Дневники Бродяги

Вальбурга Блэк

После побега моего старшего сына, Сириуса, нередко я задавала самой себе вопрос: почему я так упорно не хотела замечать, что с что-то идет не так? Не сказать, что мы по нему горевали, по этому позорнику. Только после потери Регулуса я признала страх разрушить с трудом выстроенную семейную идиллию таким ужасным фактом: «Ваш сын — наркоман», какая мать захочет услышать такие слова? В первый раз он сбежал в пять лет. Вылез через кухонное окно, в полуподвале. Знатно я тогда перепугалась! Искали с няней его весь день до вечера, пока Регулус сидел один, запертый. Эта маленькая скотина (видимо, при зачатии что-то случилось с генами, знаете, так рождаются инвалиды) сидела в миле от нашего дома в окружении стаи бродячих собак. Уже тогда можно было догадаться, что путного из мятежника ничего не вырастет! Но нет же, родная кровь… И родственники, это такой позор… Если бы он ограничился только одним побегом! Мой супруг Орион стал подозревать неладное первее меня. Полная наивности и веры в детскую непорочность, я говорила ему: «Как ты можешь говорить так про нашего ребенка? Он же еще совсем маленький! Мы воспитываем его, Блэки воспитывают!» Грубая, но фундаментальная ошибка, какую может допустить родитель: забыть, что твой отрок взрослеет, и что это взросление необходимо направлять с особой грамотностью. С младенчества мы внушали Сириусу и Регулусу важность семейных традиций, важность соблюдения норм и правил, которых придерживаются люди нашего круга. Глядя на их кузин со стороны Ориона, прекрасных девушек, я верила, что и наши мальчики станут такими же. Достойными представителями благороднейшего и древнейшего семейства Блэков. Когда Сириус начал изолироваться от нас в переходном возрасте — пропускать семейные собрания, надолго уходить с сомнительными компаниями, отставать в школе — именно тогда я уж должна была забить тревогу, задаться тем самым вопросом, почему. Но в моих глазах он был таким же идеальным, как дорогая Нарцисса в глазах Друэллы, а я была глупа и самоуверенна, как бы больно ни было это признавать. Наше с Орионом консервативное воспитание «кнутами» рушилось на глазах. Сириус уперто не желал слушать, что ему говорят, делал все наперекор. Все ему не нравилось. Ни я, ни Орион такими не были, так что это точно какая-то мутация. Очень жаль, что его характер вылился именно в то, во что вылился — подобный темперамент с успехом бы пригодился в карьере. Наши же усилия в воспитании состояли преимущественно из требований, запретов и строгости, но чем сильнее сдавливались тиски, тем сильнее выдавливался из них Сириус. В конце концов, он просто ушел, а мы не смогли ничего с этим сделать. Да и не хотелось — такие, как он, гниют с головы, у нас полностью опустились руки. В новостях кричали о наркотической эпидемии среди детей, и от многих «застрявших» в зависимости просто отказывались, сдавали в детские дома. Тогда я думала, хорошо, что он ушел. Не пришлось унизительно разбираться с этим самостоятельно. Давным-давно верилось, что их обоих ждет большое светлое будущее. Мы заранее выбрали хорошую школу (но и туда эта парша умудрилась пробраться!), которую они исправно посещали, казалось бы, каждый день. После уроков мальчики возвращались, обедали и занимались своими делами до вечера, никого не беспокоя. В средней школе Сириус начал отдаляться от Регулуса (и хорошо, иначе бы он и его привлек на кривую дорожку), предпочитая ему убогих «друзей», склоняющих к наркомании и извращениям. Возвращался к ночи, приходилось караулить его у окон. Я старалась пресечь это, отбирала его ужасные пластинки и картинки с непристойно одетыми, не повернется язык назвать их людьми, но он ни в какую не собирался мне подчиняться. У него не было авторитетов — он сам себе был им. Тогда я сдалась. По моему мнению, он не мог опуститься ниже допустимого Блэками уровня. Но просто какой-то злой рок свел его с этими плебеями из бедных районов… Чего ему не хватало в нашем доме? Разве нищенская жизнь могла быть хоть сколько-нибудь привлекательной? Петтигрю казался мне еще немного рассудительным, и семья у него была довольно приличной, хотя и не такая, как наша… Этот мальчик представлялся мне нормальным веселым подростком, лучшим из худших, если вам угодно, но кто же знал, что причиной его веселья были наркотики?! С Люпином дела обстояло намного, намного хуже. Я не переносила ни его, ни его отца-алкоголика ни в каком виде. Это было просто немыслимо, чтобы Сириус общался с таким, как он! Что думали люди, глядя на них двоих? Ладно, его внешнее уродство, с этим можно как-то смириться (Альфард тоже не красавец), но обноски, в которых он ходил, и его ужасное поведение, акцент, полное отсутствие манер… От Сириуса ему нужны были только наши деньги. Я ужасно боялась... Сириус больше не был со мной откровенен, не доверял мне, ни в чем не признавался. Если я пыталась привести разговор к наркотикам, он ловко увиливал, меня просто передергивало от его таланта! Где он всего этого нахватался? Если мы ловили его с поличным, он отвечал агрессией на агрессию, ничего совершенно не боясь. Клянусь, так страшно, как в спорах с ним, мне никогда не было. Даже когда он сбежал в пять лет. Я видела его насквозь, всю его наглую ложь. Его глаза, дурацкое поведение. Мы пробовали не давать карманные, но и тогда он находил способы достать эту гадость. Воровство… Наша жизнь превратилась в постоянное напряжение. Пробуя обсудить с ним его проблему, мы слышали только «Оставьте меня в покое!», и радостью было, если он не использовал слова грязнее. Когда я впервые нашла у Сириуса таблетки и сложила с этим