу времени. Габи, как влитой, вползает в свои блестящие брюки, кивает мне: — Классно вышло, да? И снова эта будничность. Словно мы не сосались несколько часов назад, и я не кончил при всех в трусы. Надо ускорять адаптацию. — Ага, здорово. -------------------------------------------- / Между страниц вложен обрывок акварельной бумаги с красивой разноцветной бабочкой. / Как бы я не старался окончательно завязать (даже со стимуляторами), рядом всегда мылил взгляд объебанный Лунатик. Без всякой ломки в нашей квартире я чувствовал себя инородным телом. Меня раздражало все. Раздражал трещащий телек и шелест страниц, раздражали отжимания Рема, раздражал свет зажигалки, раздражал сигаретный дым, выедающий глаза, раздражало, как Рем делает свои странные бутерброды из всего, что есть в холодильнике, раздражала вечная гора грязной посуды в раковине, тараканы с выводком детей, жужжащие мухи, комары, чириканье птиц, всё, всё, всё! Эта нервозность собиралась в один большой клубок долботы, и я просто хотел откинуться в этой комнате. Чтоб на меня свалился ебаный потолок с осточертевшими трещинами! Я еле сдерживался, когда Рем варил себе ширево: то ли мне хотелось отобрать у него шприц и вогнать себе, то ли выкинуть всё нахуй в окно. Соскакивал он неохотно и крайне медленно, связь между нами постепенно терялась. Понимаете, как анекдоте про глухого и слепого. Я ещё и покупал ему наркоту! Мне хватило ума не делать из этого долгов, но это крайне раздражало... Почти два месяца героин являлся содержанием и сутью нашей "любви", а мы будто не желали этого замечать. Без этого привычного языка всё сломалось. Когда Рем под покровом ночи лез целоваться, придавливая меня своим телом, я едва не задыхался от героиновой вони и укорачивал время нежностей всеми возможными способами. Мы так и не дошли ни до чего интимнее трения паха о пах. Наши ссоры становились только яростнее, в разгаре каждой из них я думал, что вот он — конец. Физически мы были полными противоположностями: обкорнанный Лунатик при росте в шесть и один фут весил около ста десяти фунтов я же за половину августа набрал немного и весил почти столько же при росте пять и одиннадцать . Зачастую мы стояли на разных краях пропасти и не могли друг до друга докричаться. Это было ужасно, каждый орал о чем-то своем, совершенно не слушая, что говорят ему. Один видел в другом лишь повод для неприязни, отвращения, и пытался искоренить, уничтожить зло. Я давил Рема за героин, он бил по моей работе, хотя мы несколько раз договаривались не поднимать эту тему. Когда я, будучи под метом, намекал ему, что не прочь зайти дальше, да хотя бы отсосать, он отвечал что-то вроде: «Я не буду спать с тем, кто трахается со всеми подряд!», хотя еще полмесяца назад сказал бы, что вообще не будет трахаться с парнем. А я выпаливал: «Будто мне приятно спать с вонючим игловым!» И т д, и т п… Мы могли сраться часами, пока кто-то из нас окончательно не вымотается. Иногда после таких разговоров я уходил поистерить в туалет (так у нас не стало зеркала) или на лестничную клетку, а по возвращении внутри было еще накуреннее, чем до ухода. Если ссора разворачивалась на кумарах, доходило до драк, хотя Рем бил не больно, только за волосню таскал — боялся, что меня вышвырнут с хлебного места за синяки. Помимо кулаков я пускал в ход зубы и ногти, отрываясь на нем по полной. Какая разница — шрамом больше, шрамом меньше. Не становилось лучше от детских обжиманий перед сном. Ничего ведь такого, Бродяга, о чем ты? Я вспылил, Бродяга, извини. Я больше так не буду, Бродяга, обещаю. Бродяга, Бродяга, Бродяга… Положи нож, Бродяга, или я за себя не отвечаю. Боже, храни Королеву. Британия сгорит в огнях апокалипсиса в 197? году. Будущего нет. Каждый встречный — твой враг. ИРА, эмигранты, наци, футбол, нарки, анархи... Опущенные на самое дно, потерянное поколение люмпенов, тонущее в чужих привычках, ненавидящее себя и всех вокруг. Причем «всех вокруг» куда больше, чем себя: до последнего хочется верить, что «Я» еще в порядке. «Я», с язвами на теле и манией преследования. «Я», живущий сульфатом амфетамина. Проходя мимо зеркал, видишь, какая же ты все-таки дрянь. От черной ненависти к людям и к жизни мы накидывались друг на друга еще агрессивнее, доказывая, что «Я» еще не пропал. Не только я и Рем. Улицы жестоки, мы ведь не сидели постоянно дома. Отхватить на улице еще проще, чем от Рема, потому что им не нужно даже повода, чтобы их ненавидеть. Август стал самой черной из черных дыр моего существования. Я не осознавал себя. Я не осознавал ничего. Жизнь превратилась в череду вспышек.

ЗАТО МНЕ НЕ НАДО СОСАТЬ В ТУАЛЕТЕ РАДИ

Хорошо, что я бросил героин. И этих кидал. Я, как оголенный провод рядом с лужей, коротил на всех окружающий людей. На спуске в метро к деловым рожам у меня слетала крыша. Прямо в вагоне вопреки возмущающимся бабкам я пил, курил и посылал нахуй всех, кто был против. Мои изощренные ругательства, бывало, приводили их в такое бешенство, что меня выпинывали на платформу со скандалом, и уходящий состав провожался улюлюканьем и выставленными средними пальцами, иногда голой жопой. Потом я срывался на бездомных и попрошайках. Я был невыносим. Но мне было все равно. Однажды я поджег старикану газету, потому что он сказал не курить в автобусе. Я бесконтрольно употреблял, думая, что так будет лучше. Для кого, я понятия не ебею. Однажды я уехал в незнакомый мне конец города, ушел глубоко в сектор частных домов и упал в чей-то бассейн.

Так будет лучше.

Да.

Ну да.

Иди нахуй. / Страница полностью заполнена хаотичными надписями "FUCK" / Блевать хочется от этого вонючего города. После новости, что у вечно-ловящего-кайфы Курта Вуда внебрачно родились двойняшки (один младенц уже мертвым) и он живет-поживает с ребенком и девушкой в каком-то притоне, продолжая колоться, Рем срастил одно со вторым и пообещал бросить. Только живые примеры могут хоть как-то доказать наркоману, к каким осложнениям приводят всякие желания. Хотя я так и не понял, с чего это Рем так перепугался — я-то вряд ли залечу, тем более мы даже не трахаемся. Как бы то ни было, под прессом с моей и Белла стороны (он, блять, до сих пор с ним общался), Лунатик перешел на урезанную дозу метадона — так слезало большинство, и даже врачовские клиники это пропагандировали. Успех маловероятен, но я был уверен, что у торчков это из-за слабой воли. 1 сентября 1976 года По возвращении с работы меня встречает ебанутая картина. Скинув туфли, захожу в комнату. Рем, сидя на нашем матрасе, читает подозрительно толстый порно-журнал и ожесточенно себе наяривает. Увидев меня, он прикрывается этим самым журналом, целой ебаной книгой в мягком переплете, и, оказывается, бля, это никакое не порно — библиотечный экземпляр «Nature». Так. У него снова стоит? Метадон помогает. Что он там прячет? Теперь не отвертится! — Ты в пятом классе, за учебниками порнуху прятать? — со смешком подскакиваю к нему и отбираю журнал, желая вскрыть постыдные тайны и, если повезет, увлечь. Только помыться бы сначала. — А, это… Ты не так понял… — Лунатик предпринимает провальные попытки забрать журнал и одновременно засунуть стоячий член под резинку пижамных штанов. Поворачиваю сию макулатуру к себе, и моя задорная улыбка постепенно гаснет, опадает плавленым свечным воском, переходя в недоумение. Нет там никакой порнухи. Даже картинок нет, только непонятные графики. Читаю название статьи вслух: — Ас-пек-ты дози-мет-ри́и плу-тония в костях? Ты серьезно? — Дозимéтрии… И вообще, не твое дело! — он перехватывает журнал и засовывает под свою засаленную подушку, которую уже не спасет ни одна химчистка мира. Я восторженно открываю рот, чтобы изрыгнуть только что придуманную шутку, но меня перебивает рявк: — Я неясно выражаюсь?! — Куда уж яснее, ебаный ты ученый, — моя улыбка снова невольно расплывается, но шутку придерживаю при себе. Не хочу новой бомбежки с нихуя. Флиртовать тоже желания нет, после такого-то! — Тебе это реально доставляет? «Плутоний, а не я?» — так и просится с языка. Может, он вообще из тех, кто не любит секс? Нет, так не бывает, это просто страдание хуйней. Как вообще можно дрочить на научные книжки? — Иди нахуй, — Лунатик встает, хотя у него сегодня выходной, и слишком громко топает в ванную. Включается вода; слышу, как он чистит зубы. Я открываю холодильник: пачка каши быстрого приготовления, полбанки джема, позавчерашний вареный картофель, сырые сосиски, несколько консерв. Достаю кашу и ставлю на огонь чайник. Нет, с Ремом надо определенно что-то решать. Так же нельзя жить! Он даже не познал радости секса с женщинами, зачем так категорично? — Слышь, Лунатик, — зову его, пока хлопья сыплются в глубокую тарелку. Достаю апельсиновый сок из пакета с продуктами. — Может сходим вечером в бар, выпьем? Рем проходит мимо кухни, грубо вытирая голову полотенцем, будто намереваясь выдрать волосы с корнями. Они немного отросли, и он снова зачесывается вверх и назад. Ебанушка. Хоть и чертов мозгоеб, но я так его люблю! — Не хочу. — Да давай, — настаиваю я, следуя за ним по пятам. — Позовем Нейта, будет круто! — Лунатик продолжает тереть голову полотенцем и останавливается только у матраса, закидывая тряпку в угол с грязной одеждой. — Мы так давно нигде не зависали. Волшебное слово «Нейт», как всегда, безошибочно срабатывает: — Ну, в целом… — Тогда разбудишь меня часов в пять, хорошо? — подмигиваю ему и клюю в край губ. Не стоит ему знать, что после прошлой ночи рот мой желательно бы прокипятить с бутылкой "Fairy". — А чаю, бля, не принести в постель? — Не откажусь, дорогуша, — с этими словами ухожу обратно на кухню, завтракать. — Не откажусь. Да, раньше все было так легко. Его даже не надо было уговаривать. С возрастом авантюры даются ему сложнее, хотя нам всего по шестнадцать-то. Наверное, будь мы до сих пор в школе напару с травкой, он бы сам меня позвал. Но такой вот Рем — всё, что у меня есть. Всё, что я еще могу чувствовать, чему могу доверять и что могу любить. Всё, что от меня безвозвратно уходит. Вчера был последний день лета. Очень холодный день, да этот не лучше. По дороге в центр города я с печалью гляжу на маленьких школьников с родителями. Чувствую себя дряхлым стариком. Старик в ультра-модном прикиде. Кому нужна эта мода? Мы рассаживаемся на высокие барные стулья гей-клуба, как три жерди, только что не по росту — Рем занимает позицию между мной и Беллом, чтобы мы не нервировались друг на друга, как два деревенских петуха. Гей-клубы — новая мода для ультра-модников, не таких, как все. Слово "гей" в данном словосочетании означает, что здесь не будет пизделовок, быдла, и, думается, девчонок, отнюдь их здесь дохуя, потому что слово "гей" также означает отсутствие домогательств. Постмодернизм. Каждый из нас позиционирует себя как "не-гея", но я уверен, что и Нейт, и Рем те еще п****лы. Позади играет что-то танцевальное, и я в такт долблю ногой стенку стойки, пожевывая коктейльную соломинку, хотя передо мной никакой не коктейль, так, бурда со льдом. Несмотря на херовый вкус, дешевый алкоголь еще пуще подначивает на любовные похождения; остается надеяться, что героин также попустил Рема, и я в ебаном гей-клубе проебываю время не зря. Я, знаете, порядком устал от геев и их домогательств! Все присутствующие женщины и даже некоторые молодые мужчины кажутся мне красивыми и сексуальными, но я не могу сосредоточиться ни на одной мишени. Разношерстная толпа: бывшие соулбойз и -герлз, бывшие фанаты глэм-рока. Все не учатся в колледже. Девчонки явно не настроены на знакомство. С кем бы свети Лунатика? Не слишком красивая — красивая не согласится, а если и согласится, то уведет Рема с концами. Не слишком зажатая — два одинаково заряженных полюса магнита отталкиваются, э-э-э, или как там было?.. — …ты просто попробуй перейти обратно на марихуану или коку, чувак, — затирает Белл. Долбаный промывщик мозгов, это моя работа — вытаскивать Рема из дерьма! Он, Нейт, в новом прикиде — темно-синем пиджаке, алкашке и черном шейном платке, от которого меня так и тянет погыгыкать. Был бы здесь Люк, он бы уже валялся от смеха. Нейт совсем не разбирается в гейской моде. — Кокаин… хуйня, бля. Яппиозный мусор. — отвечает Ремс. Наверное, даже после откола у тяжеловесов остается убежденное презрение ко всем наркотикам, кроме героина. Хотя я за собой такого не замечал. В бар заваливаются какие-то школьники с крашеными строительной краской волосами, но их громко выдворяют. Решаю перебить заунывные речи Белла, повысить, так сказать, Лунатику боевой настрой: — Подумать только, какой-то год назад мы сами тусили в школе! Рем оборачивается ко мне, но не с таким оживлением, на какое я рассчитывал. Казалось бы, пили одно и то же в одних и тех же количествах, но повело его сильнее моего. — Пит до сих пор там, — зачем-то вспоминает он. — В этой дополнительной хуйне. — А, ага, — неловко барабаню пальцами по столешнице. — А ты помнишь Эванс, Лунатик? Помнишь, она тебе вроде нравилась? Рем хлюпает растаявшим льдом, и Белл щедро угощает нас всех «Бостонским чаем». Пизда, если Лунатик еще и это выхлебает, не унести нам его отсюда даже вдвоем. — Пло-охо. Мелкая такая, да? — Ага, с Нюниусом всегда шаталась. Нюниуса хоть помнишь? Рем злобно хихикает, вероятно, вспомнив одну из экзекуций над Снейпом. У края танцпола замечаю миниатюрную рыжую девчуху в настолько обтягивающей одежде, что в свете прожекторов соблазнительно просвечивает белье. Кровь стремительно отливает от живота, но я благородно жертвую девицу Лунатику. Не забывать, зачем я здесь, не забывать! Хватаю его под локоть и оттаскиваю от бара, не без усилий. Выглядит он, по нашим меркам, достаточно сносно — я специально не стал надевать наши общие модные туфли с квадратными носами (надо, в самом деле, купить нам двоим обуви), а его новый жакет с широкими плечами… Рыжей не устоять. Я словно веду к алтарю Боуи в его последнем амплуа. Пока мы пробиваемся через танцпол, толкаясь локтями, а взгляд Рема блуждает по чему угодно, кроме нашей конечной цели, я надиктовываю его затуманенному разуму, что делать: — Сейчас подойдешь, значит, склеишь… — Но у меня нет клея, Бводяга, — он икает где-то у себя далеко. Может, дело не в неуверенности, а в непроходимом тупизме, одолевающем его в измененном сознании? Стараюсь не огрызаться: с пьяными Лунатиками лучше не спорить, если не хочешь получить по морде. — Ну, тогда просто поздоровайся, скажи, там, «привет, детка, как жизнь?» и все такое… — Но я иё не знаю. — Так познакомься, Рем! Мы на месте, и я широко склаблюсь (а потом прячу улыбку, чтобы никто не заметил сколотый зуб) деву… да ей, бля, тринадцать? Четырнадцать? Кажется, бурное течение дрыгающихся тел отделило ее от основного щебечущего потока малолеток, но это, походу, никого не смущает: от такого дерзкого подмигивания я нахуй теряю дар речи. — Эй, жизнь, как детка?.. — Рем перебирает руками в воздухе, явно не втыкая, кому и что говорит. Либо она идиотка, либо тоже под чем-то, но факт остается фактом — с ее стороны слышно визгливое похрюкивание, напоминающее смех. «Шегги» трясется вместе со светомузыкой, несколько прядей выкрашены в синий какой-то гуашью. Да она, бля, сюда сразу после школы заявилась?! Стою на фоне, изображая расслабленность и заинтересованность одновременно, искренность и беззаботность. Что-то подрастерялись за полгода навыки, или это мода на ухаживания сменилась. Ебаные тренды... Хочу было увести Рема от греха подальше, но он уже сориентировался и смотрит вниз, на девочку, а не вперед. Хотя... Движения и толчея разогнали алкоголь по сосудам, и мне оттого вдруг становится крайне похуй, что там будет с этими двумя. — Как тебе здесь? — он начинает неуклюже пританцовывать, копируя движения типов впереди нас. — О, очень клево! — с жаром отвечает она и пляшет еще лише. Все понятно, Лунатик. Алкоголь сделает свое дело, я никому не расскажу. И мадама, надеюсь, языком трепать не станет. — Увидимся, Рем! — салютую ему (забывшему о моем существовании) и возвращаюсь к Беллу. После моего краткого пересказа я и Нейт сидим в молчании еще пару минут, затем он начинает экстренно собираться домой. В начале лета гад обзавелся тачкой, так что я прошу меня подкинуть, но он ссылается на какие-то странные дела (на ночь грядущие) и исчезает в коридорной мгле один. Я ежусь, издали наблюдая за девкой, повисшей на плечах Рема, и думая о том, насколько же я ему противен, раз он готов даже с ней, но не со мной. Мой «чай» кончается, и я заказываю, заказываю, заказываю разноцветные шоты, пока не кончается наличка. Отхожу в относительно пустой уголок и, закуривая, ловлю очередной этап отрывочного пьяного самоанализа, все больше и больше раскапывая самодовольство. Не такая уж эта девка и симпатичная, ни сисек, ни жопы, — обманываю я себя. Подсознание так и твердит мне, что это я тут самый привлекательный, просто местные черти ничего не смыслят. У меня хотя бы волосы нормальные. Разглядываю людей, находя уродства даже в самых потрясающих личностях, и успокаиваюсь. Здесь полно разукрашенных обезьян. Что вы тут забыли, мартышки, разве вам не полагается лазить по помойкам и боготворить ебаных «Sex Pistols»? Чтоб они сдохли, нетакие модники Все сдохли, сдохли, сдохните все! Затея с аттракционом разнополого секса персонально для Лунатика кажется просто идиотской. Ну, перетрахал я с дюжину девчонок, и что мне это дало? Официальную должность г*****о и ебанутого парня? А вдруг Рему понравится, и он меня бросит? ебланебланебланебланебланебланебланебланебланебланебланебланебланеблан Сидеть одному, равно как и цеплять кого-то, нет настроения. Секс мне претит, он стоит членом поперек горла, а вульвы вызвают панику. Может, если не смотреть… Я ничего не понимаю. Лунатик, кажется, уполз в темноту трахаться: я не вижу ни его, ни его мелкой ш****. Да уж, никому ни слова, Рем. Обещаю. Пора домой, нюхнуть и до рассвета мучиться от бессонницы. Мне бы не помешал валиум. -------------------------------------- / между страниц вложен квадрат коричневой бумаги, на котором видны старые изломы от сворачивания / Привет, Бродяга! Как ты там, еще не помер? Как дела в «Дэвиле», уже долбишься в сракотан, а? Ставлю двадцатку, что да. Меня отправили Я пошел в местную католическую школу, в последний класс, чтобы получить аттестат. Подрабатываю разносчиком газет перед учебой, кормлю кур и кроликов после. Здесь сплошные леса, ебать, природа пиздец-пиздец. Никаких огней, никаких автомобилей, никаких клубов. Эти олухи даже про героин толком не знают, курят грязный гашиш, от которого меня просто выворачивает. Для них я почти что супер-звезда. Про хастлинг, естественно, они понятия не имеют. Ха, они, наверное, и не вкуривают, что парни могут друг с другом ебаться. Пока что держусь без наркотиков, так, заливаюсь пивом и тырю бабушкины таблетки. Я тут с другой бабушкой, по папиной линии, и с двумя младшими кузинами. С ними достаточно весело, учат кататься меня на лошади. Это правда круто, чувствуешь себя свободным от всего. Прям от ВСЕГО. Ставлю им пластинки, которые забрал с города. Просто сказка. Мои дреды здесь некому подплетать, так что скоро я, наверное, побреюсь налысо. Да-а-а, это прическа точно не для деревни. Каждый раз, когда иду в сортир, боюсь махнуть башкой случайно и коснуться ими стен. Бр-р-р-р! Как у вас с Лунатиком? Надеюсь, заебенно, иначе быть не может после целого года неразберих! Люк (Скайуокер) P.S. «Скайуокер» — это из книги «Звездные войны», мне подарили в честь переезда; возможно, Рем уже читал. Она вышла совсем недавно, в этом году. Классная хрень, мне так понравилась, про звезды и всякие там войны. Обязательно расскажи Рему, он заценит. …………………………… Банка из-под тунца рядом с матрасом давно заполнилась, но никто из нас не удосуживался сходить до мусорки и выбросить окурки, поэтому я складывал их рядом, новой горкой. Если накуриться, можно представить, что это какой-нибудь Эверест: фильтры — снег, а остатки пепла — отвесные скалы. Рем пришел вечером следующего дня бодрым огурцом и с глупой улыбочкой на лице. Он все-таки потрахался, но на все мои вопросы в стиле «Ну и как тебе девушка? У тебя хоть встал? Кончил за минуту? У нее ночевал?» уходил в отказ. Я не стал давить. Может, он боялся, что распизжу про его сексы с малолеткой. Хотя не так уж это и страшно — у них разница максимум в три года, это не конец света и даже не тюрьма. Наверное. / Между строк нарисованы маленькие мальчик и девочка из геометрических фигур. Они держатся за руки-палочки. Внизу страницы чернеет пятно пыли. / Продолжая тактическое наступление, я постепенно склонял его к оральному сексу, переходя от часовых поцелуев к… В общем, как оказалось, эта дамочка его толком и не раскрепостила, так что получилось дойти только до взаимной мастурбации в душе. Я спрашивал его, в чем, блять, дело, неужели он все-таки исключительно по женской части? Он посидел, подумал, и вынес чертов вердикт «здесь как-то грязно». Грязно ему, ебаная Королева Англии! А в душе, значит, достаточно чисто? О, святая сперма Ремуса Люпина, прошу, окропи меня своей чистотой и непорочностью! Пока он тусовался на работе, я вылизал всю нашу хату (давно была пора), вымыл почти что начисто посуду. Даже тапочки перестали прилипать к полу, настолько я постарался. Но и это не помогло: мы снова лишь лежали, пяля друг другу в глаза, а потом я ушел дрочить в туалет. «Ты особенный, Сириус», — говорил мне Рем, весьма неубедительно по моему мнению. И что дальше? Из-за этого со мной нельзя трахаться? Однако, несмотря на мои плотские желания, я понятия не имел, как фактически происходит соитие между двумя мужчинами. То, что один вставляет член в очко другого, это понятно и я видел все своими глазами, но надо к этому как-то готовиться? Точнее, как правильно? Где купить смазку? Нужны ли нам презервативы? Кто будет сверху? А вдруг кто-то из нас обосрется в процессе? Я тщательно вбирал в себя всю доступную информацию вокруг: как парни обсуждали тонкости «расслабления», и как они таинственно удалялись в туалет, бурча голодными животами. Но этого было мало, очень мало, потому я, преодолев себя, невинно подошел к Бруту с расспросами. Полный стыд, если честно, я не был готов к такому даже ради Рема. Он-то ради меня тем более. В принципе, в коллектив я достаточно хорошо влился. В сентябре их безмятежность почти перестала нагонять жуть — работа есть работа, а если постоянно акцентировать на чернухе внимание, можно с ума сойти. Нормальные разговоры выдавались только в скудные полтора-два часа до открытия и в редких случаях перед расходом, так как все заканчивали в разное время. Как оказалось (да я так и предполагал, чего греха таить), Брут не из слишком «благороднейшего и древнейшего» семейства, но его подкачанное тело, подвешенный язык и, э-э-э, «экзотическая», бля, для Англии внешность, убедили Кроули взять его в команду. Тем более он почти сразу перешел на «повышенный тариф», что тоже сыграло на руку при продлении договора на второй год. Про Ноттов я слышал даже дома, в доме Блэков. С Мэтью, правда, никогда лично не пересекался, ни на семейных ужинах, ни бродяжничая. Он тоже сбежал в поисках «лучшей жизни», только совсем недавно, этим летом, хотя устроился сюда гораздо раньше. Скоро Мэтью должно стукнуть восемнадцать, и я думал, что лично выстелю ему красную дорожку в казино, если руководство решится продлить с ним контракт. Больно взрослые здесь не в почете, а он выглядел старше своих лет: на лбу первая морщинка, густая растительность на лице и теле только добавляет возраста. / Перед следующим абзацем тщательно вырисована поганка с повязанным бантом. / Фамилия «Смит» тоже была мне смутно знакома, хотя не припоминаю, чтобы кто-то дома ее произносил. «Смитов» вокруг пруд пруди, так что оно и неважно. Но, думаю, простого ребенка «Габриэлем» не назовут, это точно (как и Сириусом, бля). Его родители влезли в крупные долги и бежали из Франции обратно в Лондон. Принцу-Габи тоже пришлось бросить школу и искать работу. Как и мне, его тонкой душевной натуре не пришелся по вкусу тяжелый физический труд. Интересно, что только он из нас четверых не употреблял абсолютно ни-че-го. По его словам, сэр Данталиан оторвал его с руками и ногами в первую неделю на панели, настолько тому понравился полупрозрачный сахарный образ выброшенной на свалку куклы. По воскресениям в пентхаусе заводилась жесткая мясорубка. Все хотели оторвать кусок посолиднее да не подавиться, схватки за каждый пришедший на выгул член были эпическими. Благо самих членов по воскресениям наваливало выше крыши, и я почти каждый раз отбивал средний чек. На самом деле нам, «вторницам», крупно повезло — в пятницу была максимальная проходимость, плюс до и после воскресений у нас стояло по выходному. Но другие не смели жаловаться — придет новый год и нас с Кромвели сдвинут на среду и субботу. Работать два дня подряд… Думаете, я слишком зажрался? Вообще-то, думал о ребятах, которых будут иметь в зад двое суток с коротким перерывом. Были в воскресениях и хорошие стороны. Хлыст не горел желанием со мной общаться, но я познакомился с Уиллом Пьюси, его сокомандником. Из всех нас он был самым старшим — в августе ему исполнилось девятнадцать. И спроси меня в начале августа, сколько Уиллу лет, я бы ни за что не назвал такое страшное число! На самом деле, взросление очень страшило меня, а приближающееся семнадцатилетие загоняло в кромешный ужас. Гейские повадки Пьюси могли с легкостью соревноваться с таковыми у сэра Розье, при этом с ним было крайне интересно общаться. Мало того, что он посвятил меня в некоторые детали, вроде контроля дыхания и оптимального угла для стимуляции простаты, так еще его багаж полнился отбитыми историями бывалого, которые я бы слушал ночь напролет, если б не нужда в деньгах. И красился он невероятно круто: за ничтожные пятнадцать минут перед кусочком зеркала нашего туалетного столика он вырисовывал не меньше, чем картина Тициана, подчеркивая ровную, с налетом загара кожу, белоснежные зубы и иссиня-черные волосы. Уилл заплетал мои бесноватые лохмы в красивые косы и каждый раз смущал, говоря, какой я красивый. Чем я заслужил стольких хороших людей вокруг? Это не могли быть посланники божьи, потому что я давно понял, как тому на всех нас начхать — на них, на меня. Это просто везение. Не знаю. На своем фоне все остальные казались слишком уж святыми, но, наверное, это потому, что я их плохо знал. У всех ведь есть скелеты в шкафу, я не такой уж особенный. Я не особенный. У всех нас одинаковые проблемы. / Вложена нечеткая фотография Уильяма Пьюси и его неизвестного друга у входа в танцевальный ночной клуб. К обороту скрепкой прикреплена другая фотография Уильяма Пьюси и Сириуса Блэка. / По возможности я становился с Пьюси в пару или тройку, но меня все чаще забирали одного, либо ставили в разносчики. Последними быть никому не нравилось — по деньгам выходило меньше. И я все активнее трудился руками и языком, пытаясь выйти у котов на хороший счет. Может, они ненароком меня похвалят, и Кромвели развидит во мне официанта. «Мы же не в общепите». Зато на баре я познакомился с Карнивановским Айзеком-которым-по-счету-Пруэттом. Я и сказал ему — слышь, чувак, не знаю, как сокращать твое имя. Айзек, оказывается, ходил в соседнюю с моей школой, и мы, возможно, даже участвовали в одних и тех же спортивных соревнованиях или болели за разные футбольные команды на одном стадионе. Таким образом, моя жизнь наполнилась многими новыми, интересными людьми, во многом похожими на меня. Кругом проблем. И только про Барти никто ничего не знал, кроме его увлечения комиксами и отсидки от звонка до звонка. Это была правда — во сколько бы ты ни пришел, Барти уже был на месте, во сколько бы ни уходил, Барти еще торчал там. Вот это любовь к работе! 8 сентября 1976 года На часах четыре утра, и я валюсь с ног. День какой-то тяжелый выдался — через мою обработку прошло не меньше пяти мужей, этот шестой. Здоровый такой боров, он ко мне еще в прошлую пятницу хотел подойти, но его неожиданно перехватил Барти. Как мне, вперемешку с зевками, в то утро заявил Брут, это был «папа Джон», любитель узких девственных попок, и, похоже, он положил на меня глаз. По его словам, бояться есть чего: этот хмырь мог уболтать самого Дьявола, и никто на Брутовой памяти еще не смог ему отказать. Член его с «твое, Сириус, плечо», но орудует им папа Джон умело. «Реальный папочка. Все прошли через него, никто не умер. И до тебя дойдет», — уверенно сказал он на прощание. Я зарекся сопротивляться до последнего, какую бы папа Джон не устроил засаду. Сегодня он дожидается, пока народ разбредется восвояси, с добренькой улыбочкой крепко прижимает меня к своему боку, как старого друга (но я ощущал себя просто игрушечным зайцем), и тащит в одну из маленьких комнат. — Что, твои дружки успели меня оболгать? — он добродушно хлопает меня по плечу, чуть ли не вбивая в пол вместо гвоздя. — Нет, сэр, — мямлю, переступая порог. Дверь за нами захлопывается, щелкает замок. Ну, прыгну в окно, если что. — Как славно, — мужчина грузно присаживается на край кровати и красноречиво поправляет галстук. С неудовольствием начинаю развязывать. Сейчас присядет на уши. — Тебе здесь все нравится? Пока вожусь с узлом, правой рукой он мацает мою жопу. Когда его пальцы подбираются к анусу, моя натянутая улыбка меркнет, и он убирает руку. — Да, сэр, все нравится, — после очередного жеста приступаю к расстегиванию жилетки и потной рубашки под ней. Он похож на медведя еще больше Мэта, в основном благодаря исполинским размерам всех частей тела. — И зарплата устраивает? — его мощная лапа ложится прямо мне на темечко и садистским гребнем зачесывает волосы назад. Скромно улыбнувшись, насильно опускаю голову и приступаю к пряжке ремня. — Можешь не врать — знаю, что нет. Я не согласен. Рем рассказывал про закон возвышения потребностей, но мне пока хватает получаемых здесь денег. А вдруг это Рему не хватает? Может, если мы переедем в более благополучный район с прелестными квартирками, он созреет? Как тепличный цветочек, не признающий суровых условий, ага. Пусть сам и зарабатывает тогда. — Не могу ничего сказать, — уклончиво говорю я, не желая вступать в опасный спор. По итогу меня даже не заставляют сосать: я просто трусь о его член через ткань дорогущий трусов и ментально сопротивляюсь сладким речам. Сильные руки терзают мой зад, и я уверен, что к концу смены увижу на нем легкие синяки. Иногда ребром ладони он скользит по низу, но остается на границе, так сказать, внешнего мира: я сразу предупредил, что никак не готовился, получив в ответ короткое «зря». Когда я устало вваливаюсь в нашу комнату, там, ожидаемо, только почти пустой стакан молока и Барти: свернувшись под своей безразмерной рубашкой клубочком, дремлет в углу на пуфике. Совершенно бесшумно, даже мелькает мысль подойти, проверить его дыхание. Хоть подсознательно не хочется шуметь, и шкаф я открываю с крайней осторожностью, понимаю, что его надо будить: скоро придет уборщица, да и дома, наверное, спится куда лучше. Подхожу к нему на негнущихся ногах, словно к спящему дракону. Как в детстве ночью к матери, когда тошнит и не знаешь, что с этим делать. — Барт, — тихо зову его. Ноль реакции. — Барти! Его веки трепещут и резко открываются, но сам он поднимается плавно, на один локоть. Смотрит куда-то сквозь меня, все еще пребывая в сонной прострации. — Что? — произносит он одними губами и зевает в себя, походя при этом на какого-то одержимого. — Уже шесть. Нам пора уходить, — я моментально ретируюсь к шкафу и достаю свои шмотки. — Не-ет, — Барти сладко зазевывается и валится обратно, накрываясь рубашкой с головой. И вот что с ним делать? Хочется по-быстрому накинуть куртку и свалить отсыпаться домой, раскинувшись звездой на пустом матрасе, застеленным свежим комплектом, который я приобрел вчера. Но во мне, как спящий вулкан, пробуждается жалость, какой я не испытывал достаточно давно. Ну как его бросить здесь, одного, на растерзание Кромвели? От вида торчащих пальцев одной из ног к горлу подступает ком. — Барти, вставай, — присаживаюсь на корточки, завязать шнурки на туфле. — Не играй с огнем. — А-а-авх-х-х! — испустив протяжный недовольный стон, он принимает сидячее положение и становится похожим на привидение. — Я не могу уйти, Сириус Блэк! У тебя привязка, как у полтергейста, да? И с чего это я такой сварливый? Все этот папа Джон, испортил настроение. На всякий случай остаюсь сидеть, вдруг Барти кинется вперед. Хотя с каждым днем глупые чужие убеждения во мне слабеют: разве стали бы держать здесь потенциально опасного работника? На моей памяти Барти ни на кого не нападал — ни на сотрудников, ни на гостей. Да, он немного странноват, но это же не повод избегать его или гнобить. Подключаю в свой тон все имеющееся дружелюбие и участие: — Почему? — Я жду… — он заикается, дальнейшие слова идут из него тяжело и как-то вниз. — Я жду сэра Данталиана. Мое лицо принимает непонимающее выражение; я, наконец, поднимаюсь и в три широких шага приближаюсь к нему почти вплотную. Заношу руку и, помедлив, стягиваю с него рубашку. Его волосы клочатся в воронье гнездо, а темно-карие глаза ловят утренний блик и закрываются. Кожа под веками настолько тонкая, что просвечивает легкая синева, а на розоватых щеках проступают бледные веснушки. Даже прыщей почти нет, о щетине просто молчу. В моей голове рождается тысяча и одно предположение, зачем Барти нужен Данталиану (ИЛИ Данталиан — Барти). Может, слухи об их родстве не так уж беспочвенны. А может, Барти где-то проебался и его ждет что-то… нехорошее. А может, поощрительное. Здесь явно происходит какая-то хуйня. — Не буду задавать лишних вопросов, но, — кладу рубашку ему на колени и опускаю пустые руки, как бы показывая отсутствие плохих намерений. Как перед бездомной собакой. Ебучие предрассудки! — Ты уверен? — Абсолютно, — открыв глаза, он долго и серьезно смотрит в мои. Не мигая. — Просто он еще занят. — Ладно, — роняю общее для всех непонятных ситуаций слово. На выходе еще раз оборачиваюсь. Барти расфокусировано смотрит через щель штор в окно. Я открываю рот, чтобы попрощаться, но вместо этого из меня вылетает максимально иное, неожиданное для самого себя: — Как твое полное имя? Слова выпархивают еще до того, как я овладеваю языком. В миг загораются скулы с ушами — ну кто меня просил? Если бы он того хотел, давно бы сам представился. Мы далеко не друзья, и теперь стыд просто убивает. Еще и краской залился. Барти, не поведя бровью и глядя в ту же точку в пустоте, отвечает: — Бартемиус. Душа все же возвращается из пяток в грудную клетку, а дерущиеся скорпионы расходятся по углам. Разве не понятно, что я имел ввиду? Хотя, это же Барти… Ну, раз начал, надо давить до конца. — А фамилия? — добавляю своему вопросу детский аргумент: — Мою ты ведь знаешь. Барти болезненно двигает плечами и переводит взгляд на потолок, видя там, наверное, не задрипанную краску каморки секс-клуба, а, по меньшей мере, роспись Сикстинской капеллы. Секунд десять он молчит, будто я спросил не фамилию, а личное мнение о смысле жизни. Когда он начинает что-то мелодично мычать под нос, я уже жалею, что начал спрашивать. — Кромвели, — на распев говорит он, кашляет, и повторяет уже тверже: — Кромвели. Пиздец. Все внутри теперь на своих местах. Только в груди почему-то свинцовая тяжесть. По дороге до метро ко мне-таки доходит мысль, что Барти мог соврать. Точнее, скорее всего, Барти соврал. Иначе зачем так долго было думать над ответом? Достаю новую пачку сигарет, тонких — тоже хочу бросить, да и стоят они дешевле. Слишком много трачу, надо откладывать. Фильтр непривычно мал, так что я зажимаю его между средним и указательным пальцами. В целлофановом пакете лежат ароматные булочки, захваченные с работы, и я не могу дождаться, когда приду домой, приму валиум, поставлю чайник и вгрызусь в них всеми своими зубами. А потом смою в ду́ше весь срам и провалюсь в глубокий сон. Дворники еще не вышли, так что я подпинываю опавшую за ночь сухую листву, сбрасывая напряжение. Лондон только просыпается, хотя небо с полчаса как выкрашено в молоко. Люди начинают выползать из домов — никакой толпы, никаких пробок и, что самое приятное, в метро есть чем дышать. Мешает, конечно, скопившийся за вчерашний день мусор, но таковы условия утренних поездок. Как было бы здорово проехаться под героином и ничего этого не замечать! Жаль, что это останется только в фантазиях. Как и моя жопа для папы Джона. -------------------------------------- / К странице прикреплена непроявленная пленка с фотографиями одного мотоцикла. Вверху страници карандашом изображен он же. / Как-то раз я и Рем очень вовремя заявились на одну тусовку: Курт Вуд демонстрировал всем свой новехонький байк. Ну, как, поддержанный «Norton Commando», но для всех нас он блестел так, словно только выкатил с завода. Естественно я в неадеквате выпросил у него зверя прокатить один круг. После длительного (из-за неспособности связать двух слов) инструктажа я оседлал мотоцикл. К моему удивлению, сзади подсел Рем и схватил меня за плечи. Ебать, я за рулем. И этот п***р сзади. Может, это был просто странный, страшный, но мгновениями такой прекрасный сон, и скоро я проснусь? Увижу под боком Рега, и мы вместе пойдем завтракать. Рем заставлял меня страдать, но вместе с тем приносил много радости. Я думал, что разучился думать, но на самом деле втайне от себя надеялся, что Рем больше не будет меня подводить, что он исполнит все свои обещания. Что мы раз и навсегда выясним отношения, помиримся, и уйдем внутрь нашего общего сознания. Пожалуйста, Рем.