его общий болезненный вид, передо мной завеса упала, словно в театре. «Просто невозможно, нет, нет…» — думала я. В тот вечер я страшно его избила. Полночи прождала, сидя на его же кровати, когда он соизволит припереться, руки трещали от возбуждения. В голове роились страх, вина, я чувствовала себя полной неудачницей в сравнении с Друэллой! Что же я сделала не так, где допустила ошибку? В общем, я схватила и всыпала так, что руки заболели. Больше мы с ним нормально не разговаривали. Это было очень тяжело. Сириус вот так благодарил за шикарную, не побоюсь этого слова, жизнь, которую я и Орион ему предоставили. После того случая мы потеряли над ним всякое управление. Он уходил, когда хотел, приходил, когда хотел, делал, что хотел. Нас много раз вызывали в школу, и мне постоянно приходилось пресмыкаться перед директором, чтобы его не исключили. Тогда мне уже было все равно на его образование — понятно, что от разложения его ничего не остановит. Я просто пыталась уберечь семью от пересудов. Домашний арест должен был решить проблему. Но, как оказалось, это был последний шаг с нашей стороны: Сириус ушел навсегда. Думается, закрой мы двери на все замки, он бы из своего окна выпрыгнул. Легко можно представить, в какой я была ярости. Все наши деньги, труды и старания, вложенные в него, пошли прахом. Все увещевания, попытки вернуть отпрыска на сторону «добра» — все оказалось бессмысленно. Я даже не знала, на что сержусь больше: на убогую государственную систему, не способную уберечь молодое поколение от этой гадости, на умершего в наших глазах сына или на саму себя, допустившую эту трагедию. Я совершенно потеряла голову, упустила все самое важное. Ни минуты не проходило без упреков. Чего-то мы им не додали, нашим детям. Особенно Сириусу. Он всегда был вспыльчивее и неустойчивее младшего брата, кроткого и готового на все, что у него попросишь (но я даже не думала, что и он способен сбежать!). Прозвучит ужасно, но лишь потеряв «пробный вариант», мы немного одумались и сменили схему воспитания относительно оставшегося Регулуса. По сравнению с Сириусом, мы растили его сравнительно мягко — вдруг это принесет противоположный результат? И все же той злополучной весной он начал приходить домой позднее обычного. Я все ему прощала. Он-то точно не из тех, кто пробует в подвалах наркотики. Мальчик растет, нам нельзя было допустить прошлых ошибок. Меньше запретов — меньше желания их нарушить, так ведь? Тем более он никогда не совершал никаких проступков, и его новая легкая строптивость казалась мне естественной для такого юноши, как он. Как бы то ни было, на руках у нас лишь ужасные последствия, и то, что я опомнилась в конце, никак не спасло ситуацию. Будто сам Господь наказывал нас за что-то, забирая детей. Без плохого примера под боком Регулус взрослел спокойным. Он словно хотел показать, что он не такой, как нерадивый братец, что им точно можно гордиться. Его учеба была отличной. Проводя досуг в приличном обществе, наведываясь к кому-либо в гости, он непременно звонил домой и сообщал, где, чем и с кем занимается. Я не возражала, тем более он всегда появлялся к ужину, а если опаздывал, то старался предупредить об этом. Я поощряла его — деньгами или подарками, хотя Орион считал, что я просто откупаюсь. Так, впрочем, и было. Слово «ласка» уже царапает меня по ушам. В тот год он впервые завел речь о Сириусе. Все мы до этого упорно делали вид, что его не существует. Я спросила Регулуса: «Зачем ты его вспоминаешь? Он никогда не вернется к нам, он добровольно отказался от нашей семьи». На что он воскликнул: «Мама, как ты не понимаешь! Разве тебе не жаль его? Он прозябает где-то там совсем один; ни один человек не протянет ему руку помощи, кроме нас! Только нам он может быть нужен!». Я спустила тот разговор с мыслей, не слушая Ориона и Сигнуса. Регулус всегда был излишне добросердечен и верил в лучшее в людях, даже если те были законченными уродами. Но когда участились самовольные отлучки, конечно, мы, по старой привычке, попытались взять его на короткий поводок. Куда проще было запереть его, пока он не одумается, не поймет, что к чему. Вот так и свершилась одна и та же ошибка дважды, кто бы мог подумать… Наступил тот кошмарный день. Я ругалась, я молила бога — за что он послал мне и моим детям такое наказание? Не знала, реветь мне, выть или орать, я была просто убита. Мы в тот же вечер заявили в полицию, хотя пришлось заплатить им за преждевременные поиски, но все было тщетно. Чинуши смотрели на меня и пожимали плечами: подростки сбегают на пьянки, потом возвращаются, сплошь и рядом, как черви после дождя. Мы сами обыскивали Лондон. По вечерам — центр, клубы и вокзалы. Общественные туалеты. Днем расширяли площадь, проезжая окраинные улицы. Где-то же он должен был быть! Где-то рядом со своей манией, старшим братом! В какой-то момент во мне затеплилась надежда, что мы найдем и вернем их обоих, и все будет по-старому, как раньше. Ох, лучше бы я ни о чем не думала! Дома я сидела в своем кабинете и тряслась. Сердце болело, я была оголенным клубком нервов. Руки и ноги просто отказывали от усталости, мышцы сводили судороги. Постоянно смотрела на часы и телефон — когда позвонят из полиции? Глядела на дорогую мебель и хотела разломать ее к чертовой матери, какой от нее и ее цены был прок, когда мы лишились своих детей?.. Когда мне все-таки позвонили, посреди ночи, я чувствовала себя обманутой и обескураженной. Это конец. Верными оказались худшие из предположений, мир стал того же цвета, что и моя фамилия. Еще хуже, когда позже выяснилось, что в его смерти виноваты Сириус и Беллатриса.