Иди нахуй.

Мы уехали далеко за положенный круг, летели по небу, наблюдая, как мир проносится мимо нас. Мне не хотелось останавливаться, касаться ногами земли. Звезды горели яркими огнями, заманивая улететь дальше Млечного Пути. Не подводи меня, Рем. Держись крепче.

FUCK

Нет, никуда я не въебался и не вылетел. Я просто больной на голову. Нашего возвращения даже никто не заметил, настолько все были в говно. Курт успел уколоться и яростно доказывал матери своего ребенка, что в состоянии самостоятельно водить. Анна-Мария, год как бежавшая с западной Ирландии, держала на руках ничего не понимающего Оливера и слезно умоляла Курта не трогать байк. Но кто такой Курт, чтобы слушать других людей? Байк утонул в Темзе. Без Курта, и на том спасибо. Зато я покатался. / Следующая фотография настолько большого формата, что выходит за пределы страниц. На ней подстриженный Ремус Люпин в растянутой майке: в одной руке сигарета, в другой — бутерброд с большой разновидностью начинок. Он похож на уголовника. / В общем, я кое-как обуздал свою спешку в отношении Рема, себе дороже его торопить. Куда он убежит? У меня имелось все время мира, чтобы сделать его своим. Я просто исполняю звездное предначертание. Что бы он мне ни говорил, я знал, что без меня он ничего не добьется. В конце концов, так или иначе тварь прибежит в мои распростертые объятия. Эгоистично, но это правда. С Молли так и было. Тем временем Лунатик, походу, реально решил заработать на переезд своими силами и брал дополнительные смены, а в свои задерживался сверхурочно. Я переживал, что он надорвется или выгорит, бросит все. Но мои уговоры ему не стоили и соли: зарядившись моими таблетосами, он шел ебашить, как псих, а возвращался таким цветущим, что я гадал, а не спа-салон они там строят на своем заводе? Ну, это лучше, чем героин, в самом деле. Когда пытаешься пресечь зависимость, всё, от чего ты так старательно бежал, наваливается с накопленной мощью. Я справился с паранойей по поводу Рема, но бытовые проблемы не пропали после нескольких ночей раздумий. С сульфата хотелось бы перейти на что-то получше. Может, даже на кокаин. Ну, нет, не кокаин, это слишком дорого. Но все равно. Блять, разве я мало зарабатываю? Я могу позволить себе кокаин, тем более Рем собирает на хату. Кокаин — божественная дурь, как ни крути; башка после него кристально-чистая, как и карманы. По выходным я толкал хуйню, которую компульсивно накупил в августе, но даже так денег, увы не хватало. Если бы Рем разрешил мне в дополнение работать одному, как раньше… Все было бы иначе. Мне срочно требовалось отвлечься на что-то новое, чего в моей жизни еще не было. Не какие-то новые наркотики, не острые ощущения. Новые друзья, как оказалось, почти ничем не отличались от предыдущих, меня будто засосало в узкую воронку однотипной круговерти, из которой только один выход — вниз. То есть, сдохнуть нахуй. поговори это песок со мной просто пока пульсация волн я серебро имитация сплю море могу звука вдохнуть цветов на заберет тебя облаках меня Я редко пересекался с Барти один на один, но каждая наша встреча оказывалась свежим глотком воздуха. Он был не таким, как они, он был инородным телом Земли. Не таким «не таким», как Рем. На привычные мне вещи он смотрел совершенно с иной стороны, и я диву давался, как это всё укладывалось в его голове. Я знал людей, которые пытались казаться другими. Хвост, или Нюниус. Барти от них отличался. Непосредственный, все всегда у него было хорошо. Может, он реально прилетел к нам с другой планеты? Наши разговоры не поддавались законам разговоров, каждый раз они выстраивались в совершенно неожиданные конструкции. За два месяца я так и не узнал о нем ничего, кроме имени и фамилии. И то, последняя явно стояла под большим вопросом. / На сложенном офисном листе бумаги мелками нарисована голубая бабочка. На одном из крыльев нарисован человеческий глаз с серой радужкой. Изящная подпись гласит: "Сириус". / Как-то в сентябре мне открыли тайну второй половины шкафа. У шефов намечался планктнонный деловой праздник, и нас по такому случаю вырядили в яркое тряпье: на Бруте был тот самый лакированный пиджак, мне досталась голубая шифоновая рубаха в белый горох (он меня преследует?) и какие-то короткие белые шорты, из которых постоянно вываливались яйца. Лучше бы это напялили на Габи, ему такой образ подошел бы куда больше. Пьюси в кричащем красно-фиолетовом комбинезоне вдохновился как никогда и нарядил вяло сопротивляющегося Барти во что-то с узором из клубник и розовый сарафан… Художнику виднее, наверное. Извращения вокруг нас попортили. Во второй половине октября до нас дошел слух, что в Хэллоуин, как раз выпадающий на воскресение, придет какая-то мега-важная делегация шишек, готовых отвалить за секс столько… Да я таких денег даже когда жил на Гриммо не видел. Я со своими принципами урву куда меньше, но все же сюрприз очень приятный. Мы ждали тридцать первого, как Рождества, чуть ли не зачеркивая карандашом окошки настенного календаря с фоткой Вестминстерского аббатства. 25 октября 1976 года Пьюси стонет так громко и надрывно, что мне хочется заткнуть ему рот, лишь бы не слышать и не думать о том, как бы самому его трахнуть. Тонкий член сухого мужчины за двадцать пять, похожего на Алена Делона, с размаху вколачивается в его прямую кишку. Гребанный яппи-психопат. Хорошо, что мелкописечник. Я, как дурак, держу сигару и время от времени подношу ее к его довольным губам. Наигравшись с Уиллом, он пинком отшвыривает его с кушетки на пол, хватает меня за волосы и рывком приставляет голову к лобку. Безоговорочно беру скользкий от смазки член с привкусом жопы Пьюси, и в следующую секунду лишаюсь воздуха. Я давлюсь, пытаюсь вдохнуть через нос, но и это выходит с трудом. Головка бьёт по гортани, и мой усмиренный рвотный рефлекс свистит, как бы намекая — еще немного, и тебе хана. На глазах выступает влага, я весь краснею. Вскоре псих выгибается, подрагивая бедрами — выстреливает прямо в пищевод. Он долго изливается, и я постепенно захлебываюсь: кол в глотке мешает сократительным движениям; от кашля жидкость идет назад, через нос. Полный пиздец. Пусть только попробует не оставить чаевых, минимум сто десять процентов. Каждому. У яппи тупой гыкающий смех. Рассчитавшись (меньше, чем я, блять, от него ждал), он уходит обратно к бару. — Сильно больно? — сочувствующе спрашиваю Уилла. — Разве что пинок, а там нормально, почти не болит, — он кивает назад, одновременно с этим смахивая взмокшую волнистую челку. Стрелки беспощадно потекли и размазались по скулам. — Зато сколько бабла отвалил, ты гляди! — взмахнув веером бумажек, он довольно улыбается и бежит наверх, заныкать свое состояние поглубже в рюкзак. Много. К утру меня переполняет решимость. — Я хочу перейти на повышенную ставку, — заявляю начальнику в его кабинете. Ждать, пока разойдутся Карниван и Эрик приходится до самого закрытия. Нечего им влезать в наши с Данталианом личные дела. Мое решение, возможно, слишком поспешное, но ведь если мне не понравится, всегда можно отказаться. В мой гениальный план входит постепенная ментальная подготовка, долгая воскресная ебля за кучу бабок и возвращение к прежним рабочим условиям. — Давно пора, — ухмыляется он и возвращается к письменному столу. Нехорошо отвлекать людей прямо перед уходом, да и Барти зачем-то опять его ждет, но лучше настырно переть напролом, чем терять шанс загрести фунты лопатой. — Здесь и здесь подпись, — Кромвели ставит в нужных местах галочки и протягивает мне печатный бланк. Для приличия пробегаюсь по основным положениям, где черным по белому написано о праве расторгнуть соглашение в любой момент. Как славно. — Иди пока, подготовься, — обращается он ко мне у двери, с долей презрения. Меня охватывает волнение. В смысле, прямо сейчас? Он что, сам меня пробовать собирается? Или хочет проверить, сколько во мне помещается? Почему-то из кабинета мы выходим вдвоем. На опустевших диванах общей залы нежится одетый Барти, подставляет лицо восходящему солнцу. Я сворачиваю к лестнице, Кромвели же подходит к мальчику и что-то тихо объясняет ему прямо на ухо. Барти понимающе кивает и опрокидывается на подушки, прикрывая глаза тыльной стороной руки. Сегодня на нем тонкий свитер в желто-фиолетовую полоску, такой же странный, как и он сам. В туалет, к счастью, Кромвели со мной не идет. В шкафчике за зеркалом меня приветствует ряд одноразовых клизм, мое очко рефлекторно сжимается. Да уж, не надо было так плотно объедаться на ужине. Набрав в бездушный пластик воды, я встаю раком и ввожу себе тонкую трубку. Холодная вода горным потоком наполняет кишки, и я стремительно присаживаюсь на унитаз, чтобы ничего не обосрать. Живот опорожняется так, будто все мои органы, начиная от гастритного желудка и заканчивая выебанными мозгами утекают через биологический слив. Встав, я оглядываюсь на свое жидкое детище перед тем как подтереться. Дожили, блять. Барти, словно домашний кот, сладко посапывает на диване, и я прохожу мимо как можно тише, стараясь заглушать стук каблуков коврами. В кабинете вижу, что на освобожденном столе перед дьяволом стоит узкий полированный ящик с откидной крышкой. Осторожно заглядываю: в бархатных выемках лежит пяток металлических фаллоимитаторов в порядке возрастания. Все они расширены на конце, и больше похожи на медицинские инструменты, чем на секс-игрушки. Мой нос почему-то удавливает знакомый запах, будто сэр Данталиан освежил парфюм, каким пользовался кто-то из моего прошлого. Очень давно. — Думаю, тебе тоже здесь не в радость торчать, так что давай, не мешкай, — он достает упаковку XS презервативов, извлекает один и натягивает на самый маленький фаллос, чуть толще мизинца. — Обопрись об стол руками. Нервничая, потерявшими чувствительность пальцами я расстегиваю брюки и спускаю их до колен. Шаркая, подхожу к столу и делаю, как велено. Горло до сих пор саднит, и мозг во имя спасения переключается на это чувство. Мне приказывают встать на локти, и я нагибаюсь еще ниже, выставляя беззащитный бампер с подвесками на обозрение Кромвели. Плотно сжатого выхода дотрагивается влажная подушечка пальца. Ногти его до сих пор острые, но ему хватает благоразумия не лезть ими внутрь. Вместо этого Данталиан вбуривается костяшкой среднего пальца, второй рукой оттягивая ягодицу. — Спокойнее, парень. Ты здесь по доброй воле. Я стараюсь расслабиться, глубоко вдыхая через нос и выдыхая через рот. Оголенной коже холодно, она покрывается пупырышками. Когда меня касается что-то очень твердое и при этом невероятно склизкое, я снова сжимаюсь. — Тихо, все нормально, — цедит он сквозь зубы, но все же слышны в его голосе скрытые нотки доброжелательности. Будто я на приеме у очень уставшего, вредного проктолога. — Мы ведь должны убедиться, что гостям все понравится. На меня выдавливают по меньшей мере полтюбика масляной смазки, как мне кажется, и проникновение дается чуть легче. Ректум крайне медленно и неохотно поглощает и плотно обтягивает выпуклую поверхность миниатюрного фаллоса, сжавшись кольцом на узкой ручке. Дав мне немного обвыкнуться, Кромвели легким движением приподнимает ручку вверх, и внутренняя часть, скользя, давит на переднюю сторону. Глубокие мышцы, держащие член, рефлекторно вздрагивают, а из моего рта вырывается короткий тихий "а". Новое ощущение гораздо страннее простой стимуляции пениса. Может, это я и искал половину осени? Мужчина усмехается себе под нос и берет мои шары в свободную ладонь. Инородный предмет выталкивается моим организмом, но одним пальцем Кромвели вгоняет его обратно. От второго микро-толчка мой пенис снова дергается и начинает наливаться кровью. Яйца продолжают перекатываться в чужой маслянистой руке. Я продолжаю метаться в смешанных чувствах. Моя жизнь — совокупность самых странных возможных обстоятельств. Около трех минут во мне ползает этот глист, заставляя не то стыдиться, не то подставляться. Это ужасно. И мне сейчас за это даже не заплатят. Деньги впереди, да, но в понедельник от них уже ничего не останется. Живи быстро, ... Наверное, лучшее решение загадки — пробить оконное стекло и поцеловать асфальт. Почему человечество существует? — Нравится? — вкрадчиво спрашивает Кромвели, доставая агрегат и подготавливая следующий. Смазка во мне неприятно хлюпает и стекает по внутренней стороне бедер. Я чувствую себя ужасно грязным, но не лукавлю: — Да, сэр. А может, лукавлю. — Это хорошо. Приготовься. Но это не фаллос. Один, а потом второй пальцы, укутанные презервативом, с выверенной деликатностью проникают внутрь, оглаживая стенки с минимальным нажимом. Расходятся в стороны, проверяя эластичность, и я шиплю от неожиданной боли. После предупредительного «кхм» кусаю ребро ладони и стискиваю зубы до отпечатков на коже, пытаясь отвлечься. Пальцы в моем заду прокручиваются, смыкаются и раздвигаются вновь, как будто мне засунули туда живого хомячка. Видимо, вскоре результат кажется Уроду удовлетворительным, потому что он убирает руку и берет второй по размеру прибор. Я крайне обескуражен и не знаю, чего ждать. Когда я сбегал, я ждал не этого.

Слишком поздно ненавидеть.

Мне никогда не отмыться. Почесываю икру пальцами ноги, покачиваюсь, и мой вставший пенис шлепается о столешницу. Боже милостивый, пусть мне больше не будет больно! Едва холодная головка нового фаллоса касается кожи, у меня подкашиваются ноги, а сам я непроизвольно хнычу, поджимая булки. У самого выхода пульсирует пережатая артерия. — Ну, ну… — растерянно роняет Урод и «успокаивающе» похлопывает по пояснице. — Он ненамного больше, посмотри. Он садится на край стола и протягивает фаллос в гандоне мне прямо под нос. Через скольких людей он прошел?.. — И-извините, — сипло говорю я и отворачиваюсь. Нет сил на это смотреть. — Бывает. Его скупость на слова и некая сердечность при этом еще больше меня стесняют. Может, у меня фетиш на холодных высоких мужчин?.. Хотя Рем не такой уж и высокий. А Боуи вообще одного со мной роста… Хуйня порционно, с перерывами в несколько секунд протискивается внутрь, провоцируя режущую боль. Но чем дальше он продвигается, тем уже становится, да и холод смазки немного притупляет чувства. — По-погодите, — выдыхаю я. Движение останавливается. — Дайте мне минутку. Минуту стою с торчащей из жопы черной хуйней в резинке. Ощущение заполненности неприятно напоминает запор. И это только второй размер! — Все? — не дождавшись моего ответа, Кромвели щипает меня за ягодицу, и все начинается в обратном направлении. Когда фаллос покидает мой анал, сфинктер болезненно сжимается и разжимается, я буквально дышу им. — Последний заход, соберись, — командует Урод и, помогая пальцами, вставляет заново. В этот раз мне уже легче: болезненных ощущений меньше, и бóльшая выпуклость бóльше проходится по простате, заставляя меня дрожать с ног до головы. Далеко внизу проезжает автомобиль с выкрученной на полную громкость «Straight Shooter» от The Mamas & The Papas. Меня пробирает на истерический смешок, и я почти не замечаю, как, укоризненно цокнув, Данталиан резковато вставляет мне совсем полностью, удерживая фаллос кончиками пальцев. Я охаю и зажимаю рот рукой: такое ощущение, будто мне уперлись в кишечный поворот. Очень неприятное ощущение. — Придется потерпеть еще немного, — зачем-то сообщает мне он, с силой надавливает на поясницу, наверное, чтобы я не трепыхался, и начинает с достаточно короткой амплитудой иметь меня своим самотыком. Мой член подрагивает с каждой фрикцией — не от физического импульса. Мне кажется, скоро у меня заедут шарики за ролики от таких ебанутых чувств: хочется вывернуться и сбежать, но вместе с тем, чтобы Кромвели не заканчивал свою пытку. Будто я только этого и достоин. Приноровившись, он убирает вторую руку и вновь хватает в охапку мои яйца. Еще немного, и я либо завоплю, либо лягну его ногой. Когда мое терпение на исходе, он, считав мысли, щекотно проходится по напряженному бедру пальцами и мягко берет мой член у основания. Мне хватает и этого: вровень с очередной фрикцией из меня мощно выстреливает сперма, заляпывая стол и живот. Одна капля долетает до соска. — Ничего себе, — ехидничает Данталиан. С постыдно громким чпоком фаллос расстается с моей задницей, я выпрямляюсь. Мне вручают пачку бумажных салфеток, и они мгновенно расходуются, впитывая липкую смазку. Из расширенной дырки течет водопадом, внутри все дико саднит, и мне приходит дурацкая идея просто затолкать туда салфеток, но я не совсем еще идиот. — Придешь во вторник в половину шестого вечера, поразвлекаемся, и в пятницу можешь начинать. За эти выходные никаких анальных контактов, понял меня? — убрав свои пыточные инструменты, он оборачивается ко мне и кривит свои тонкие губы. Застегнув последнюю пуговицу, я ожесточенно киваю. Его улыбка растягивается, и он не отказывает себе в излюбленном вопросе. Вот у кого точно фетиши, так это у него. — Ну и кто здесь папочка? — Вы, сэр, — тихо бубню, как обычно, как бы не вывернуло. Проходя мимо диванов, где все еще спит Барти, я снова чувствую тот далекий запах. Кажется, так пахло на Гриммо перед семейными ужинами, по возвращении глава семейства. --------------------------------------------------- / Страница украшена рисунками нелепых летучих мышей и улыбающихся тыкв. / Сто тридцать фунтов полуголой ярости в образе Ремуса с очень сексуальными выдохами качали пресс, когда я напомнил ему, что в ночь на свой день рождения буду на работе. Во вторник мой напряженный зад мы с Данталианом снова подготавливали к ночному приёму (в середине "дополнительных" я заверещал и попросил перенести все на пятницу), но к воскресению все прекрасно успелось, и теперь туда без проблем вмещался среднестатистический не особо бойкий пенис. Оставалось только помолиться и ждать, что меня не снимет какой-нибудь психопат вроде того чернявого. Или папа-Джон с его огромным членом, который тупо меня распополамит. Я скорее рожу ребенка жопой, чем выдержу такие муки. В общем, Рем, как всегда, подкатил глаза и завел перепалку, но кулаки не распустил, и на том спасибо. Лучше бы ты, Рем, как следует меня облапал, а не избивал, пока я еще не до конца опущенный. Такое упускаешь. / Приложена половинка фотографии, где на далекой импровизированной сцене завис в прыжке человек с гитарой, черно-белым лицом и длинными светлыми волосами. Кажется, это Питер Петтигрю. / Он весьма расстроился, что не сможет поздравить меня в полночь, но я напомнил, что в прошлом году мой день рождения вообще прошел черти как. Предавшись воспоминаниям, он жарко меня поцеловал, завалил на матрас и наконец-то нормально мне вздрочнул. Я, сняв труханы, закинул ноги ему на спину и терся по-старинке. Он облизнул ладонь и не особо прилежно довел меня до оргазма. «Смотри, как надо», — пошутил я, уложил его на лопатки и глубоко отсосал. Аллилуйя. Лучший отсос в моей жизни — впервые ровеснику, между прочим. Как вы поняли, проблема с моей работой снова замялась. / на следующей странице переписана песня неизвестной барной группы, в углу выведен телефонный номер и закорючки. Ты ломаешь меня, Хладнокровие убийственно. Ты душишь меня, оставляя Отчаяние и надежду на дождь. С лицом в грязи, я задыхаюсь, Ни лучика света, лишь серый пустырь. Время тоже умирает, С надеждой на дождь. Твои руки разрушают меня, Прикосновение — гниение. Твои сети душат, оставляя Отчаяние и надежду на дождь. / 31 октября 1976 года Сегодня концерт Питера, а я вынужден торчать на работе. В надежде помириться мы с Ремом посетили один вечер клуба "100", но так с ним и не встретились. Все панк-шоу проходили по вторникам, поэтому я никогда не могу с ним пересечься. Это третий раз за мою карьеру, когда мы переодеваемся не просто в нитки и бабочки, а реально в одежду. По случаю Хэллоуина нас одаривают пошлыми «страшными» костюмами: Габи все поправляет кроваво-красный изнутри плащ и пудрится добела — он вампиреныш; на многих, в том числе Мэтью и Хлысте, ушки и пушистые хвосты, закрепленные в... Уже размалеванный Пьюси рисует на лице и шее Кингсли чешую, а на Гилдероя напялили ангельские крылышки и ободок с нимбом на проволоке. Не знаю, чем я не угодил Данталиану, но мне достается остроконечная шляпа, прозрачный женский топик и сборчатая юбка, не прикрывающая муди. Ну хоть без колготок, как у некоторых. Вспомная, какая вакханалия творится в туалете по воскресениям, я основательно перестраховываюсь, проклизмовавшись дома. Но сомнения не покидают нутро: вдруг этого будет недостаточно? Остается надеяться, что полуголодное существование не позволит случиться страшному. Мне очень страшно, я буквально бы наложил себе в штаны, было бы чем, но тот я, который наложил, разительно отличается от того, что достает кокаин — сегодня эйфория понадобится надолого. Тот я, который занюхивает мощную дорогу, говорит, что разок поебаться в жопу лучше, чем сдохнуть на улице от голода. И что, что ты не голоден? Ты уже неспособен остановить эту последовательную деградацию. Я всегда побеждаю. В начале вечера объявляется игровой аукцион, где каждый лот — кто-то из нас. Представление затягивается до половины десятого: торги идут нешуточные, да и нас много. Пьюси снова уводит тот психованный, выложивший за него, наверное, половину своего состояния. Бедняга. Хлыста забирает какой-то дряхлый дед за стольник, хуй пойми что здесь забывший. Остальные трое Эриковских меня не интересуют. С парнями мы обсуждаем и делаем собственные ставки, на щелбаны, кто кого заберет.