Трубы

Ну что? Ну что? Ну что? Ну что? Ну что? Ну что?

Ну что? Ну что? Ну что? Ну что? Ну что? Ну что? Ну что?

Ну что? Ну что? Ну что? Ну что? Ну что?

Доигрался???????????????????????????????????????????????????????????????????????????? Мне плохо.Мне плохо. Мне плохо.Мне плохо.Мне плохо.Мне плохо.Мне плохо.Мне плохо.Мне плохо.Мне плохо.

я умру без мне нужно МНЕ НУЖНО Я НЕ МОГУ Ярко-синие щебечущие радужки и ничего кроме. переливается. Сырые стены, металлическая дверь, сложенная нара, стены стены ушли от меня. только глаза.

Мы не просто глаза. Хватит нас оскорблять! Мы — человек.

И этот человек — не совсем ты, Сириус!

Я не знаю, сколько прошло времени. В этом месте его как будто нет вовсе. Плошки появляются и исчезают. Они бросили меня. Они делают вид, что меня нет. Они не хотят даже смотреть на меня.

Зато мы хотим.

И смотрим!

Мы всегда были рядом. Ни мама с папой, ни твои друзья — мы!

Как бы я хотел от вас избавиться.

Слишком поздно, малыш.

Стены белеют на глазах, и все глаза сливаются в один цельный, сверкающий золотом человеческий силуэт. Отлично, теперь я смогу его задушить. Он улыбается розовыми губами, а тени на его разнозрачковых глазах такие же яркие, как радужки. Странные огненные волосы, кривые зубы. И бровей нет. — Здравствуй, ты не рад меня видеть? — от него приторно пахнет. Тошнотворно-сладкой патокой. Нет. — Я думал, ты мой большой поклонник. Именно поэтому я здесь, в этой вонючей дыре под названием «твоя башка»! Я ненавижу тебя. Он поправляет небесно-голубой костюм и садится рядом, прямо на пол. — Что же, — вздыхает Дэвид. — Это не имеет значения. Теперь всем нам придется делить эти несуразные маленькие покои. Всем? Он свистит. Буквально из ниоткуда выползает страшное существо — наполовину он, наполовину собака — и лезет мне на руки. Со страхом отбиваюсь, но меня хватают и удерживают выросшие из стены разноцветные руки, пока это чудовище вьется между ног. В стене напротив материлизуется еще один человек, подросток с давно устаревшей стрижкой. Неприязненно улыбнувшись, он кивает первому, и исчезает так же внезапно, но тут уже из другого угла элегантно выходит он же, но старше. С длинными серыми волосами и в мрачного вида платье. Господи. Господи. Сколько их? Будут ли еще? — Конечно, — скалится длинноволосый. — Сколько угодно. На любой вкус. Но, наверное, выбирать ты не сможешь — ты больше не владеешь ситуацией. — Ты не владеешь собой. — Ты не владеешь абсолютно ничем. — Ты и есть — ничто. Руки ослабляют хватку, и я сползаю обратно на пол. Из невидимого прохода в стенах выскакивает очередной Дэвид — с кружком на лбу и в набедренной повязке. — Эй, Сириус, чего такая унылая рожа? — он резво подскакивает ко мне и присаживается на корточки, вываливая хер. — Отнюдь, — скучающе говорит другой Дэвид, с молнией на лице. — Он ел одну дрянь, колол одну дрянь, общался со сплошной дрянью, чего же ты ждал? Великого счастья? Его единственная чакра, и та расположена глубоко в заднице. Неправда! Получеловек сворачивается на мне в тугой клубок и покрывается густой шерстью, мягкой, как ковер в моей старой комнате. Дэвид-Зигги грустно качает головой. Он нереален. Он нереален. Никто из них нереален. — Почему же? — оскорбляются все они. — Раз ты нас видишь, значит мы реальны! Это все не по-настоящему, это не может быть правдой. Смотрю на свою правую руку: звездный мыше-лев на кисти оживает и, щекотливо перебирая лапками, взбегает по плечу. Крича, пытаюсь его сбросить, но он скребется вверх по шее и с пыхтением втискивается в ухо. Устроившись как можно удобнее, мышь оглушает какафонией из сотни разных песен. Дэвиды тоже поют и неконтролируемо множатся. С грохотом обваливается потолок, и на его обломках, путаясь в арматуре, лежит Томас Ньютон, элегантный и невозмутимый. Как ни в чем не бывало, он поднимается, отряхиваясь, и щелкает пальцами. Звук выключается. Слышен только цокот монструозных цветастых туфель улепетывающего восвояси Зигги. — Пошли, — бесчувственно бросает Томас Ньютон. Аистовым крылом руки он машет куда-то себе за спину. Я тяжело поднимаюсь, сбрасывая с колен гигантский ограненный алмаз, бывший некогда получеловеком-полусобакой, и следую за ним. Мир уже не такой белый. Покинув камеру через стену, мы идем по тонкой трубе. Томас — само спокойствие, будто под нами обыкновенный тротуар; а я шатаюсь, чуть ли не опускаюсь на четвереньки, потому что очень боюсь сорваться в бездну под нами. Справа, слева и сверху, насколько хватает зрения увидеть, простираются сотни и тысячи труб, толстых и тонких. Но никто по ним, кроме нас, не ходит. В некоторых местах из щелей металлических листов, сорванных заклепок и изломов вырывается пар, с других свисают лохматые веревки. — И что ты собираешься теперь делать? Я поднимаю взгляд. Облачившись в деловой костюм, Изможденный Бледный Герцог вместо Томаса с отвращением оглядывается на меня. Ну, я собираюсь идти за ним. — …всевышний, тебе всегда требуется конкретика? Что ты будешь делать всю жизнь в тюрьме? А мы сейчас не в тюрьме? — Нет, разве ты не видишь? Ох, черт. Мы действительно не в тюрьме, и не на трубах. Я и Берлинский Дэвид сидим на кровати его невзрачного чердака в окружении недописанных абстрактных картин. Выглядываю в косое окно — города не видно, сплошной туман. Жаль, я уже собирался спуститься и свалить отсюда. Рем хотел в Берлин. У противоположной стены стоит зеркало. В нем должен отражаться я, но я вижу кого-то другого, кого-то с обугленным, поеденным червями лицом. Трогаю свое — все на месте. — Так какие планы? Сидеть тихо и не выебываться. — Звучит превосходно для остатка твоих жалких дней! — он улыбается и потом предлагает кофе. Я не отказываюсь. — Может, тебе даже удастся подать апелляцию. Какая несправедливость, все-таки! — Вполне справедливость, — холодно усмехается Герцог в углу рядом с мольбертом. — Сгинь отсюда! — Дэвид машет на него руками, и тот недовольно растворяется в воздухе. — Прости, мы иногда не очень-то вежливы. Ничего, это я уже понял. Но какого черта вы все забыли в моей голове? Все это время это были вы?! — Такова плата, мальчик, — отпив кофе из простой кружки, он пожимает плечами. — Ты же не думал, что столь долгое употребление ничем тебе не обернется? Думал. Но вам же не обернулось. — Если ты про настоящего Дэвида, то он мешал не так страшно. Хотя ему и кокаин долбанул нормальным сдвигом. То есть вы — не настоящий Дэвид? — Конечно нет, — резко смеется он, будто я смолотил глупость. — Мы то, что ты хочешь видеть. Воплощение твоих мечт. Или ты решил, что тебя действительно посадили в одну камеру с настоящим Дэвидом Боуи? Мне стыдно. У меня горят щеки, я хочу спрятаться за волосами, которые мне сбрили. Украли. Значит, моя мечта — встретиться с Дэвидом Боуи? Как глупо. — Ну, нет, — он откидывается на кровать и задумчиво глядит на сизое небо через окно в крыше. — Твоя мечта — найти себе ответственного взрослого, который будет помогать решать все твои проблемы. Смешно, что этот образ сложился с образом твоего кумира. Да, наверное. А где мы, все-таки? И где мой кофе? — Мы там, куда решило спрятаться твое подсознание. Не нравится? Можем сменить декорации. Воплотившийся на миг Томас Ньютон щелкает пальцами, и я с Дэвидом оказываемся на пустой сцене нью-йоркского театра. — Ох, бедняжка, — Страшный Монстр в белом гриме и причудливом сверкающем наряде приобнимает меня за плечо и ведет мимо застывшего в одной позе полуголого Дэвида, подобному «Идеальному Человеку» Леонардо Да-Винчи. — Тебе не жаль его? В деревянном ящике посреди сцены, скрюченный и со странным выражением лица сидит не Человек-Слон, как можно было бы подумать, а Я. Сириус, абсолютно голый, смотрит на меня сквозь слезы. Он подобен мне, как отражение в зеркале: жалкий, ничтожный и просящий внимания. — Любви, — подсказывает Страшный Монстр. Какое ужасное слово. Кость в горле, яд в крови. Оно убивает меня. — Всех убивает. — Это мой дом, — булькает Сириус в ящике. Нет, это не твой дом. Я бросаюсь к нему, хватаю за руку, и он болезненно кривится. Серо-зеленоватая кожа, истыканная точками уколов, черные вены, впалые скулы и глазницы. Редкие волосы, через которые видно белизну черепа, торчащие кости. Эй, вылезай оттуда! Мы что-нибудь придумаем! — Он не слышит тебя, — хихикает Герцог где-то далеко, но его безумие эхом распространяется по всей громаде амфитеатра. — Зачем ты разговариваешь с бестелесной проекцией? Лучше бы с собой поговорил. — Заткнись! — шикает на него Зигги. — Не мешайся! С грохотом пистолетного выстрела оба исчезают из зрительского зала. — К сожалению, поздно что-то делать, — Монстр мягко кладет руку мне на плечо, и мне она кажется настолько тяжелой, что мы должны провалиться под сцену. И как теперь быть? — Почему ты спрашиваешь у меня? Ну, у тебя же получилось выбраться. — Не у меня. У настоящего Дэвида, и то не очень... А я — это ты. Вот черт. Но, может, у меня есть идеи, о которых «Я» пока не догадывался? — Не знаю, если ты не догадывался — то и мы не догадывались. — Он недолго молчит. — Мы и так тебе вечно помогали. На самом деле вокруг тебя разбросаны ответы на любые вопросы, просто нужно уметь их отыскивать. Покопавшись рукой в невидимом портале, он извлекает оттуда совсем юного Мод-Дэвида с гитарой в руках: — Спроси его. — Я не буду с ним разговаривать! — пищит, морщится Мод. — Почему? Что он тебе сделал? — Он запер меня в своем уродском теле! А я всего лишь хотел нормально повеселиться! — Он тоже ушел из дома, — учительским тоном объясняет мне