кокаин

После мистера Розье идем мы с Данталианом. По алфавиту я, к несчастью, первый, и не смогу узнать, победил ли хоть в одной номинации. Все как один на меня поставили папу Джона, который точно не упустит полакомиться моим худощавым задом. Я тоже смиряюсь с этим. — …Пятьсот фунтов стерлингов три! — сколько из этих пятиста достанется мне? — И господин Малфой забирает мистера Блэка! — скалится Кромвели, вновь напяливший темные очки. Что? Какой еще господин Малфой? Вы там совсем рехнулись?.. На хищном тонкочертном лице платинового блондина играет надменная ухмылка. Он смутно напоминает мне парня моей кузины, но я ни в чем не могу быть уверен — видел его лишь раз, и тогда, три года назад, у него не было настолько длинных волос. Есть в нем что-то отталкивающее. Внутри меня поднимается холодная брезгливость, желание взбрыкнуться, отодвинуться, воспрепятствовать этому любой ценой. В первый раз — и с этим? Мои внутренности каменеют, и я иду на поводу бледнолицего в самую дальнюю комнату первого этажа. Кровать здесь очень низкая, без подушек и прочей спальной хуеты. И без того тусклое освещение под рукой этого Малфоя делается еще тусклее. Висит настолько тяжелое напряжение, что плечи к полу тянет. Электризуется чудовищное намерение, куда более целеустремленное, чем у папы Джона, оставляющее горький привкус. — Так безрадостно, Сириус, так безрадостно… — жалуется победитель, и от его голоса по мне будто стекает ведро слизи. — Бедная госпожа Блэк. — Давайте просто начнем, — говорю я достаточно требовательно, но весь звеню от страха. Это точно он. — Спешка ни к чему хорошему не приводит, разве ты еще этого не понял? — жеманная сахаристость вызывает тошноту, и я исступленно сажусь на край кровати. Дебильная маскарадная шляпа лишь добавляет неловкости. Ее сейчас хоть отбавляй. Время замедляется. Как под водой, он откладывает изящную трость, снимает пиджак, оставляя жилет своей тройки. Дыхание спирает, когда при приближении меня похлопывают по заалевшей щеке. — На колени и к стене, — кивает Малфой в сторону кровати. ... ... ... ... ... ... Мысли путаются, рассыпаются и, бликуя, исчезают. Согнув руки в локтях, я ... ...опираюсь ладонями о стену с рельефными обоями, слегка выставляя копчик, но не слишком. ... не должно быть особо болезненным — Урод хорошо подготовил меня, а инструкции Пьюси точно не загонят в беду. Только бы в животе не заурчало.

МнеМНемнеплохо

мнеплохо

Задница ловит хлесткий шлепок: юбка настолько коротка, что ничего не прикрывает, и нет ничего неожиданного в кратковременном сжатии мошонки, полуспрятанной в складках кожи, и дразнящей щекотки уздечки. Член поднимается вместе с легкой тканью, лишая меня последней защиты. Кокаин — Как жаль, Сириус, что мы встретились при сих обстоятельствах, — восторженно задыхаясь, Малфой оглаживает мои перекатывающиеся подобия мышц. — Вы бы хотели выебать меня на Гриммо? — язвлю прежде, чем понимаю, что несу. Испустив раскатистый смешок, мужчина впивается в мою шею пальцами, безжалостно задушивая.

воздух

— Следи за языком, щенок, — выплевывает он.

воздух

воздьах

Губами ловлю воздух, но вдыхаю лишь после разжимания хватки. ... шлепок. Я опускаю голову, прячась за волосами. Рем все твердит мне подстричься, но как я могу лишить себя такого убежища? Член обхватывает узкая ладонь, она проходится вверх, уносит выступившую на головкПиздец. мне не мастурбируют — рука пропадает с той же стремительностью, с какой и появилась. Просто ему хочется побольше меня поунижать. Одновременно с этим на копчик течет холод, □□□□□□□□□□□□□. Внутрь давят сразу три пальца, и мышцы рефлекторно сокращаются, не давая толкнуться глубже. забыть — Агх! — протестую, как могу, отодвигая свое сокровище прочь от опасных лап. — Не хорохорься, — в меня лезут уже два пальца, но ощущения все равно не из приятных. Меня 0отяь распополамиьб Малфой не особо надо мной старается — вынимает руку буквально через минуту, приставляя обильно политый смазкой■■■■. Ну все, сейчас меня отымеет парень (а возможно, супруг) моей кузины. Здорово, правда?нуженко каин Его пенис тыкается, соскальзывает, никак не попадая. Он злится, помогает себе пальцами, пока, наконец, его головка не въезжает в преддверия. Ткани плотно сжимают ее, как — Какие же вы, Блэки, все-таки узкие! — чертыхается Малфой, вцепляясь мне в бока. £задний проход горит, несмотря на смазку, разрываясь от судорожных толчков пропихиваемой палки. Я не могу оценить его размеры, но, судя по ощущениям, он примерно такой же, как и пятничное дилдо. Зуд и жжение можно сравнить с тем, как если бы в вас пихали раскаленный железный прут, прям до солнечного сплетения. Я отчаянно вскрикиваю: хуй то слегка выскальзывает, то снова врывается, с каждым разом глубже на несколько дюймов. Глубже, глубже, глубже. Тело импульсно толкается вперед, а мой пенис раскачивается вверх-вниз. — Ты сейчас засосешь меня, Сириус! — пыхтит на ухо Малфой, щекоча белесыми волосами. Интересно, на его лобке они такие же белые? Судя по прикосновениям к спине, он так и остался в одежде, только ширинку расстегнул. Когда мой анал смиряется и расширяется под нужный размер, движения становятся медленнее, а темп ровнее. Малфой не упускает возможности сделать мне больно — тянет за волосы, оставляет на спине царапины, а если я слишком расслабляюсь, начинает долбежку с утроенной силой, шлепаясь своими яйцами о мои. Приподнятая юбка делает наше совокупление до ужаса пошлым, словно я — провинившаяся школьница перед учителем-педофилом. Руки так и тянутся отвлечьсяподрочить. Я сопротивляюсь, но все же не удерживаюсь, и тогда, цыкнув, Малфой входит особенно глубоко и сбивает мою кисть рукой. Схватившись за головку, он мешает мне получить хоть какое-то удовольствие: от простого неумелого проникновения я вообще ничего не испытываю. Даже бездушные самотыки были приятнее. Через некоторое весьма скучное и монотонное время он вытаскивает и изливается мне на закрытую спину. Как же похуй. — Убирайся с глаз моих, позор рода! — шипит он и звонко застегивает ширинку. Надеюсь, вместе с писькой. Кто еще из нас позор, блять? С невозмутимым лицом и растопыренными ногами неровной походкой выхожу из комнаты и невидимкой поднимаюсь в туалет. Пиздец, теперь со спины соскребать… 1 ноября 1976 года — Я не пойду без Уильяма, — упрямлюсь я, бесстрашно глядя в лицо папе Джону. — Ты не в том положении, чтобы ставить условия, — фыркает тот, поигрывая ключами от комнаты. — Но, твое счастье, что мне все равно. Валяй, зови своего Уильяма. Может, я не могу ему отказать, но ощутимо испортить секс — вполне в моей компетенции. Так что еще как могу выдвигать свои условия. Пьюси мне нужен в качестве моральной поддержки. Мало того, что Малфой полностью выбил меня из колеи: когда впереди замаячил этот великанский член с придатком человеческого тела, мне просто хочется забиться в угол и заплакать. Я ищу Уилла по всем незапертым комнатам, и, слава богу, засекаю его лоснящуюся от масла спину у гостевого туалета на втором этаже. Так как он хороший парень, мне в просьбе не отказывают. — Все что угодно, милашка, — от последнего слова меня клинит. Так в детстве называла меня кузина Нарцисса, любившая подолгу играть со мной в куклы и показы мод. Папа Джон выбирает для нас самое маленькое помещение со стулом и высоким, обитым коричневой кожей, откидным креслом с металлическими ручками. Я скидываю с себя влажную после отмывки одежду и, сгорбившись, сажусь на его край. Как во врачебном кабинете. — Не бойся, я тебя не обижу, — он приближается, становясь между моих разведенных колен, и властно, но без нажима, начинает поглаживать мой сморщившийся лежащий пенис. Кокаин разлился по каждой клеточке моего тела. Его безоговорочное преимущество перед сульфатом — отсутствие резкого бэдтрипа посреди рабочей ночи. По привычному сценарию тянусь рукой к чужому паху и вторю чужим движениям, но через одежду. Оглаживая мой член большими мясистыми пальцами, другой рукой мужчина берет меня за подбородок и противно целует в губы. Мне похуй. Меня нет дома. Это не я, придурок. — Вот видишь, ничего страшного, — у него низкий голос, но даже успокаивающие нотки на меня не действуют. Помогает лишь лыбящийся Уилл, подающий из-за его спины одобрительные знаки. При подъеме флагов появлении у обоих эрекции лафа кончается. Уныло я расстегиваю дорогой ремень, спускаю брюки и трусы. Когда-то, давным-давно, я спускал брюки лишь со Снейпа, в шутку… Хуй папы Джона почти такой, каким мне его описывали: не с плечо, конечно, но в моем заду ему точно нет места. Он расстегивает рубашку, посыпая меня легкими поцелуйчиками, — я же медленно наяриваю ему двумя обмазанными слюной руками. Полностью освободившись от нижней части одежды, он приникает ко мне с долгим глубоким поцелуем, прижимая горячий ствол к животу. — Ты, принеси смазку и подними спинку кресла, — говорит Джон Уиллу. Кожа кресла липнет к спине, я подгибаю ноги в коленях и максимально широко их расставляю. ЭтОНЕЯЭТО-НЕ-ЯПьюси занимает позицию слева и

ЬСЕДЗ ЕН Я

берет меня за руку, как на партнерский родах. Лучше бы я, наверное, и правда рожал, а не это все. Мне поддрачивают скользкой рукой; стараюсь не отставать, протягивая руку между ног. Машина смерти совсем-совсем близко. За темным окном идёт дождь. Хорошо там, наверное. Свежо. Закинув мою ногу себе на плечо, а вторую поддерживая рукой, он пытается вломиться. больно. Думаю, если бы он стал моим первым, я бы точно сдох. больно. Его головка натягивает сфинктер до адской боли, а утробные причитания делают всё еще хуже. больно. Уилл по-матерински гладит мою руку, периодически сжимая пальцы, в моменты продвижения. больно. Я, не тая, беспрестанно выстанываю «больно» и «не надо», как в агонии. Даже не чувствую, как мне мастурбируют. — Ну и ну, как новенький, — кряхтит Джон, вытаскивая почти полностью введенную головку. Чтоб у него некроз от недостатка крови начался. — И не скажешь, что уже таскали. Пропускаю мимо ушей недо-оскорбление и плотно сжимаю ягодицы. Уилл шепчет мне на ухо «лучше расслабься, чувак». Да, прямо сейчас и расслаблюсь, бро! Легко говорить, когда ебешься в жопу который год! Такими медленными микро-заходами его член штурмует меня до тех пор, пока не становится возможным удерживать внутри половину от его длины. Продолжая играться с моим полувялым хером, он начинает двигаться быстрее и без полного вытаскивания. Кроме боли я не чувствую почти ничего — только руку Уилла и отдаленные, едва заметные щекотливые отголоски под основанием полового органа. Мои глаза давно закрыты.

С днем рождения.

Видимо, ему тоже неприятно: в кишке пустеет, но на яички ложится тяжелый вес. Уилл переключается на разблокированную сцену, делая что-то там своими руками, пока £££ занимается слабым фроттажем. Лучше бы Пьюси остался рядом. — Встань на колени, спиной ко мне, — доносится до моих ушей. Уилл помогает мне принять ту же позу, что и пару часов назад. Руки не держат. Но, в отличие от Малфоя, £££ нежно, как маленького, приобнимает меня, не переставая работать с моим£££, целует в щеку и шею перед ... Не найдя себе лучшего занятия, пока друга постепенно насаживают на кол, Пьюси садится спереди и помогает чужой руке ослабить мои мучения. — Лучше разложи кресло, — просит его мужчина. Мне настолько плохо, что я не то, что не могу ноги свести или развести, а даже подумать, что разложенное кресло явно не сулит ничего хорошего. Член туго выходит из меня, чуть не вывернув наизнанку. Уилл кладет полуобморочного меня животом на кушетку. Сверху сразу наваливается не меньше тысячи фунтов. Кроме тяжести, жара и вколачивающегося в охуевшую дыру бревна я ничего не чувствую... Пьюси бьет меня по щекам и тормошит за плечи. Папы Джона уже нет. Внизу очень мокро, а в ухо хрустит стопка банкнот. Вот это мы с Ремом сегодня разгуляемся. _________________________________ Впервые мой день рождения прошел в тишине (и темноте из-за повторного отключения электричества в связи с волной забастовок). Только я и Лунатик. И боль в заднице. Хвост до сих пор не разговаривал с нами. На полученные деньги мы упоролись кокаином и страстно сосались половину ночи. Вторую половину шатались, пока не рассвело. Оставаться дома не хотелось. Мой режим сбился в сентябре, но Рему, которому в то утро надо было идти на завод, пришлось несладко. По его словам его немного повысили неделю назад, и он впахивал еще больше. Мы так и не переехали, но совместно с еще некоторыми нашими знакомыми Рем подарил мне относительно новую на тот момент модель фотоаппарата. На "гонорар" я закупился кокаином, пленками и новым набором для проявления. К моему несказанному удивлению, до следующей смены мой растраханый анал почти пришел в норму . Я слышал много баек о том, как после толстых членов или долгой анальной практики кишки растягиваются до необратимых размеров, превращаясь в кровоточащее месиво. Изъедаемый подозрениями, я позвонил Бруту, и тот ответил мне ужасно заговорческим тоном, что не зря в «DDevil lover» есть слово «Devil». Распереживавшись еще больше, набрал Уилла. Его мнение по этому поводу состояло в том, что у клуба имелась какая-то особенная смазка, потому что когда он трахался в других местах, все выздоравливало гораздо дольше. Меня не удовлетворила и такая точка зрения. Синяки и засосы, полученные на работе, сходили за пару дней, когда как обычные, бытовые, держались на моем убитом теле неделями. Было в этом месте реально что-то дьявольское. А может, это всё всеобщая паранойя, и всё на нас заживает, как и на всех. Хуй знает. / Карандашная штриховка подложенной под низ пенсовой монетки / Я дал себя трахнуть еще несколько раз, получив за это возможность наполнить холодильник вкусной едой, оплатить счета и сводить Рема в ресторан (пришлось дать официанту двадцатку, чтобы нас не выгнали за "неподобающий дресс-код". Что это значит?! Я отвалил на одежду неприличную гору бабла!). После папы Джона члены входили в меня, как ножи в масло. «А я что говорил?» — хлопал по спине меня Брут. — «Теперь тебе все ни по чем». С тех пор, когда меня хлопали по плечу, мне становилось труднее дышать, а в жопе бил какой-то ток. Весь ноябрь я пролежал, вставая только на работу и слушая на повторе альбом «Station to station». Чуть пролежни не появились. На выпирающих костях очень неприятно лежать, вы знали? Бросьте мне в глаза дротики, я не хочу видеть. Герцог не бросит, ведь я не влюблен. Я вообще не способен, никогда не умел любить. Все, что во мне есть — никому не нужная жалость. Я из нее сделан. А чем я лучше съемщиков? Как может жалеть тот, чья душа сгнила, кто не сравнится даже с грязной бездушной свиньей? На той неделе, что шла после дня рождения, я накокаинился, надеясь разгрузиться, но загнался еще хуже. Блуждал в своих угрызениях, как в лабиринте. Квартира действительно превратилась в лабиринт. Может, собрать вещи и уйти по-тихому, пока Рем на работе? В какой-нибудь сквот. Чтобы Рем не задохнулся от вони моего разлагающегося тела. Но я не мог встать. На выпирающих костях очень неприятно лежать, вы знали? Ждал, когда он вернется и отпинает меня. А если побрезгует касаться меня даже ногами? Я бы побрезговал. Кому нужна моя жалость? Жалость — самое гадкое из всех чувств, кому нужно оно, когда есть любовь? Та, что витает всюду, куда ни глянь, та, которую я добровольно отверг и променял на червивый горшок мерзостей. Правильно Рем не отходит от Нейта, хоть кто-то может подарить ему что-то дороже скорби. Жалостью к другим я пытаюсь искупить себя, очиститься изнутри. Может, поэтому в бессознательной области своего внутреннего мира ощущается необходимость себя унижать. Издеваться.