Монстр. — Бестолочь. Мод вырывается и недовольно смотрит на него снизу вверх — все-таки тот передвигался на небольших ходулях. — На себя посмотри! Они начинают ругаться, но речь их неразборчива, ничего не разобрать. Больше походит на перезвон колокольчиков разных тональностей, нежели на спор. От них устает даже Замерший Дэвид: зажав уши, раздражённым топотом он убегает за кулисы. Я смотрю на Сириуса в ящике, который, как маленький ребенок, заходится в сдавленных рыданиях. Если Дэвиды разных возрастов не могут договориться между собой, чего они хотят от меня? — О, дорогуша, — шепчет на ухо Сумасшедший Парень с росчерком молнии на лице. — Ничего они от тебя не хотят. Это ты вечно чего-то хочешь. Подумай, чего именно? Он нежно целует меня в ухо и встает грациозно, как распускающийся бутон лилии. — Все это в твоей голове. Это — твои конфликты, а не наши. То, что ругаются твои отдельные галлюцинации не делает процесс менее… твоим собственным? Слишком сложно. — Извини. Люблю сложные формулировки. — Может, пойдем уже? — Да, пойдемте. — Эй, ты! Вставай! И куда мы пойдем? А как же я? Смотрю на ящик. Сердце сжимается. Но раз уж это галлюцинация… — Надо спросить мистера Ньютона, — Сумасшедший Парень воодушевленно переминается с ноги на ногу подобно фламинго. — Может, он покажет нам что-нибудь интересное? Например? — О-о-о-о, — протягивают Дэвиды. — Он много чего может показать. Софиты угасают, и на нас спускается непроглядная тьма. Когда рассеивается, я нахожу себя в гримерке, где перед зеркалом бесится Белый Герцог, явно меня не замечающий. Он чертыхается и угрожает своему же отражению. Кажется, он под чем-то. — Что ты здесь забыл? — спрашивает вкрадчивый голос позади. Я резко разворачиваюсь. Дэвид образца 1975-ого, изнеможденнее Герцога, тощий, как Сириус в ящике, безумно смотрит прямо мне в душу, если таковая вообще при мне еще есть. Как я вообще здесь оказался? Мне же должны были показать что-то интересное! — Идиоты, — устало хмыкает он. — Молока? Живот скручивает от одного упоминания. В его руках поднос с двумя стаканами, наполненными белой жидкостью с пенкой. — Ага, сразу с перцем, спасибо, — откликается Герцог, до сих пор сражающийся с зеркалом. БАБАХ! 1975-й проходит сквозь меня, как привидение, и мое тело ошарашивает таким могильным холодом, что я едва не падаю в обморок. Отложив поднос, со сладким вздохом Дэвид подплетается к Герцогу и протягивает один из стаканов. На брудершафт они выпивают их залпом, а потом страстно целуются, орошая ключицы молочными каплями. — Не на что здесь смотреть, — снова пугают меня. Это Джек-Хэллоуин. Он, веселый и жизнерадостный, хватает меня под локоть и спешно выводит из гримерки. Распахивается дверь — обратно на трубы. — Немного ошиблись с расстоянием, экскьюз-моа! Он идет слишком быстро и шатается еще больше моего. Красная гитара на ремешке мешает мне за него держаться. Я часто оскальзываюсь, и каждый раз сердце в пятки уходит. — Да не ссыкуй ты! — лающе хохочет он. — В падениях нет ничего страшного! Гляди! Расставив руки, он рушится вниз, как пловец с вышки. Нет слов. Что теперь? Я же не знаю, куда идти (хотя труба-то и не дает особого выбора дороги). Кто-то решает проблему, толкнув меня в спину. Я падаю следом. — Видишь! — орет Джек сквозь свист ветра. — Ничего ведь плохого! Я беспрерывно кричу от сводящего мышцы страха. Бездна не кончается: мы летим мимо труб, летим и летим, и нет впереди никакого конца. В какой-то момент наша скорость замедляется: двумя одуванчиковыми семянками я и он приземляемся на такой же, как и далекие (стены?) серый холодный пол, ничем не отличающийся от окружающего пространства. Хорошо хоть, Хэллоуин знал, что падение безопасно. — Я не знал, — удивленно вскидывает брови он. Тут я замечаю неподалеку распластавшееся, разбитого Дэвида-Lodger в луже крови. Господи. — Ну, пока. Улыбнувшись как маньяк — или влюбленный —, Джек легко взрывается радужным конфетти, и я снова остаюсь один. Совсем никого. Ни одного образа. Сплошная темная серость и трубы наверху. Тишина такая оглушительная, что я слышу стук своего сердца, сжимания желудка и шум крови. Даже моргание. Поежившись, решаю идти, куда идется — разницы все равно никакой нет. Задираю голову вверх: до ближайшей трубы ярдов сто, если не больше. Что мне делать? Где мистер Ньютон, и Страшный Монстр, и Зигги, и… да даже… Впереди показывается контрастная темная точка. Со всех ног несусь к ней в надежде, что это что-то хорошее. Отчасти, так и есть. В ближайшем рассмотрении точкой оказывается неподвижная статуя Рема с раскрытым учебником высшей математики в одной руке. Другая рука засунута в джинсы. — И почему, спрашивается, — ехидно начинает возмущенный бесплотный голос. — Это разрешено, а такие, как мы, Сириус, — нет?! Я бешено озираюсь, но никого рядом не вижу. — Мы тут, — Дэвид с замком на животе, приветственно мне машет. — Он совсем не обращает на меня внимания, — канючит Дэвид с пришитыми к груди человеческими кистями. Наверное, потому что ты ненастоящий. — Еще как настоящий! — обижается тот. Он елозит по Рему со всех сторон, щупая и щипая, трясь пахом и что-то похабно кудахча. — Что же ты стоишь? Мне хочется ему врезать. Это мой Рем! — Так отгони меня! — его смех до ужаса похож на смех Беллатрисы. — Давай, ударь меня посильнее! Будь мужчиной! В нем столько похоти и желания. На этой неблагодатной почве у меня возникает непреодолимое желание наброситься на него и выцарапать нахуй эти мерзкие голубые глаза. Я замахиваюсь и впечатываю кулак в бледную v-образную челюсть. Дэвид с замкóм издает удивленный возглас, прикрывая рот, а мой враг покрывается трещинками, как фарфоровая кукла. — О, нет, — грустно говорит он, надувая губы и трогая себя за трещины. — Мир осыпается. Эй, я правильно сказал, Дейви? Он вопросительно оглядывается на приятеля. Тот отмахивается: — Я не помню сценарий. Но это секрет, никому ни слова! Он игриво мне подмигивает и прижимает к губам указательный палец. Спустя секунду оба они рассыпаются в фарфоровый прах, и только гигантская замочная скважина с двумя кистями продолжают висеть в воздухе. Рем стоит, не шевелясь, но я слышу его сердцебиение. А еще он моргает. Черт, как его разбудить? — Бесполезно. Он здесь просто для красоты. Ста-ту-я. Ну, надо же нам что-то обсудить, нет? Действительно. Давайте обсудим Рема. Как не перемыть кости мастурбирующему на математику бойфренду с Дэвидом Боуи в платье семидесятого года? — А ты смешной, — без тени улыбки говорит он. Общее освещение меркнет, как перед представлением, и в Рема ударяет яркий белый луч, хотя я не наблюдаю никаких источников света. Ненавязчиво в вышине заигрывают саксофон и гармоника, аккомпанируемые электрогитарой. Ладно, хватит мне удивляться. Здесь любая хуйня возможна. — И то верно, — хмыкает под нос Дэвид. — Ну, что скажешь? Он неопределенно обводит Рема рукой. А что говорить-то? — Ты его хотя бы любишь? Не знаю. Можно ли назвать отношения между нами любовью? — Ты у меня спрашиваешь? — он тяжело вздыхает. — Они правы. С тобой всегда так сложно. Ты хоть раз признавался кому-нибудь в любви? Эм… Я не помню. Правда. Все это всегда казалось неважным. — И я не помню, — кивает Дэвид. Интересно, что думает обо всем Рем? Верит ли он в мою невиновность? Значили ли эти годы для него хоть что-нибудь, или я, как всегда, принимал все слишком близко к сердцу? Мне предлагают двигаться дальше. Мифическая лампа гаснет, но тут же включается в другом месте: ярдах в двадцати от нас на свету трепещут красочные радужные бабочки, и за ними весьма сосредоточенно гоняется серьезный Барти. Звуки гитар стихают, но вступает сбивчивое пианино. — Мне он нравился больше всех, — заявляет сменивший прошлого Дэвида Сумасшедший Парень. — Такой интересный парнишка, всегда себе на уме… Эй! Не приближайся слишком близко! Мы останавливаемся невдалеке, укрытые тенью. Да. Пока Барти не сожрало природное безумие, он был очень милым. — Безумие — это ужасно. Соболезную. Я тоже соболезную тебе. — Пока рано. Бартины представления о любви еще ужаснее, чем мои. Не знаю, как обстояли дела у него дома — хреново, если вспомнить мистера Крауча-старшего, но Кромвели просто... — Ненавижу педофилов, — признается Сумасшедший. А кто-то любит? — Очевидно, нет. Так, как тебе инсталляция мистера Ньютона? Пришлось изрядно тебя поотвлекать, пока он все не подготовил. Спасибо. Наталкивает на размышления. Барти неугомонно ловит бабочек, хлопая ладонями и ломая им крылья. Вертится волчком, сдувает с глаз челку. Он такой живой, потому что у нас один делирий на двоих? Поэтому нам нельзя здесь встречаться? — Нет, поверь, — кисло улыбается Сумасшедший. — Будь это так, ты бы сдох… Барти, должно быть, сейчас в своих воздушных замках среди фиалок и единорогов. Мы не подходим, потому что бабочки улетят и сюжет испортится. Свет гаснет, и красивые бабочки превращаются в крылатых тараканов. Черным роем они набрасываются на Барти, и тот истошно вопит, пока они не обгладывают его до гулкого стука падающих костей. Я отчаянно хотел ему помочь, но невидимые путы крепко сдерживали меня на месте. Дыхание перехватывает. Во мгле другой Дэвид за руку ведет меня куда-то дальше; остановившись, я ощупываю пространство перед собой и натыкаюсь на стекло. Витрина, окно? — Палата, — представляет Дэвид в синем трико, украшенном красно-желтыми языками пламени. В большом бетонном кубе с торчащим каркасом нет дверей, но есть большое панорамное окно с одной стороны, через которое видна стандартная больничная палата на двух человек. В