Слишком поздно, слишком поздно…

Убей меня, Белый Герцог. Я. не. могу. Даже когда лежу на зассанном матрасе со всех сторон в меня тычут фантомными хуями, как в самом отвратительном порнофильме. Язык пересох в пустыню, но я недостоин воды. Не достоин и того, чтобы на меня помочились. Я снова обманываю всех. Они думают, какой я хороший... попал в беду... Вот бы из меня вытрахали все дерьмо. Не многого ли прошу? А если я весь состою из дерьма, и после вытрахивания от меня вообще ничего не останется? Оно и к лучшему, одним мудаком меньше. Разорвите меня на части, коты и папочки! Матрас поглощал меня, замуровывал между первым и вторым этажами. Гром хлопнувшей двери долетел откуда-то из кротовой норы. Кто-то выключил пластинку и помочился на меня. Или это все-таки вода? Зачем… 12 ноября 1976 года После той самой ночи я избегал папу Джона всеми силами, подставляясь первым попавшимся личностям, если он возникал на моем пути. Но под конец этого рабочего дня меня, клонившегося в сон, все-таки ловят и вновь трахают кочергой. Когда возвращаюсь переодеться, в нашей комнате никого — часы в холле как раз отстукивают ровно шесть утра. Вот это да, даже Барти нет! Можно сказать, меня затрахали на работе до последнего. Беззаботно перепрыгивая через одну ступеньку, я спускаюсь по лестнице. За окнами сплошная темень и промозглый холод, идти туда очень не хочется, но еще меньше хочется оставаться здесь. У арки между коридором и общей комнатой с баром замечаю, что у моей туфли развязан шнурок. Подкатив глаза от досады, присаживаюсь завязать его, и слышу тихий обрывок разговора в соседней полу-комнате с закрытой ширмой: — …я устал повторять тебе одно и тоже. Оставь вредничество, ты ведь уже большой мальчик. Замираю в улиточной позе и превращаюсь в слух. Голос сэра Данталиана обманчиво мягок и елеен, отчего меня обдает ледяным трепетом. В диалог вступает второй, более тонкий и нахальный голос Барти: — Я не буду глотать! Ни за что! Оно отвратительно на вкус, пап, ты никогда меня не заставишь!

Пап.

Надеюсь списать это на переросшие в дурдом кинки нашего босса. И что Барти тогда реально соврал, а не затупил в пространство. — Гости жалуются на тебя, что мне им, по-твоему, говорить? — Кромвели трансформируется в концентрированно-приторную ласковость и благочестивость. — Сам у них глотни, вдруг понравится? — Барти хихикает, и вдруг раздается звонкий шлепок, от которого я сам отдергиваюсь и вжимаю голову в плечи. — Эй, больно вообще-то! Я знал, что Барти ебанутый, но чтобы настолько? Предложить КРОМВЕЛИ ГЛОТНУТЬ КОНЧИ?! Мне настолько страшно и смешно, что я зажимаю рот руками, еле сдерживая громкий ржач. Тварь, не смей его бить, он же не понимает, что несет! — Я просил тебя много раз. Ты вынуждаешь меня идти на крайние меры. В ответ Барти коверкает его слова с примесью «бе-бе-бе». С уверенностью могу сказать, что он еще и руками у ушей машет. — И что ты мне сделаешь? И правда — что? После всего, что мы здесь переживаем, ни одно физическое наказание не покажется ужасным. Урод протяжно вздыхает. Фантазия, верно, кончилась. — Снимай штаны. — Даже до дома не дотерпишь? — глумливо огрызается Барти и получает вторую затрещину. Пиздец, пиздец, пиздецовый… Правильно ли я сделал, оставшись подслушивать? Уши режет тонкий всхлип и следующий за ним чмок. Поцелуй от Урода… От такого можно сразу резервировать место на кладбище, я считаю. После долгого шуршания мужчина злобно его поторапливает, и я решаюсь заглянуть в узкую щелочку между плотной тканью и вертикальной деревянной балкой. Насколько можно судить из ограниченного обзора, приспустивший вельветовые брюки Барти ложится на колени Урода. Не вижу силу размаха, но ладонь в//////////////////врезается будь здоров. — А-а-адин, — пищит Барти.