медленно сменившейся музыке я узнаю «Time» — Дэвид напевает проигрыш под нос. — Нет людей счастливее, чем настоящие дураки, не так ли? В палате лежат Фрэнк и Элис. Кровати стоят достаточно близко, чтобы они могли держаться за руки. Сердце покалывает от этого зрелища, от их пустых глаз. С трудом верится, что причина их горя — Барти Крауч, только что ловивший бабочек. И моя родственница. Я хочу уйти. — Ну, нам больше нечего тебе показать, так что... А как же Лили и Джеймс? А Питер? — Мы не показываем мертвых, — сужает глаза Дэвид. Почему? Я хочу обсудить предательство Питера. Это важно для меня, даже важнее, чем Элис. Почему он так со мной поступил? — Наверное, он думал, ты тоже умрешь, — Дэвид отстраненно копошится с телефоном, провод которого милями тянется вдаль. — Тебе ведь не нравилось жить. Подарок ко дню рождения, ура! Красная трубка зажата между ухом и плечом. Длинный палец отсчитывает цифры на кружке, губы продолжают напевать проигрыш раз за разом. — Алло? Ньютон? Мальчишка хочет видеть Питера Петтигрю. Да, да, я сказал ему. Ты вообще слышишь меня? Окей. Он нервно бросает трубку, словно та была большим пауком, и поворачивается ко мне. — Ждем. Спустя целый час томительного ожидания в молчании на горизонте показывается пятно. За все это время Фрэнк и Элис даже не пошевелились. Спустя еще минут десять пятно становится различимым до 1975-ого, толкающего одноколесную железную тележку. Мне уже это не нравится. — А я предупреждал, — зло цокает языком Дэвид. Когда тележка подкатывает к нам, в нос ударяет трупный запах разложения, пропитывающий меня целиком. Заглядываю: доверху наполнена кровавой кашей с осколками костей, в центре плавают два виноватых водянистых глаза. Я блюю прямо туда, на них. Дэвида, кажется, ничего не смущает. Он пластмассово улыбается нам троим, как ходячая кукла, манекен. — Не бойся, он невменяемый, — Дэвид в трико успокаивающе хлопает меня по спине. — Мы поручаем ему самую грязную работу, ему на все плевать. — Ложь. — Да-да. Скажи спасибо, что мы вытащили тебя из твоего дома, ты бы сдох там в своих кокаиновых горных хребтах. Ах, сервант… 1975-й сплевывает на Питера. — Насмотрелся? Можно увозить? Я быстро киваю, зажимая нос. Во рту вкус кислятины. Тогда Дэвид убирается обратно в необозримую даль. Ужасно. Регулуса они тоже по частям бы привезли? Нет, я же здесь! — мило пищит в ухе мышь. Блять, я и забыл, что у меня мышь в ухе. Проверяю кисть — точно, сбежала. Охренеть, это правда Регулус?! Дэвид рубит мой восторг на корню: — Нет, это всего лишь мышь. Не бери в голову… ой, ха-ха-ха! Значит, если это не Регулус, а простая мышь… — Нарисованная. Даже если так… Это не может быть опасно? Мышь в голове. — Не опаснее твоих загонов. В целом, это они и есть. Но мышь… Мышь начинает скрестись по внутренней стороне черепа, доставляя дискомфорт. — Можно поменять на льва, не принципиально. НЕТ! Не надо, пожалуйста. Никаких львов. — А львят? Львят тоже не надо. Черт. Экспонаты закончились? — Да. Мы же не всесильны, устраивать музейную выставку за десять минут. Проводить тебя? Скоро время чая. Не откажусь от кружечки. — Ну, тогда полетели, — он подходит ко мне. — Все заждались — больше пяти лет прошло, если ты понимаешь, о чем я. Как Питер Пен, он берет меня за руку и взмывает вверх, в свежесть. Внизу было очень затхло и сперто, наверное, даже накурено. Легкие заново раскрываются, вбирая кислород в свои пузырьки. Мы снова летим между труб. Сбитая, неритмичная, фальшивая музыка остается вместе с кошмарной выставкой позади. Сталь бликует, подсвечивая ржавчину: по путям передвигаются разнообразные неопознаваемые существа, рожденные моим воображением. Полет так скор, что подсыхают белки глаз, а потоки воздуха раздувают не только тюремную робу, но и ноздри, веки, щеки. — Закрой глаза. Делаю, как велено. Удары ветра исчезают, окружение наполняется тихим гомоном: кто-то переговаривается, звенят чашки и ложки. Сильно пахнет кофе. Очень сильно. Открываю глаза — трубы огибают этот участок, освобождая пространство для подвешенного в воздухе стола с неисчисляемым количеством стульев. Все, кроме двух, заняты. — О, вы вернулись, — Дэвид в голубом костюме, оттопырив мизинец, прихлебывает кофе из малюсенькой чашечки, оставляя на краю след розовой помады. — Рад встрече, рад встрече! Майор Том вскакивает со стула, ближнего к главе стола, и опрокидывает его. Мы пожимаем руки, в потом он крепко меня обнимает, предлагая присесть. Неуверенно отодвигаю свободный стул в середине и сажусь на краешек — справа от меня с неприятным хрустом грызет пауков Зигги, а слева с идеально выпрямленной спиной сидит Герцог. На его плоской мраморной тарелке горка белого порошка, в непропорционально большом хрустальном бокале — что-то