пиздецнахуйпиздецнахуйпиздецнахуй

Отодвигаюсь в безопасное место коридорного мрака. Книзу совсем невовремя накатывает кокаиновое (?) возбуждение, хотя мысленно мне хочется вырвать. Это все смешанная кровь Блэков, из-за нее теперь у меня встает на инцест! На полную еботу! — Два-а-а-а, — он хнычет и почти сразу получает следующий шлепок. — Меньше надо было паясничать, — ругается Данталиан. Полная поебостика. Счет приостанавливается на семи. Они оба замолкают, слышу только подвывания. Подпитываемый грязным любопытством, снова заглядываю в щелку и настраиваю обозрительный угол. Жилистая кисть двигается непонятно где, где-то между. Приглядевшись, понимаю, что он все-таки трахает его пальцами. Когда шлепки возобновляются и отмеряют ровно столько же, я уже откровенно рукоблужу в своих широких брюках, ослабив пряжку. Лишь бы не вырвать. — Я пожалуюсь Уфиру, — Барти пускает в ход последний туз. — И он больше не будет тебя целовать! — Ты наказан, и Уфир больше к нам приходить не будет, — скрипнув кроватью, Урод поднимается, и я готовлюсь удирать со всех ног. — Куда? Снимай полностью. — Ну! — Обещаешь не плеваться на гостей? — Нет! — Я тебя понял. Представление не окончено. Очередное шуршание сменяется визгливыми стонами и редкими глухими охами. В щель видна полосатая пиджачная спина Кромвели, светлая полоска кожи под задравшейся кромкой и две тонкие ноги по обе стороны от нее, трясущиеся в унисон обрывистым толчкам. Беззвучно кончив в ладонь и пролив мимо пару капель, я вытираю руку об вытянутый серый лонгслив (в новых вещах я принципиально сюда не хожу, чтобы не заразить их негативной энергетикой). Не дожидаясь, пока эти извращенцы закончат, на цыпочках перебираюсь на противоположную сторону коридора и в последний раз прислушиваюсь: — Ты отдашь мне все комиксы. И мелки. — Не-е-е-е-ет! ------------------------------------ Я не мог принять и пережить тот факт, что Барти являлся сыном Кромвели. Это невозможно уложить в голову, как и то, что его поебывает собственный отец. Ужасно, просто отвратительно! Письмо Люку с последней сенсацией улетело незамедлительно, но больше никто об этом не узнал. Не поверят, да и о подслушивании говорить как-то стыдно. Но на Барти теперь я смотрел совершенно по-другому. Еще в октябре он сделался каким-то незаметным, расклеился, затушил свой огонек безумия, и, по-видимому, лишение домашних развлечений наряду с телесными наказаниями просто его добили. Он стал серой тенью прежнего себя, не здоровающейся, не вытворяющей фокусов. Как выключенная рождественская гирлянда. Стоило ли таких жертв сглатывание спермы после минета? Расширение функционала дало мне доступ в «новые локации»: так я вместе с Мэтью и Брутом побывали в комнате Игрушек, где нас приковали свисающими с потолка наручниками, отхлестали плетками и выебали как распоследних ш*** какие-то гремлины. Мэту как всегда повезло — пока он трепыхался рыбой, один маленький очкастый мужичок с лысиной и неприятными яркими губами ему отсосал. Мы с Брутом смотрели на это и обливались завистью. / Прикреплено несколько фотографий: 1. Обнаженный Сириус Блэк стоит в обшарпанной ванной, прикрывая ковшиком половой орган. Его лицо очень недовольно; видно, что ему очень холодно. Подпись на обороте, сделанная квадратным почерком, гласит: «Четвертый день без горячей воды! Пора переезжать из этой дыры» 2. Фотограф стоит на вершине лестницы, на самой нижней ступеньке сидит Сириус Блэк. Подпись тем же квадратным почерком: «Сириус свалился с лестницы и делает вид, что так и задумывал». 3. Фотография красивого ужина при свете церковной свечи. Подпись: «Сириус научился готовить». 4. Фотография полной луны в ясном небе, внизу смазанное пятно чьей-то выброшенной вверх руки. Подпись: «Луна». / Я уже упоминал о своем глупом страхе кариеса, но постоянные чистки все-таки не уберегли мои зубы. Как-то перед сном нижнюю челюсть пронзила острая боль, но я не предал этому значения и просто закинулся обезболивающим — мало ли, простудил нерв, все такое. Как бы на работе не в одежде ходим, можно понять. Но уже наутро слева и внизу ныло, покалывало и всячески мешало жить. Катастрофа. / После слова «катастрофа» нарисован зуб с недовольным лицом. / Рем посоветовал мне забить: у него самого было полно чернеющих зубов, и он просто заглушал их крики о помощи героиномболеутоляющими. Меня это пиздец как не устраивало. Не то чтобы я сильно беспокоился о его здоровье, не мать, но целовать вонючий рот было делом не из приятных. Может, кариес передается через слюну? Я слышал, что в зубах могут заводиться черви, и наверняка мне с поцелуем передались их яйца… В общем, забивать я не собирался. Нет, нет и еще раз нет. У меня был план. Рискованный, обещающий грандиозно провалиться, но какой-никакой план. Кабинет мистера Грейнджера располагался по тому же адресу. Его бодрый вид и откормленная харя явно намекала, что с женой он помирился. Или обрел новую. Стоматолог, все-таки. Я оделся очень скромно, но чисто — как маленький побирушка с какого-нибудь приюта, какие расшаркиваются по центральному Лондону и выпрашивают мелочь у жалостливых туристов. Дрожащий голос и грустные круглые глаза (а главное, расплата качественной услугой) уговорили стоматолога залечить дырку самой дешевой пломбой. Такая рассчетливая гадина, как я, специально пришла вечером четверга, почти перед закрытием, когда и клиентов почти нет, и домой вроде еще не пора. Никакого анестетика, кроме кокаина, естественно, мне не светило. Хорошо хоть, прожорливые червяки не добрались до нервов, и я поорал под лампой каких-то две минуты. После процедуры Грейнджер, расстилая нам поляну с дорогим бренди, прочитал мне долгую лекцию о вреде курения. Желтизна эмали, ха! Лучше херовые зубы, чем тромбоз или, того хуже, ампутация конечности. Когда мужчина достиг нужной раскрепощенной кондиции, я по-быстрому привел его дружка в чувство ртом и вылез из джинсов. Писька у него была маааленькая, и я решил, что он легко сможет в меня войти. Как бы не так — моя жопа будто схлопывалась после работы, и тот даже решил, что я напустил ему на уши лапши и подарил девственность взамен за лечение. Его это так растрогало, что я продолжил плести враки и доторговался до наращивания переднего зуба в следующий понедельник. За такой же «горячий» отъеб. Рем на мою обновленную улыбку сказал, что если буду лыбиться так кому-то, кроме него, то выбьет мне все зубы к черту. Мило. Но пугает. Лучше бы тоже сходил к зубному, п****ла. Зато Брут оценил мои «блистающие в закатном свете жемчужины» по достоинству, сказав, что мне ни в коем случае нельзя закрывать рот — коты будут нести деньги за одно любование. Да, так и сказал. И мои итоговые чеки реально немного увеличились. Даже Барти сделал моей улыбке скромный комплимент. / Лист сложен пополам . Внутри — карандашный набросок комнаты для персонала ночного секс-клуба «DDevil Lover». / К концу ноября на любовном фронте против господина Лунатика я одержал значительную в нашей сексуальной войне победу: мы почти поебались. Никакого трепета и волшебства. Мне секс давно не казался чем-то «таким», а Рем просто странный. Пришлось вусмерть его напоить и оседлать сверху (а перед этим полчаса молитвами и уговорами поднимать его член). Это произошло как раз на той неделе, когда я второй раз побывал у Грейнджера, и, о чудо, моя жопа не сжалась до диаметра шприцевой иглы. Однако проблемы все же возникли: то ли реально смазка в «Дэвиле» была какой-то особенной, то ли меня прокляли, но после трех внерабочих поебушек с периодичностью в несколько дней ткани жестко саднило, и я даже боялся ходить в туалет. Слава богу, не пришлось долго терпеть и мучиться — Рем подо мной захрапел. Оскорбленный я слез и расстелил себе в ванной. Какая же залупа. Небесная канцелярия, наверное, заскучала и подумала устроить над двумя несчастными пе*****и-малолетками злую шутку, обрекая каждый их секс на хуйню. 1 декабря 1976 года Как бы сегодня я ни старался, отчего-то долгожданная разрядка так мне и не достается. Что-то из последних событий выбило меня из привычной колеи, и всю ночь я какой-то дерганный, невнимательный. Вторник и без того день не густой, а тут я еще со своими проблемами — в итоге чая досталось н о л ь. Впервые. Ноль. И неубиваемый нарковский хер впридачу. Надо уменьшать дозу. У подножия лестницы за локоть меня ловит Барти. Я не сопротивляюсь, даже словесно — нет сил. Да и зачем? Может, спизданет сейчас что-нибудь эдакое, свое, и душе веселее станет. — Эй, — запоздало окликает меня он, когда я уже полностью обернулся и вперился в него взглядом. — Эй, — натужно усмехаюсь, мое плененное предплечье все еще в его розоватой ручонке с обгрызенными ногтями. — Тебе грустно? — его брови вздымаются наверх домиком. Несчастное создание. Мне кажется, ему очень сложно воспринимать и оценивать эмоции других людей, и то, что он заметил (еще и вслух) мою вымотанность — большое достижение. — Даже не знаю, что сказать, — пробую сделать шаг наверх, чтобы вместе с ним дойти до нашего убежища, но он стоит, как вкопанный столб с привязанной к нему собакой. Мной, то бишь. — Плохо, — он почесывает шею. Тут я обращаю внимание на его исполосованное тело. Отметины плетки светло-розовые, с корками, будто поджившие. Но этим вечером их точно не было. — Я могу что-то сделать? Ты просто скажи. Я сглатываю. Мои бока вдруг начинают чесаться, а волосы лезут в глаза и уши. Чертыхаюсь, поправляю их одной рукой. Наверху ждет пакетик. Надо идти наверх. Контраст отметин на нежной коже усиливается на фоне аккуратного впуклого пупка и далековато расположенных друг от друга светлых ореолов сосков. — Вряд ли, Барти. Денег же своих ты мне не отсыплешь, — предпринимаю вторую тщетную попытку одолеть лестницу. — А с этим? — Барти четко и без всякого стеснения тыкает указательным пальцем в мой топорщащийся черный треугольник. От наплывшей в голову похабщины я закашливаюсь. Барти, как запрограммированный, постукивает меня между лопаток, ничем, собственно, не помогая. Вернув дыханию нормальность, сиплю: — Э-э-э, не уверен, что ты чем-то… — А я уверен, — убежденно произносит он и с небывалой силой утягивает меня в противоположную сторону, в пустой туалет для посетителей. — Я много чего умею, Сириус. Мои ноги путаются и запинаются о ковры. Туалетная синева встречает нас таинственной покровительственностью, как бы обещая, что никому ничего не расскажет. Ступни холодятся плиткой, и я, оглядываясь в полутьме, переминаюсь с ноги на ногу, пока не врезаюсь спиной в еще более холодную стену. Он сейчас назвал меня просто по имени? — Слушай, я… У меня… Не успеваю договорить «есть парень» (хо-хо, как громко сказано): слишком теплый по сравнению со стеной Барти, положив свои лапки мне на плечи, льнется всем телом и слегка поднимается на носках, обдавая мое лицо жарким дыханием. Его кожа гладкая, совсем не колючая, как у Лунатика. И губы без трещинок. Что он творит?! Мой член сейчас взорвется! Оглядываясь на его повседневную непосредственность, целуется он слишком рьяно. Неужели это Урод его… Одномоментно он вжимается своим тазом в мой и опускает одну ладонь на грудь, сдавливая ее. В его губы из моих вырывается шоковый стон; он ловит его и возвращает, измененный, пропущенный через фильтр удовлетворения. Нет, нельзя, нельзя! Во-первых, Рем, а во-вторых, это же Барти, и не просто Барти, а Бартемиус Кромвели, и Кромвели-старший мне хуй оторвет и в задницу затолкает, если я… О, нет! Барти опускается на пятки и, проходясь волосами по шее и челюсти, проводит языком по ключичной ямке. Шепча его имя, я сгибаю свои руки в локтях и пробую оттолкнуть нахала, но меня словно накачали героином, и ни одна клеточка больше мне не повинуется. Руки так и остаются лежать на его талии. А он игриво сжимает мои ягодицы. — Тебе так нравится мое имя? — даже не глядя я чувствую, как широко он улыбается. — Мне приятно, правда. Он опускается на колени, и мне нестерпимо хочется сделать так же — ноги попросту не держат. Из последних сил держусь за невидимую раковину где-то слева. Не оборвись, мне нечем за тебя платить... Спустив мне трусы и вывалив до боли налитый член, он роняет настолько глубокомысленное «ага», что мне хочется смыть себя в унитаз. Тонкие пальцы крепко держат меня за бедра, чуть ли не протыкая мышцы, и одной рукой я пробую ненавязчиво разогнуть их. Но когда его влажные губы касаются головки, все мигом улетучивается — и боль, и пальцы, и стыд. Мне впервые делает минет парень-ровесник? Нет, не так. Мне впервые делает минет парень? Кто бы знал, что это так приятно? Крышесносно? Пиздецово пиздец-пиздецно? Или Барти и правда просто много чего умеет. Как ловко скользит его язык, и как он помогает себе руками. Да, точно, с ног руки он все-таки убрал. Кажется. Может, он четырехрукий демон совращения? В голове чудится голос Элтона Джона. Прощай, дорога... Я весь дрожу, а на подступах оргазма вовсе начинаю тихо и высоко постанывать. Сам от себя не ожидая, я коротко и плавно подмахиваю ему навстречу, но совсем не так, как коты: пенис не входит в его рот и наполовину, трясь о внутреннюю сторону щеки. — О-о-о-ох!.. — за секунду до генопролития я, не забывший о пристрастиях Барти, пробую отодвинуться, излиться куда угодно, лишь бы не на него. Хоть какая-то благодарность будет с моей стороны. Однако мой рывок не венчается успехом: Барти самолично насаживается на меня глубоко, как только может, впиваясь ногтями в кожу так, что не отдерешь. Я не могу больше сдерживаться и кончаю прямо ему в горло, пульсируя всем телом вместе с членом. Мой оргазм все еще длится, когда он давится и откидывается назад, получая последний белый плевок на губы. Холодно. И дышать тяжело. Из узкого окна под потолком струится косой голубоватый свет, падая на древесно-черную челку Барти и его открытый испачканный рот. Одна капля стекает с подбородка, но он этого не замечает. Или ему все равно. — Блин, все равно не получается! — горько сетует Барти, поднимаясь шатающейся фигурой. — Как вы так глотаете? — Ты и без сглатывания бесподобен, — делаю хриплый комплимент, от чистого сердца, между прочим. — Правда? — он вновь наивно улыбается и тянется за вторым поцелуем, смутно напоминая мне самого себя полугодовалой давности. Отвечаю на поцелуй с соленовато-мерзким вкусом семени. Надо решать что-то с питанием. — Хочешь, пойдем вместе до метро? — предлагает мне он, отстранившись. — А ты разве не ждешь сэра Данталиана? — удивляюсь я. Мне не очень хочется разделять обратный путь с кем бы то ни было — и так есть, что обдумать. — Ну да, точно. Тогда в другой раз. Не будет другого раза, Барти. ----------------------------- / На одинарном листе видна полоска, будто его ранее складывали; края загибаются: его явно сворачивали в трубку. / Мог ли особенный мозг Барти, изувеченный в придачу Венозным Ублюдком, воспринимать секс не как секс? Вполне. Совершенно точно да. Секс для него — поощрение, наказание, работа, рутина. Не что-то интимное, сокровенное и желанное. Для меня он тоже перестал быть таковым. Но это ведь я. Такие как Барти должны гонять голубей в парках и думать, что детей разносят аисты. Не сосать члены. УБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИУБИТЬКРОМВЕЛИ Хочется выкрасть его и поселить к нам с Лунатиком. Будет нам сыном, или младшим братом. Скажем людям, что волосы от Рема, а малохольность от меня. Только темные круглые глаза и нос с горбинкой не вписываются в общую идеалистическую картину. А, да, и общественная гомофобия. Все равно он не похож на Урода! Стимуляторы, помимо постоянной сонливости и готовности растянуться прямо посреди дороги в сладкой дреме, подарили мне подергивание в глазах, что постоянно выбешивало и подолгу не проходило. По коже головы вечно бегали мурашки, мышцы нижней части лица тоже со временем начало подергивать. Я старался снизить дозу, чтобы тремор не перекинулся на руки и не усилился в челюсти (еще хер кому-то откусить не хватало), и еле с этим справлялся. Без химикалий члены казались отвратительнее, а проникающий секс — больнее. Я и с ними-то почти не получал удовольствия, а в настоящем «наяву» все было куда кошмарнее. / На полях ручкой нарисована стая бабочек / Хваленая выдержка Лунатика оказалось пустым звуком. Слезший с метадона, он недельку посидел на успокоительных и закупился дезоморфином. Я обнаружил его утром, ширнувшегося, с воткнутым в ногу шприцем. Цвет кожи приобрел нехороший оттенок, а радужки скрылись под полуприкрытыми веками. На панике я смыл в унитаз весь его стафф, и только потом начал приводить в чувство. «Не смей умирать, п****!» — орал я, как подстреленный. Пиздец, как в его напичканную книжками башку пришла идея сесть на дезоморфин, блять? Он же не похож на самоубийцу! Отпросив его с работы по телефону (заверив, что он очень сильно отравился) ((его нахуй уволят, если поймают со шприцем в туалете)), я вызвал Белла, и вдвоем мы насиловали уши Рема, пока он не повторил шестнадцать раз, что колоться этой дрянью — самое распоследнее дерьмо. Нейт похвалил меня за бдительность и остался (к моему негодованию) у нас на несколько дней. «Проследить, чтоб никто из вас опять не подсел». Ага. Не маленькие уже! Не подсядем! В кои-то веки нам позвонил Питер. Узнал номер от Боунса, про которого мы и забыть забыли. Господа Бродяга, Лунатик и Хвост провели незабываемый душевный вечер: бывшие враги делились друг с другом основными полугодовалыми новостями — кто сел, кто подсел, кто сторчался. У Пита хороших новостей было больше, чем плохих, чего нельзя сказать о нас. Ну, слезли мы с героина. На этом все. Звучало пафоснее, чем обстояло на самом деле, но даже этот пафос не скрыл весь пиздец. А после моей новости об официальной ебле в жопу мы молчали почти полчаса. / На фотографии Ремус Люпин спит на коленях Питера Петтигрю, его рот открыт. Питер Петтигрю допивает пиво из жестяной банки. / Новый месяц запомнился мне, главным образом, мужиком, похожим на верблюда, вылизавшим мне огрубевшие стопы вдоль и поперек. Максимально необычный опыт. Молю, чтобы больше он не повторился. В середине декабря наш корабль пороков покинул Мэтью. Нет, он не умер, не придумывайте. У него кончился срок контракта, и он не стал его продлевать. Ну, нам, по крайней мере, сказал именно так. А что было истинной причиной (в мой круг подозрений входили появляющиеся синяки на сгибе локтя и все более и более ссыхающийся вид) известно только ему и Данталиану. В свой последний день, в воскресение, Мэт раздал каждому (даже Кромвели-младшему) персональную прощальную записку. Я свою проебал в тот же вечер, не успев даже прочесть, но вряд ли там было что-то важное. Мы знакомы меньше пяти месяцев, общались только по рабочим вопросам, что он мог мне написать? Ну, я, как вы поняли, не особо расстроился, тем более Брут предложил всем нам собраться в сочельник в каком-нибудь пабе и конкретно переговорить за жизнь. Нам — это мне, Габи и Кингсли. Барти все еще сидел под вечным домашним арестом, да его никто и не звал. 17 декабря 1976 года Яппи-психопат, наш редкий гандонный гость, является по мою душу, как только часы пробивают семь. Странно, что не ровно в полночь. И что променял Пьюси на меня (может, он так часто видел нас вместе, что начал считать за одного человека?). Я думал, что ебнутые — ебнутые по всем параметрам, и так оно и оказывается. Под пристальными провожающими взглядами парней он заводит меня в комнату Игрушек и наглухо закрывает за нами дверь. Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Пока он выбирает, с чем бы эдаким ему со мной повеселится, я извлекаю припрятанное в складке галстука-бабочки колесо и, подкопив слюны, незаметно его проглатываю. Молодой мужчина болтает, не замечая ничего, словно сомнамбула. Я его совершенно не слушаю, наблюдаю за бегающей будто сама по себе кистью руки, перебирающей разные фаллоимитаторы и другие прибамбасы. Его повадки выдают хорошее воспитание, но именно такие воспитанные уроды говорят потом что-то из разряда «Засунь язык мне в задницу» или «Поцелуй мои яйца». Видно любителя "развлечься". Из мини-бара он достает бутылку вина и опустошает такими привычными движениями, что выглядит в моих глазах заправским алкоголиком. Потом мое тело осматривают чуть ли не под микроскопом, оскорбляя за каждый прыщик. — Держу пари, ты питаешься дешевой лапшой и соевыми сосисками! — Мне жутко обидно, и я кусаю щеку, тупя взгляд. — Ты что, обиделся? Ты идиот? Он похлопывает меня по заду и сжимает его, а я чувствую себя реальным идиотом. — Ужасная задница, — его лицо брезгливо морщится, и я уже не знаю, куда себя спрятать. И свою обиженную попу. — Встань на колени и извинись. — Прошу прощения, — встав на колени, извиняюсь неизвестно за что. — За..? — За свою ужасную задницу, сэр. — Так-то, — он оставляет бутылку и берет ремешки. Мне связывают руки и лодыжки, так что я не могу пошевелиться без риска ебнуться лбом о пол. Однако все же ебаюсь — легкий пинок посылает мое лицо прямо в паркет под гыкающий смех. Он что-то мелодично напевает себе под нос, какую-то классическую композицию, но вскоре шум вибратора ее пережжуживает. Лоб болит. В задний проход входит твердость, двигается взад и вперед. Каждый раз, когда я начинаю искусственно стонать, твердость вытаскивается. Больно надо. Через несколько минут, засунув его полностью и оставив на минимальном режиме, его руки переворачивают всё еще обездвиженного меня на спину. А потом я вижу... Не хочу об этом писать. Противно. Отбеленный анус без волос. Крепкие ягодичные мышцы. За прорезавший глотку член хочется благодарить. Он бьется надо мной конем, чуть ли не проламывая нос лобковой костью. Руки подо мной давят поясницу, но я не могу их переложить. Игрушка во мне все вибрирует, доставляя мазохистическое страдальческое полунаслаждение, хоть какое-то в этом аду. Залив спермой глаза, мужчина вытаскивает и выключает вибратор. Нахуй блять пойду сегодня утром и сброшусь в Темзу. Это не жизнь нахуй. Из всех чувств сейчас мне доступен только слух и совсем немного — обоняние. Мне больно задирают ноги до самых плечей и очень грубо входят. Не то что не церемонясь — просто как в надувную куклу, сдирая все ребристым презервативом. Ой, а что это мы, так боимся заразиться? Ха-ха-ха-ха! Ебаная тварь! Иногда он очень туго пережимает мой член, и я попискиваю мышью, что забавляет и разгоняет его еще пуще. Перед тем, как кончить во второй раз, он снимает презерватив: заправляет меня, как автомобильный бак. Уже не страшно тебе? Сдохни от сифилиса! И уходит, даже не развязав, бросив оплату рядом. Я кое-как, извернувшись уроборосом, расстегиваю карабин на ногах. С руками мне помогают в коридоре. Лестница кажется непреодолимой, нескончаемой; я плетусь по ней, как колясочник без коляски. Лоб все еще болит. В туалет вваливаюсь, споткнувшись о дверной порожек и стесав об угол раковины выставленную ладонь. Свет погашен — тело не разгинается и не достает до выключателя, да и отражение мое наверняка убого, как никогда. Удерживаясь обеими руками на бортике прямоугольной раковины, я давлюсь сухими рыданиями и повисаю на ней, так и не включив воду. Где, где мой Пьюси? Почему тот урод не пришел в воскресение? Темза вонючая, наверное. Хуево в ней умирать. Ноги скользят: кто-то разлил вечером воду. Падаю на холодную плитку, и кожу обжигает льдом. Слабый запах поноса все еще витает между толчками, за окном воет взбесившийся ветер с примесью снего-дождя. Обхватываю голени руками и утыкаюсь лицом в колени. Хочется превратиться в шар из колючек, чтобы каждого подходившего ко мне протыкало, нанизывало, как канапе на шпажку. Или просто исчезнуть с хлопком, взорваться сотней ярких конфетти. Врезаться в фуру. — Это сделал мистер Смарт ? Голос Барти доносится не со стороны выхода. Оглядываюсь на дальний угол — темно, хоть глаз выколи, и только влажный блеск глазных белков выдает его присутствие. — Что ты здесь делаешь? — мой голос такой, будто я выкурил разом пачку крепких сигарет. — Сижу. — И правда, что это я пристал? Человек сидит, разве не понятно? — Нет настроения. — Не боишься? — договаривать чего именно не имеет смысла: Барти и так все понятно. — Нет Можно читать и рисовать в своем воображении сколько угодно И разговаривать тоже Мне все равно, что он еще придумает. Я сам себе хороший друг, — он говорит без интонационных пауз, и к концу реплики воздух в его легких кончается, так что последние пару слов выходят почти что шепотом. — Мне тоже здесь надоело, — признаюсь я. — Особенно всякие… — слово «психи» я проглатываю в крайнюю секунду, — …нелюди. — Мистер Смарт — ужасный человек, — я будто слушаю прогноз погоды, настолько его тон односложен. Но в следующем предложении он все же окрашивается в некое подобие сочувствия: — Такое не забывается. В мою сторону шлепают босые стопы, и на выступающий позвоночник ложится обветренная ладонь. Как умудрился обветрить, если не бывает на улице?.. Он садится рядом, под боком, передавая мне свое тепло. На самом деле его молчание сейчас даже ценнее участливых восклицаний и ругани Уилла. Будто нас правда что-то объединяет. Не секс, не наркозависимость, не дележка жилплощади, не общее прошлое. Что-то другое, но такое же плохое, происходящее с нами здесь и сейчас. Мне не хочется уходить, но кто не работает — тот не получает денег. Поэтому, придя в себя, я поднимаюсь. — Тебе нужна помощь? С кровью? — вопрос вгоняет меня в ступор, смотрю вниз: по ноге стекают черные капли. На плитке, там, где я сидел, собралось контрастное пятно. — Э-эм… — рука машинально трогает уходящую вглубь жирную трещину, и пальцы сразу мокнут. Барти включает кран, моет с мылом руки и зачерпывает в них воду. За несколько раз он стирает с меня все кровоподтеки, не гнушаясь тщательно омыть промежность. Для этого мне приходится нагнуться, и спина недовольно трещит. — Сириус, у тебя есть мечта? Это самое подходящее для данной ситуации продолжение диалога. Мельком гляжу на свое отражение, похожее на лик смерти. Нет у меня никакой мечты. Мечта — это очень важно. Кто-то мечтает об особняке за городом, кто-то — похудеть. Съездить к Индийскому океану. И все же… Какая у меня мечта? Избавиться от наркотиков, переехать на острова вместе с Лунатиком и забыть обо всем, как о страшном сне? Такое не забывается. Но все остальное, пожалуй, годится за достойную мечту. Вечная погоня за лучшей жизнью. За свободой. — Я мечтаю уехать отсюда, — ограничиваю свой поток мысли четырьмя словами. По ногам на пол стекает вода, разбавляя кровавую черноту и утекая в слив. Барти выглядывает из-за моего плеча, как мультяшный чертенок, поправляет челку и смотрит на меня через зеркало. Или в зеркале живет совсем другой Барти? — Я бы тоже хотел уехать. В какой-нибудь волшебный мир, со звероящерами и пришельцами. Как во снах. — Было бы здорово заснуть и остаться там. Навсегда. — задумавшись, грызу губы, отдирая с них корочку. Барти, поджав губы и вздернув брови, как часто делает, когда точно знает, что ответить, кладет голову мне на плечо: — В моих снах нет Сириуса, так что приходится просыпаться. -------------------------------- За день до сочельника (двадцать четвертое было пятницей) наша четверка торчков (кроме Габи, конечно) гуськом вошла в занюханный паб на окраине Холборна. Сначала мы прошлись по прекрасно украшенной к Рождеству Риджент-стрит, но мы же не богачи, чтобы заседать на Риджент-стрит. Ни у кого, кроме уколовшегося в сральнике Мэта, не было желания чем-либо заниматься. За неимением лучшего мы нажрались. Наш угловой столик спрятался от осуждающих взглядов прямо за большущей елкой, щедро посыпающей наше пиво иголками. Слово за слово, и незатейливый разговор за жизнь перетек в бурное обсуждение первого секса. С добрым приукрашиванием я поведал легендарную историю о четвернячке с главной красоткой школы, настолько впечатлившую моих приятелей, что в мою честь подняли тост. А потом, хихикая и отмахиваясь, Брут поделился, как его трахнул школьный знакомый. Мэт долго описывал невероятный секс с медсестрой на медосмотре, но разошедшаяся по венам доза героина и третья кружка пива вынудили его сознаться, что медсестра была только закончившим университет студентом. Габи с его истоией должен был сторчаться еще в том году, по моему мнению. Половину жизни он провел на севере Франции вместе с родителями, пропащими лудоманами. Со временем они залезли в крупные долги, проиграли дом, два автомобиля, последней ставкой стал их единственный сын. Им крупно повезло, что его не продали в рабство или просто не отобрали насовсем. Габи не углубился в повествование, ограничившись расплывчатым «ну неделю там пробыл». Я представляю, какая это была неделя. Неделя мистеров Смартов. Моя история не стояла с историями парней и рядом. И при этом они продолжали продираться через обмазанные говном терновые шипы с улыбками на лицах. Не знаю, искренними ли. / Абзацы окружает чернильная колючая проволока. / / Приложена одна фотография: на фоне куцой елки сидят Мэтью Нотт, Габриэль Смит и Кингсли Бруствер. Последний подставляет первому рожки знаком победы. / Рождество стало единственным по-настоящему светлым и счастливым днем за весь ебанутый семьдесят шестой. Наше трио наконец-то воссоединилось, и пусть мне с Ремом сильно не хватало химии, мы ограничились легким планом и единственной бутылкой шампанского под вечер. Мы экспрессивно посмотрели запись последнего футбольного матча, а потом фильм с Мэрилин Монро по телеку. Хвост принес из дома разделанные куски запеченной курицы и толченый картофель, я по-быстрому накромсал свой любимый салат с огурцом, а Рем уговорил нас на итон-месс из дешманских взбитых сливок. Денег тогда особо не было: зимние праздники — беда п********ки. Тем не менее для меня наша поляна казалась настоящим пиром. Пиром, разделенным с лучшими друзьями. Тогда я поразился, как у такого ублюдочного создания вообще могут быть какие-то друзья. Но они были, старые-верные братья, готовые на все несмотря ни на что. Больше нас ничто не разлучит. / Приложена непроявленная пленка: в убитой комнате разворачивается шуточный бой между Ремусом Люпином и Питером Петтигрю. Постепенно волосы второго распускаются. В одном кадре по воздуху летит матрас. Следующий кадр запечатляет разбитую вазу с еловой лапой и сломанными стеклянными игрушками. / Пит, кстати говоря, медленно, но верно прогрессировал в своем гитарном направлении, почти забив на рисовальное. На следующий день, прямо перед моей работой, я и Рем заскочили послушать его демо-запись. Мне все еще был непонятен его жанр, и я отделался обобщенным комплиментом, оставив Лунатика слушать этот ор и скрежет остаток вечера. Спидболл в помощь. Хранил бог Ремову печень, это факт. Под конец праздничных дней нам удалось выкроить время, чтобы навестить с поздравлениями Лайелла, Лунатика-старшего. Рем осенью заходил к нему пару раз, но лично я не видел его тысячу лет. Насколько осунулось его лицо? Сколько бутылок скопилось вокруг переполненной мусорки? Реальность превзошла все ожидания. Дверь в квартиру была распахнута настежь. Лайелл лежал на пороге в луже блевотины и паленой спиртяги. Лицо Лунатика ебануто беспристрастое, он перешагнул через отца, как через труп неизвестного бездомного. Я в ахуе тоже. Что ни неделя — то какое-то происшествие, и хоть бы раз приятное. Вызвав такси через домашний телефон, он быстро собрал документы, какие могли и не могли пригодиться, взял Лайелла под руками, и вместе мы стащили его во двор. Удивительно, что квартиру даже не обнесли — кажется, мы явились как раз вовремя. Мистера Люпина оставили под надзором капельницы на несколько дней, а нас отправили разбираться с бумажками. Страховка покрыла большую часть расходов, но мы все равно попали на трехзначную сумму. Издевательски приближался день оплаты аренды, а мы и так прошлую неделю не оплатили. Рема снова начинало ломать. Просто кавардак. Сплошной нервяк. После шикарного Рождества наши финансы растворились в грязном тающем снегу. Тогда я впервые увидел в глазах Рема отчаяние. Жаль, что второй раз наступил очень быстро. / Несколько страниц занимают мрачные абстрактные рисунки чёрными чернилами / В новогоднюю ночь, которая тоже как назло выпала на пятницу, Кромвели сделал мне очень заманчивое предложение. Не думаю, что именно оно повернуло мою дальнейшую жизнь на триста шестьдясят градусов. Рано или поздно оно само бы произошло, я сам лично накапливал говно и накаливал ситуацию. Предложение состояло в том, чтобы днем второго января, пока помещение пустует, снять порно-ролик с моим участием. Пару недель назад в таком снялся Габи и Майкл Дэвис, активный новенький Эрика. Да и еще раньше нам заказывали такие проекты, я даже сам хотел в такой напроситься. И вот возможность сама поплыла в руки, скорей лови! Разумеется, и ежу понятно, что не бывает все так просто. Я заикнулся было о партнерской кандидатуре Уилла или Айзека, и вот тогда мне рассказали о главной «фишке» их нового фильма — неопытный партнер, стесняющийся слов «анал» и «оргазм». Рема жестко долбили отхода и постоянные звонки с вопросами о погашении задолженности. Так как мы состояли в очень длительных по моим меркам отношениях, я подумал, что он не откажется разок трахнуть меня на камеру, тем более что у нас уже был однажды почти что полноценный секс. За полученные деньги мы не то что оплатим все долги, еще и обеспечим мистера Люпина лекарствами после выписки, и купим Лунатику метадона. И, если повезет, наконец-то съедем отсюда. Поколебавшись где-то с пол дня, Рем согласился. Я позвонил боссу на личный телефон, номер которого тот мне оставил заранее, и сказал, что нашел подходящую кандидатуру. Мои уши тщательно пытались расслышать на заднем фоне Барти, но тишину искорежило лишь «Встретимся в пятницу на первом этаже в четыре часа дня». Встреча была недолгой — Кромвели быстро оценил Рема, дал нам пару указаний, что-то помечая у себя в блокноте, и протянул моему парню лист для подписи, а мне — аванс. «Так, ну переезд письку не жмет, метадон с метом поважнее будут». «На страховку надо оставить». «Ладно, отстегнем, что уж... Потопали быстрее, шевели булками!» Кромвели Лунатику вообще не понравился. «У него аура какая-то темная», — важно заявил мне человек, отрицающий все мистическое и потустороннее. Я не сдержался и хохотнул, за что схлопотал подзатыльник. Но еще больше ему не понравилось клизмоваться. Он никак не мог взять в толк, зачем ему это, если он будет в активной роли (мне тоже было невдомек), но я убедил его сделать это. Вдруг им хотелось вставить ему в жопу светящуюся радужную свистоперделку, все может быть. Искусство кинематографа. 2 января 1977 года Рем боязливо оглядывает давящий узкий коридор. Я еле уговорил его не принимать метадон перед приездом, так что сейчас он наверняка ловит лютую паранойю. Держусь бодрячом. — Здесь всегда так… неприветливо? — спрашивает он, пялясь на канделябр. Давлюсь смешком. «Неприветливо», сказал тоже. Хоть и день, здесь темновато, но в главной зале должно быть светлее и просторнее. — В пыльном цеху, хочешь сказать, приветливее? — оглядываю все свежим взглядом, как в свой первый раз. Ну, можно сказать, немного неуютно. Лунатик мнется, не решаясь сказать ни «да», ни «нет». То ли не хочет меня обидеть, то ли на заводе, полном опасного оборудования, (кто бы мог подумать) хуже. Хотя, со стороны Рема, лучше оттяпать себе половину пальцев, чем подставлять зад на потеху старым мужикам, как раз-таки заведывавшим всеми предприятиями. — Заткнись, — вяло парирует он. Не определился. Кромвели вальяжно восседает в кресле в зале, закинув ногу на ногу. Остальное начальство — на диванах друг напротив друга, как будто никто из них физически не может приблизиться к другому. В углу скрючился грустный Хлыст, выдернутый на работу раньше положенного. При виде Лунатика его ебало перекашивает так, что мать родная не признает, не то, что вертящий головой Рем. Пара операторов мостится у бара, при них громоздкие камеры, штативы, лампы… — Добрый день, — я вежливо здороваюсь со всеми. Рем ограничивается дурацким полупоклоном и нечленораздельным «дбрднь». — Просим прощения за задержку. — Еще минута, и вас бы не пустили на порог, — Шипун злостно тушит сигарету и встает из кресла, разминая затекшие плечи. Наша длинная процессия тащится в комнату с большой кроватью. Шкаф вынесли под место для видеооборудования. Хлыст с кислой миной помогает все расставлять, периодически обновляя сэру Карнивану сигарету. Воодушевленный Эрик ходит перед нами, размахивая сценарием, вероятно, им же и написанным: — Вы, мистер Люпен, сядьте вот здесь, а ты, Сириус, сначала выйди из кадра, а потом, по команде, войдешь, будто только что вернулся… — бла-бла-бла, Эрик, — …а после поцелуя ты, Сириус, расстегнешь ему рубашку и… — Ведите себя, в общем, как обычно, — распоряжается Кромвели, прервав длинную и неуместно подробную тираду. Эрик обиженно сопит и отходит за ламп, слишком уж нагревающих воздух. — Только побольше подростковой неловкости. Как обычно? А как обычно мы себя ведем? Подростковая неловкость польет через край, как только Рем попытается мне засадить на трезвую голову. На меня натягивается улыбочка, говорящая «я все услышал, но ничего не понял», Рем просто садится на указанное место и застывает, как Галатея. Наверняка в его голове под ритм сердца стучит одно слово: деньги. Деньги, деньги, деньги, деньги… После сигнала «мотор» я выполняю предписания Эрика бездушной марионеткой. Ну вот, с рубашкой покончено, а что дальше? Мы встречаемся с Ремом глазами, и я вижу его немой вопрос: «ну, что дальше, еблуша?». У него настолько смешное и невинное лицо, непохожее на привычную серьезную гримасу, носимую им больше года, что я внутренне расслабляюсь и отдаюсь моменту. Кто бы знал, что впервые мы нормально потрахаемся под светом софитов? Полгода назад я не мог об этом подумать. А полтора — о том, что я когда-то потрахаюсь с Ремом. Полностью раздевшись, мы занимаем привычную для нас в последнее время позицию: я — снизу, на спине, а Рем наполовину лежа, наполовину в планке — сверху. Мог бы и лечь, веса в нем почти никакого. Кажется, он возомнил себя гениальным актером, потому что берет весь контроль на себя, впивается мне в губы. Наша оторопь немного сходит на нет, я же под его теплом просто растекаюсь. Шершавая ладонь ложится на мою грудь и мягко сжимает сосок, я картинно испускаю стон ему в рот. Он возбужденно вжимается в мои бедра, притираясь членом к члену. Насухую неприятно; отвернувшись лицом от камер, я одними губами говорю ему взять смазку. Осмелев, он обливает нас обоих смазкой и впивается губами в чувствительное место между шеей и ключицей. Дома я заранее себя подготовил, и теперь остается только закинуть ноги на нависающую надо мной спину. — Готов? — очень тихо спрашивает он меня в ухо. — Да, готов, — отвечаю ему с той же громкостью. Нет, все-таки я не был готов. Рем тыкается в меня придерживаемым рукой членом, по инерции я скольжу по шелку вперед и стукаюсь макушкой об изголовье. Достаточно подростково-неловко? — Стоп! Заново, с момента засоса! — рычит Кромвели. Во второй раз Рем пригвождает меня к матрасу, не позволяя сдвинуться ни на дюйм. Стараясь удержаться на месте, я весь рефлекторно напрягаюсь, и мышцы не дают ему толкаться глубже. Рем приподнимается на руках, а я еще шире развожу ноги, и вроде бы у нас начинает что-то получаться. Задыхаясь в глубоких вдохах, из полуприкрытых глаз наблюдаю за раскрасневшимся от напряжения Лунатиком. Для первого раза не так плохо, неужели та девчонка хоть чему-то его научила? Или он нашел кого-то на стороне? Нет, не время об этом думать. Время стонать, слушать шлепки и шум крови в ушах, ловить волну. Когда он наклоняется и рвано меня целует, не переставая жестко биться сверху, Очкастый фыркает: — Как трогательно. И Эрик сразу накидывается на него, жестами приказывая сохранять тишину. Мне казалось, что секс с Ремом будет чем-то особенно незабываем. Но он почти ровно такой же, как остальные. Наверное, все мои чувства уже выжжены, поэтому ничего не чувствуется. Я начинаю асинхронно двигать кулаком по члену, выстанывая пересохшим горлом какую-то любовную ересь и изливая маленькую лужицу на живот. Рема хватает дольше, но он все равно с протяжным стоном делает пару особенно глубоких толчков и заправляет бак. Тут же на меня падает вспотевший торс, вляпываясь в липкость. Ловлю легкий поцелуй в край губ. — Я люблю тебя, — шепчу ему чуть громче, чтобы было слышно на камеру. Рем растерял свое бравое актерство, или подумал, что съемка закончилась. Дрожащими губами он еле слышно произносит: — Я… тоже… Ладно, это можно списать на усталость. Сейчас точно до истерик. — Снято! — Эрик радостно хлопает в ладоши. — Прекрасная первая сцена! Кристиан, дай мальчикам салфетки. Первая сцена? Обмякшей рукой беру салфетку из протянутой коробки, протираю сначала Рема, потом себя — вверху и внизу. Вряд ли у него встанет во второй раз через такой короткий промежуток времени: метадон не даст. — Мистер Люпен, встаньте вон туда… Нет, не одевайтесь. Э-э-э… у вас получится снова возбудиться? Долгим взглядом слежу за Ремом с Эриком и совсем не замечаю, как раздевается Крис. Глаза Лунатика округляются, реально как две луны. — А-а-а что он будет делать? — он кивает больше на покачивающийся короткий сморчок Хлыста, чем на него самого. — Вы просто стойте, мистер Люпен. Если получиться, начните мастурбировать, — Эрик торопливо от него отмахивается и переходит к раздаче указаний нам двоим. Наверно, одно дело — слушать, как твой парень рассказывает, как его ласкают чужие руки, губы и члены, и совсем другое — смотреть на это собственными глазами. К счастью, Хлыст меня не трахает, как и я его, впрочем: все ограничивается долгим страстным поцелуем и фроттажем спереди и сзади. У Рема так и не встает, он просто стоит с опущенными руками, разочарованным лицом и убийственно-яростными глазами, хоть картину пиши. Сцена заканчивается и Хлыст уходит. Нам снова велят не одеваться. Что, теперь мне быть в активной роли? Я не умею. Или вам нужно еще больше подростковой неловкости? Нас обоих просят встать бок о бок на четвереньки, профилем к камерам, у самого края кровати. Ну все, пизда. Я знаю, что дальше будет. Уже проходил. Жаль Рема. — Постойте, мы ведь должны были… — уверенно начинает Рем, все еще стоя у окна. — Вы должны были внимательнее читать бумаги, — Кромвели потрясает буквально материализовавшимся в его руках листком с двумя подписями. — Делайте, что говорят. Или для вас предпочтительнее материальная компенсация? Я могу сходить за документом, вам напомнить оценку расторжения договора? — Нет, — цедит тот сквозь зубы. Матрас проминается. Карниван и Кромвели расчехляются. Хлыст, как заклинатель змей, работает сразу с двумя выпавшими письками, поднимая их в рабочее положение. Мужчины подходят к нам, и я начинаю привычное мне дело. Хоть я и ненавижу Урода, он мне уже как родной, знаете, как мама. Теперешний жесткий отсос не сравнить с первым, когда я еле высовывал свой язык. Рем оторопело смотрит ослом в нашу сторону и примеряется к члену Карнивана. Да, да! Больше неловкости! Вы же этого только и ждете! Один оператор, сняв камеру со штатива, и правда подходит к Рему вплотную, запечатляя смущение, отторжение и поторапливающую пухлую руку. Едва он обхватывает ртом головку, Карниван насаживает его голову до сморщеных яиц, так что я боковым зрением вижу, как из его глаз брызгают слезы, прям на выпяченное волосатое брюхо. Кромвели не груб со мной, но делает все так, чтобы самому получить удовольствие. Никто из них не заканчивает: они переходят назад, упираются коленями в непослушную скользкую простынь (чтоб вы, черти, уебались), и камеры снимают крупный план наших лиц. Я скрываюсь за объемной копной волос (которую тут же поправляет незримая рука Хлыста), а обновленный короткий ежик Рема не дает ему даже этого. Я с интересом рассматриваю пол, своевольный Рем диким зверем глядит в объектив, как на охотника-укротителя. — Так, стоп! — кричит всем Кромвели, занявшийся Ремом. — Тут некоторые, кхм, трудности. Мне нужно время, если вы не хотите, конечно, поснимать кровь с дерьмом. И я ухожу с Хлыстом в нашу комнату, чувствуя затылком умоляющий взгляд Лунатика. Идти на попятную поздно. Перерыву выделили целых полчаса. — Че ты не подготовил своего дружка? — он ставит чайник и падает сразу на два пуфика. Быдлятский говор меня раздражает, как его вообще сюда взяли? Хотя что уж, рот-то его почти всегда занят. — Меньше б было ща возни. Или Люпин у нас «не***ар»? Щща сделается, без паники. — Я «без паники», — тоже откидываюсь на пуф. На мне одни трусы, а в комнате достаточно холодно. — Мы не думали, что будут другие сцены. — Ну и дураки. Когда возвращаемся после перерыва, лицо Рема спрятано в его руках, а Кромвели медленно двигается позади всем корпусом. Как так вообще вышло, что я до сих пор им, Венозным, не выебан, а мой Рем — да? «По местам», — и адская карусель запускается вновь. Пытаюсь не обращать внимания на камеры, отдаю все силы на то, чтобы не сильно сжиматься вокруг толстого коротыша Карнивана. О мой бок в более медленном темпе трется холодный, покрытый испариной Рем. Вчера я не мог представить, что нас выебут вдвоем одновременно. Я и утром этого представить не мог. Его хриплые стоны режут мое правое ухо, отягощенное серьгой. Это так ужасно! Прости меня, Рем! Прости! Секс-квартет несколько раз меняет позы: то мы с Ремом оказываемся друг напротив друга, обнимаясь и грязно целуясь, то лежим на спинах и держимся за руки, пока наши ноги дрыгаются на чужих плечах, то что-то третье, на что хватает оригинальности Эрика. Съемки длятся целую вечность, длятся дольше, чем положено мучиться грешникам после смерти. Под конец Рем полностью выпотрошен и едва держится, чтобы не откинуться; из-за ломки его потряхивает, а пальцы неосознанно расчесывают кожу. Во время короткой передышки Хлыст приносит ему поднос с серой дорогой героина, которую он тут же снюхивает, а мне — нихуя. И правильно. Нас оставляют ближе к шести вечера, когда пентхаус заполняется людьми. Мне дают заслуженный отгул, но у меня не получается не то, что встать и уйти, а просто пошевелиться. Свернутый калачиком на краю кровати Лунатик мерно покачивается в героиновой дреме. Шлепаю ладонь ему на плечо. Теперь он понял, что моя работа нихуя не простая? Что для этого нужна ебанутая моральная выдержка? Что я не в игрушки тут играю? — Рем, ты как? Ответом служит громкий всхлип, подрывающий меня с места лучше любой бомбы. Схуя ли он тут плачет? Как это? Холодный Рем-кремень — и плачет от того, что заработал за секс на лечение своего папки? Ущемили гордость, а? П**** поганый! Как он может плакать?! Просто козел! Ненавижу его! Мне хватает ума прогнать злость и приобнять его со спины. Он некоторое время обливается крокодильими слезами, сотрясая плечи, и весьма запоздало вспоминает обо мне, шарахаясь, как от народного врага. — Ты че? — исполняюсь непониманием. Я-то что тебе сделал?! — Я… Я пойду, заеду в больницу… Оплатить счет, — он судорожно хватает свои вещи и одевается со скоростью солдата, даже не вытерев засохшую сперму, которой его облили со всех сторон. — Подожди, я с тобой. Проведаем мистера Люпина, — тоже начинаю одеваться. Пока я застегиваю ремень, Рем уже встает в дверях. — Нет, я… Я сам. — Я не могу сейчас отпустить тебя одного. Надо все обсудить. — я настаиваю, еще надумает себе всякой херни в мое отсутствие. Или ширнется. Я хоть поставлю ему голову на место. — Пока, — он исчезает. Вдалеке хлопает входная дверь. Ну и иди нахуй. Опустошенный, как разбитая намедни последняя елочная игрушка, я чрез снега и ветра добираюсь до нашего дома. Без аппетита ужинаю приготовленной первоянварской пастой, запивая все прошлогодней банкой пива. Удивляюсь, как еда влезает в меня после дневного метмарафона. Ха-ха. Врубаю новости — там опять пиздят про лейбористов, позже выступает сам Каллаган. Когда эти взрослые кризисные разборки уже кончатся? В животе урчит, но от еды тошно. Все достало. Рема нет подозрительно долго — ни в девять, ни в одиннадцать он не приходит. Я начинаю беспокоиться: неизвестно, где его носит после посещения больницы. Куда идти? Кому звонить? Господи, не так все плохо и прошло. Подумаешь! Поплачет и успокоится. Я вообще не помню, когда в последний раз плакал. «Сам ушел, сам придет», — говорит мне голос разума. Переключив канал, попадаю на перестрелку Клина Иствуда. Не мог же Лунатик броситься под поезд. Не в его это духе.

слезы тоже не в его духе.

Ой, иди в пизду. Завтра куплю кокаина, отпраздновать. В половину двенадцатого грохочет входная дверь. Явился, не запылился. Демонстративно продолжаю залипать в телек, наматывая сальную челку на пальцы. Мгм. — ТЫ! Это не Рем. Не разуваясь, Белл фурией проносится через нашу захламленную обитель, сшибая газетные стопки, банки и бутылки. Я лениво поворачиваю голову в его сторону, хотя на самом деле мои поджилки трясутся хуже осинового листа. Достигнув конечной точки своего долгого гневного путешествия, он с размаху въезжает мне в скулу кулаком, разворачивается и заводит длительный ор. Доброй ночи, соседи. Споёмте песню, песнь солдат, ведь реет наше знамя... — КАКОГО ЕБАНОГО ХУЯ ТЫ СДЕЛАЛ?! — Белл пинает кучку банок, и те с жестяным «бэмс» разлетаются в разные стороны. Начинается. — Я ничего не делал. Рем сам согласился подзаработать, — сижу, как ни в чем не бывало, и смотрю, как этот сумасшедший громит наш дом. — Ты, ебаный гандон, все из-за тебя! — из его рта брызжет слюна, я вижу летящие капли в белом свете телевизора. — ВЫРУБИ ТЕЛЕК, Я С ТОБОЙ, БЛЯТЬ, РАЗГОВАРИВАЮ!!! Показушно недовольно подползаю к ящику и тыкаю в кнопку выключения. Опять заела, чтоб тебя! Белл хватает меня за волосы и пытается поднять на ноги, но сил его хиленьких ручек не хватает, чтобы это сделать, и я валюсь обратно на пол. Смотрю на него снизу вверх со всем доступным мне презрением, а он — с отвращением. Обоюдную ненависть между нами можно прощупать рукой. Нахуй он пришел? После пива так и тянет отлить и завалиться в недо-сон. Мне лень махать кулаками. — Хули ты прикатился? — сплевываю кровь от прокушенной губы прямо ему на ботинок; покачиваясь, встаю в полный рост. Белл выше меня где-то на полголовы. Светлые волосы прилизаны шапкой, концы мокрые от снега. Под расстегнутой курткой видна белая рубашка и развязанный галстук. Неужто повысили с должности подтирателя задниц? — Я тебе по ебалу сейчас прикачу, урод! — в мою грудь прилетает тычок. — Ты все угробил! Ты угробил Ремуса! Рассвирепев, он подхватывает без того кривоногий стул и швыряет в стену, чудом не попав в окно. Краска стесывается, обнажая штукатурку. Вау. Просто зверь. — ДА ЧТО С НИМ, БЛЯТЬ?! — взрываюсь и отталкиваю его с удвоенной мощностью, так что он отступает на несколько шагов и сворачивает пустую молочную баклаху. — ЗАЕБАЛ ОРАТЬ! — Что с Ремусом? — Белл неожиданно растягивает маньяческую улыбку, будто готов пришить меня на месте. — А ты не знаешь? — я молчу, глядя на него исподлобья. Истошно хихикнув, он продолжает: — Да ты нихуя, Блэк, не знаешь! Нихуя! Ремус для тебя — кусок мяса, с которым можно потрахаться и которого можно развести на деньги. А вот это он зря. Нихера подобного. Когда я его разводил на деньги? Когда, нахуй, я с ним трахался?! — А для тебя? Пупс, с которым можно играть в дочки-матери, да? — Нейт отшатывается, словно я влепляю ему пощечину. Но в голову новые оскорбления больше не идут, приходится ограничиться этим. Какого хуя он вообще ломает нашу мебель? — Я ненавижу тебя, — шипит он. — Я и Ремус тоже. Ты полное ничтожество, знаешь? А, точно, ты же у нас нихуя не знаешь. — Иди нахуй. Я, в отличие от тебя, знаю куда больше. Как бы его выгнать? И при этом узнать, ЧТО ЖЕ БЛЯТЬ ТАКОЕ случилось с Лунатиком. — Как подсаживать друзей на героин? — огрызается он. — У тебя научился. — А мы с тобой и не друзья. — После секундного молчания Белл выпаливает: — Какое у Ремуса любимое блюдо? Взрослые игры. Ебать увлекательно. — Решил викторину устроить? — не удерживаюсь от едкого комментария, выкраивающего мне время на размышления. — Бутерброды с тунцом и мягким сыром. Комнату разражает громкий безостановочный хохот. — Ты… ха-ха… ничего не перепутал? — Белл утирает невидимую слезу под глазом, не убирая стального взгляда. — Он терпеть не может сыр! — Оговорился. С поджаренным яйцом, — впопыхах выбираю первый попавшийся ингредиент чудовищных Ремовых сэндвичей. Почему он никогда не говорил про сыр? Я бы не тратил тогда свои последние деньги на эти желтые вонючие кирпичи! — Он любит шоколад, — химически опасной желчью выливается Белл с ужасно самодовольным видом. Он отклоняется левее, и его лицо разрезает полоска слабого лунного света. — Это даже не блюдо! — я не понимаю, когда успел втянуться в этот убогий бессмысленный спор. — Для Ремуса — еще как блюдо, он оторваться от него не может! — Не пизди! — все же накидываюсь на него, и мы злобно пинаемся, попеременно заламывая друг другу руки. Сражение идет не на жизнь, а на смерть. В какой-то момент под нами ломается стол, разъезжая ножками. Сука, только телек не трогай! Все же я оказываюсь сверху, придавливаю его своей тощей тушкой. Одной рукой из последних сил сдавливаю ему шею. Из последних — значит, почти из никаких. Лицо Белла в темноте искажается, как страшная картинка из книги сказок Братьев Гримм. Он поверхностно дышит и сдувает упавшие на лицо волосы. — Он даже этим с тобой не поделился? — заносчиво говорит он. — Вот это из вас парочка, конечно. Немудрено, что он ходит ко мне за сексом аж с первого сентября! Или ты и этого не знал, Блэк? Я тупо не верю своим ушам. Для профилактики разбиваю ему нос, забрызгивая все вокруг кровякой. Пошел нахуй! — Конечно, кто захочет заниматься сексом с грязной потаскухой? Бам. Бам-бам-бам. Белл кашляет, кровь заливается ему в рот. Швыряю подвернувшуюся под руку банку лагера с остатками на дне — спирт мешается с кровью, заставляя Белла рычать. — Правда настолько режет глаза? Може… — Катись нахуй. Вместе с Лунатиком. Подскочив, пару раз пинаю его в бок и выпроваживаю с глаз долой. ---------------------------------------- Злость кипела во мне по меньшей мере несколько дней, опасным ядом переливаясь через пищевод в трахею. Через цепочку Хлыст-Боунс-Люпин мне удалось узнать, что нихуя, собственно, критичного с последним не произошло. Чувак просто поревел часиков пять в подушку своего любовника, испил сраного горячего шоколада и успокоился, изредка выистеривая у того дозу героина. Стоило это разгромленной хаты? И да, и нет. Не я один вел двойную жизнь, значится. Снова. Как я мог забыть, что у каждого человека есть свой шкаф со скелетом? Но, в отличие от Люпина, я хотя бы признавался во всех своих проебах. Ну, почти во всех, в девяноста пяти процентах. Он так и не вернулся, кстати. Через того же Хлыста я передал его сраные тряпки, книжки и остальную чепуху, напоминающую о нем. Пока я этого не сделал, мне хотелось сжечь все его вещи, или даже весь наш многоквартирный дом с ирландцами вместе. Никаких слез над чужой маечкой. Порезать эту маечку ножом. Но когда я избавился от хлама, нехватка жизненноважного куска меня самого стала ощущаться еще острее. Не сказать, что я тосковал, как по Марлен, например. Это была бессильная, но жгучая ярость от несправедливости. Как если бы меня надурил торгаш. Отложенные на «лакшери-жизнь» бабосы я отдал на покупку новой мебели взамен хозяйской разъебанной и на оплату аренды до конца января. Потом придется искать новое пристанище — эта хата одним мной не потянется, разве что я постоянного папика найду. В общем, поражение и новая реальность принялись быстро. Люпину лучше с Беллом — так пусть лобызаются, мне-то что? Я найду того, кто будет меня уважать и не компрессировать мозги. Без него даже легче. Даже жалко, что я раньше этого не понимал. Пит занял срединную позицию, но мне нравилось думать, что он склоняется к моей. В ситуации его не устраивало только то, что я не стал бороться за Лунатика и допустил его героиновый рецидив. Пропиздон Беллу за тайные измены он всецело поддерживал, а в съемках вообще не видел ничего плохого. Деньги есть деньги, смысл ныть? А вот остальные наши друзья такое мнение не разделяли и жалели разнесчастного Лунатика, как один встав на его сторону. Ну и пошли нахуй. Одни мы с Питом охуенные. / Вложена сделанная исподтишка фотография автомобиля мистера Кроули со стороны багажника, освещенная уличным фонарем. В заднем окне виден затылок Бартемиуса Кромвели (?). / Тем временем Урод отнял у меня почти всё, ради чего я существовал. А может, просто слишком многое в моей жизни базировалось на Люпине, потому с его уходом это самое «всё» развалилось. Если бы не обязанность поддерживать достойный рабочий вид, я бы сделал что-нибудь ужасное. К наркотикам интерес как-то пропал. Теперь они казались мне ужасным занудством, хотя без старых приятелей мне гораздо скучнее, чем тогда, когда я нормально торчал и все было хорошо. Но эта скука пышет новизной — я прямо как чистый новогодний лист, готовый раскраситься в какой угодно цвет. Ей стоит уделить внимание. Может, это возможность вступить в следующий круг? Перечеркнуть прошлое и с радостью войти в светлое будущее, не отягощаемое мрущим окружением.

Ну да, конечно. Кто будет общаться с п**********й?

Я отработаю остаток времени и найду нормальную работу.

А что собираешься делать семь месяцев до этого?

Буду продолжать общаться с парнями из «Дэвила».

Три раза в неделю?

Зато будет время на саморазвитие.

Не смеши.

У меня есть фотоаппарат. Я мог бы начать шить.

...

В середине января случилось большое несчастье. Уилла снова снял мистер Смарт. Помимо множественных гематом и трех выбитых зубов у него случился серьезный пролапс кишки: прямо посреди смены перепуганный Эрик отвез его в частный госпиталь. А через несколько дней контракт с Пьюси был расторгнут с выплатой со стороны клубы за моральный и физический ущерб. Может, и мне подставиться этому хую? Глядишь, тоже выгонят. Да кому я говорю, все равно духу не хватит. До сих пор его жопа перед глазами. Позже я навестил Уилла у него дома, заодно познакомился с его девушкой — полненькой студенткой Ньюхэмского колледжа, очаровашкой с постоянно запотевающими от горячего чая очками. И не подумаешь, что такой эпатажный парень будет встречаться с такой… монохромкой. Ну, не мне об этом рассуждать, я ведь тоже что-то находил в Люпине. После каждого основательного похода в туалет (и после чиханий с кашлем) ему, Уиллу, приходилось заправлять кишку обратно. Меня чуть не стошнило от подробностей, но от поглощения конфет я все равно не оторвался. Не каждый день представляется такая халява. Да, лучше дотерпеть до августа, чем мучиться потом всю жизнь. Отрезанный от старого мира, я переключился на общение с парнями из клуба. К нам добавили новенького с невероятно длинным именем, которое я так и не запомнил за отмеренный мне короткий срок. По факту, мне хватало Брута и, по воскресениям, Айзека. И возникающего в самых неожиданных местах Кромвели-младшего, непорочного и не запятнавшего свой лик. Уродствами.

Если Данталиан — мама, то Барти..?

5 февраля 1977 года. Свинцовые тучи висят так низко, что протяни руку — непременно коснешься плотной электрической массы беспросветного холода. Срывается дождь, ударяется тяжелыми каплями по лицу. Зажигалку приходится выкрутить на максимум и прикрывать рукой, но даже с этим она долго щелкает пустотой, заставляя меня вдыхать сырой травяной аромат дешевого табака. А когда пыхает, огонь такой сильный, что чуть ли не подпаливает рукав зимней куртки, древней настолько, что когда я ее вешаю за петельку, она продолжает держать мою форму. Не мешало бы занести ее в прачечную. Послезавтра, не забыть. Суббота, так непривычно жить по новому графику. Я смотрю на трассы-многоножки, снующих внизу людей и зажигающиеся фонари, а Барти — на темнеющее беззакатное небо. До семи больше часа, но он зачем-то уговорил меня выйти с ним на огороженную крышу. Сигарет при нем нет, да и у меня не стреляет. Стоит поодаль, иногда морща нос от едкого запаха, и хотя я стараюсь выпускать дым в другую сторону — порывистый ветер все портит. — Ты можешь не приходить завтра? — спрашивает он, словно просит одолжить шарфик на выходные. После долгой затяжки отвечаю, по максимуму сдерживая рвущуюся больше месяца грубость (Барти уж точно не виноват в моих проблемах): — Как ты себе это представляешь? Воскресенья нельзя пропускать. — А ты пропусти, — он поправляет съехавшую на брови шапку с ушами и оторванным помпоном. На ней вывязан хоровод танцующих животных. — Зачем? — выкуриваю всё, пока фильтр не начинает обугливаться, и с грустью выбрасываю бычок вниз щелчком пальцев. Барти молчит, как нашкодивший ребенок. Поворачиваюсь к нему, и остатки негатива в панике разбегаются. На него невозможно злиться. После повторения вопроса, он еще недолго ломает пальцы и запрокидывает голову наверх, подставляя лицо медленно нарастающему дождю с мелким снежным порошком: — Так будет лучше. Кому — неизвестно. Думаю, ответы у него уточнять стоит только если захочется вдоволь насмеяться от услышанной околесицы. — Я не знаю, — тушуюсь и достаю зубами вторую сигарету. В пачке болтается еще две. — Ничего не могу обещать. — Это значит «нет», верно? — он опирается руками на перегородку и резким движением свешивается половиной тела вниз, словно его внимание вдруг привлекает что-то важное. Ну же, Сириус, не строй из него тупого. «Странноватый» не значит «не понимающий очевидных вещей». Попробуй вести себя с ним, как с равным. У тебя получится. — Если бы ты сказал, в чем причина, может, не пришел бы, — мне немного страшно: пусть Барти сейчас не в опасном положении, ничто не мешает ему оттолкнуться от бетонных плит и сигануть головой вперед. К счастью, он выпрямляется и прикипает взглядом ко мне. В его глазах снова блестят огоньки. Я не надеялся на их возвращение спустя столько месяцев. — Можно доверить тебе секрет? Его волосы топорщатся из-под шапки, наверняка мешая глазам и покалывая кожу. Хочу их поправить, как раньше Люпину, но не могу. Что он хочет сказать? И что сейчас ответить? «Валяй» — слишком простодушно и незаинтересованно, «Доверь» — быковато… — Можно. Его лицо — не луна. Звезда. В пальцах тлеет целая половина сигареты, но я все же отставляю ее, чтобы показать небезразличие к собеседнику. Барти делает шаг вперед, разбив гладь лужи, невесомо касается губами моего виска и так же быстро отступает. И есть в этом что-то такое особенное, чего не было в прошлый раз. Слишком интимное. Настолько, что можно умереть от асфиксии. В моей жизни все шиворот-навыворот, не как у нормальных людей. У него, наверное, негатив выкручен еще хлеще. — Ты не придешь? — в его лице непередаваемая смесь эмоций, размазанная между жалобностью, отстраненностью и надеждой. — Я что-нибудь придумаю. Увильнув, все же заправляю ему волосы под шапку. Никакой он не Люпин. Так, каштановый Регулус с веснушками. ---------------------------- Половину воскресенья я колебался, не зная, исполнять просьбу Барти или нет. С одной стороны, вряд ли он просто так затеял тот разговор на крыше. Может, что-то да знает — подслушал деловой разговор папки с какой-нибудь мафией, собирающейся накрыть клуб и всех повязать, или еще что... С другой стороны — это же Барти, что с него взять? Дунул другой ветер, и его настроение сменилось, щелкнув по носу заданием «разыграть Сириуса Блэка». У меня не было никаких оснований ему доверять. Устав анализировать, я набрал Брута: выдавливая голос, сказал, что сильно заболел и не приду. Брут очень долго уговаривал меня не рисковать и все же зайти хотя бы отметиться. Если мое состояние покажется начальству плачевным, меня отпустят. Так что я все же (с большим опозданием) подъехал к «DDevil Lover» к половине девятого. 6 февраля 1977 года Кромвели меня убьет. Покромсает. Сожрет. Что случается с опоздавшими? Кто знает. Холл все тех же колоссальных размеров с тем же отполированным темным полом. Администраторша такая же недовольная, как в день моего собеседования. С невеселыми мыслями я жму золоченую кнопку последнего этажа. Лифт, грохоча цепями, останавливается почти через каждые десять секунд, впуская и выпуская безликих мужчин и женщин. Выйдя в шикарный мраморный коридор, я прохожу его весь до конца и заворачиваю на узкую винтовую лестницу, ведущую в мало освещенный предбанник пентхауса. Уже на последней ступеньке чувствую подвешенное нехорошее чувство, пожирающее внутренности. Открыв дверь, я нос к носу сталкиваюсь с Барти. На меня выпучивают ошалелые глаза: — Что ты здесь делаешь?! Тебе… тебе нельзя здесь быть! Пытаюсь поднырнуть под низко выставленной рукой, но он нагло отпихивает меня назад. — Дай пройти, Барти. Я отмечусь и уйду, честно, — с каждой секундой вера в благополучный исход разборок с Уродом все прозрачнее и прозрачнее. Делаю глубокий вдох, успокаиваясь. — Нет, уходи сейчас! По моей груди барабанит растопыренная ладонь. Его радужки лихорадочно мечутся, кончик языка скользит по дрожащим не то от подступающего смеха, не то от испуга губам. Несмотря на позднее время, на нем обычная одежда. Меня одолевают лютые сомнения. Двойник из зеркала. Он выбрался? Или в зеркале всегда жил настоящий, запертый Барти? — Что проис… — Уходи! Уходи сейчас же! — его голос срывается на пронзительный крик, над нижними веками выступает влага, которую он быстро смаргивает, натягивая на себя полностью обезумевший вид. — Давай! Иди! Он еще и кистями помахивает, как собаке. Я пячусь, и замираю у самой лестницы. Еще шаг, и пересчитал бы спиной ступеньки. — Барти… Я вытаскиваю ладони из карманов, но не знаю, куда их деть, поэтому сцепляю между собой. Барти стоит, загораживая проход, как страж из древних преданий. Темные, ненастоящие глаза блестят стеклом, с тонких потрескавшихся губ не сходит неправильная улыбка. Во мне поднимается волна первобытного страха. Он еще раз коротко облизывает сухие губы. — Еще увидимся, Сириус. За его спиной проносится яркая рыжая вспышка. Мгновение мне кажется, что ничего не происходит. Потом Барти швыряет в мою сторону, а меня мощной волной сбрасывает вниз. Удары о ступеньки вышибают весь дух, я здорово прикладываюсь затылком о закругленные стены. Вверху все сотрясается от взрывов, но я их не слышу. Ничего не слышу. Воздух наполняется дымом и гарью, плавными снежинками ко мне спускаются горящие обрывки и ошметки. Как научиться дышать заново? Как научиться Как научиться Скоро вибрации прекращаются, и я кое-как встаю на четвереньки. Надо сваливать. Уходить. Избежать допроса. Руки все пытаются трогать уши в надежде как-то их оживить. Что с людьми наверху? Мне так больно. Голова кружится, я вижу то ступеньки, то потолок, и эта круговерть не прекращается даже через несколько минут. Сверху с усиливающейся громкостью слышатся истошные вопли уцелевших. Наверное, не оглуши меня волной, я бы оглох от криков. Меня охватывает паника, с ее помощью и поднимаюсь на ноги. Бежать, бежать! В ушах звенит. Раздается еще один хлопок, поменьше, но ближе. Я отъезжаю еще ниже и опять теряю равновесие. Хлопаю себя по уху, и звон резко прекращается. И тогда я слышу его. Громкий, полный радости, умалишенный смех. И чей-то другой отчаянный предсмертный крик.