белое. С неудовольствием он косится на меня и отворачивается, продолжая пусто смотреть в пространство, не притрагиваясь ни к тому, ни к этому. На столе ни намека на еду. Только беспорядочно расставленные чашки дымящегося кофе, вазочки с живыми пауками и запечатанная фольга известного содержимого. — Чай без чая, — кашляет хихиканьем кто-то далеко справа. Я сглатываю и осторожно подбираю щербатую чашку двумя ладонями. И только тогда замечаю напротив себя незваную гостью. — Привет, милый, — Беллатриса неистово мне улыбается, прожигая черными глазами. Кривой палец наматывает спутанную кудрю. Вначале я испытываю страх от возникновения столь чужеродного объекта в моих, казалось бы, безопасных бреднях, но ярость затмевает его. Взяв горячую кружку за ручку, я исступленно выплескиваю огненный кофе прямо в ее наглую рожу. Черная жидкость ударяется о невидимый барьер и, как в глупом мультике, стекает на стол. Беллатриса строит обиженную мину, выпячивая нижнюю губу; постепенно ее лицо белеет, и на нем проступает черный клоунский узор. Еще немного, и она полностью преображается в другого человека. — Ну ты чего, — шутливо пихает меня Зигги. — Это же Дэвид, наш мим! Не узнал? Мим дурашливо машет мне рукой в перчатке, ничего не говоря. Я извиняюсь. Не хочется его обижать. — Только пауков перевел, — сетует Зигги, указывая на корчащихся в кофейном кипятке тварей. — Между прочим, мне пришлось попотеть, чтобы их достать. — Хватит заливать, — фыркает кто-то с его стороны. — Все знают, что это земные, а не марсианские. — А вот и нет! Очередной спор. Кажется, там сидит Берлинский Дэвид. Странно, он казался мне приятным парнем. Хотя тут все вечно между собой срутся. — Хватит думать! — перебивает меня один из Дэвидов. — Ты мешаешь нам разговаривать! В ухе шуршит мышь. Я смотрю на умирающих пауков и гущу остатков кофе на дне своей чашки. Самое странное чаепитие в моей жизни. Герцог долго потягивает белую жижу в драматическом одиночестве, перемешивая это дело с таким же белым порошком. Расправившись с тарелкой, он разворачивает еще один конвертик и сбрасывает пустую фольгу вниз. Словно медуза, лист планирует ниже и ниже в зеленоватую мглу труб. Герцог откровенно скучает. 1975-й сидит в другом конце стола, а Зигги не обращает на него внимания, поэтому некуда выливать свою желчь. Он с превеликим отвращением поворачивается ко мне, как к низменной твари, хуже земных пауков. — Зачем ты ходил на эту идиотскую «терапию»? Если бы мне не затыкали рот, я бы сам отговорил тебя. Полная бредятина. — Нет, не слушай его! — хлопает по столу кто-то из Дэвидов напротив. — Ты все правильно делал! — Ага, а нам пришлось сидеть в той убогой лачуге всей толпой, слова не выдавая. Целый год. Извините. — Не извиняйся, — обрывает меня тот Дэвид. — Твои извинения уже в печенках, — добавляет Герцог. — Никому они не нужны. Механически он встает, вскидывает руку в фашистском жесте и уходит. Настроение за столом заметно портится. Мим тоже неуклюже поднимается, под обтягивающими белыми лосинами выпирает лежащий набок член. Один за другим, Дэвиды прихватывают кружки и покидают собрание. Неужели это я все испортил? Мой вопрос игнорируется. Когда исчезает половина присутствующих, из-под стола выползает жуткая человеко-собака и занимает чье-то место. — Позови Лу, — просит Дэвид-продюссер с длинными волосами, сидящий рядом с Последним из Дэвидов во главе стола. С ними я еще не разговаривал. — Ты уверен? — лязгает пес. Тот мудро кивает, но еще один Дэвид выражает прямое несогласие. Он сидит рядом с Берлинским и невероятно на него похож, но в его чертах читается некое самодовольство и напыщенность. Так или иначе, собака спускается под стол и возвращается с пьяным в стельку Лу Ридом. Обведя всех мутным взглядом, тот задерживается на Дэвиде-продюссере, вяло ему кивнув, и стопорится на нем. Безмятежность сменяется резким, ожесточенным негативом. Глаза наливаются кровью, и Рид бросается на Дэвида через стол. Из разбитых чашек разбегаются пауки, кофе заливает белую скатерть. Падают свечи, и коричневые переливающиеся пятна загораются, хотя огонь не распространяется далеко. Лу методично набивает морду Дэвиду, они сваливаются под стол и с криками ухают вниз. Мистер Ньютон подкатывает глаза и, отпустив едкий комментарий, удаляется восвояси. За ним следуют все остальные, за столом остаемся только я и Последний из Дэвидов. — Вот что бывает, когда, ища замену ушедшим, выбираешь не тех. Если он про Барти… — Нет, не про Барти. И не про Рема — до или после. Я просто говорю, что думаю. Ну, постановка всяко была показательной. Правильное окружение и все такое. Мне следовало тщательнее выбирать друзей. Придет ли меня навестить хоть кто-нибудь? Когда-нибудь? — Кто? — искренне недоумевает Дэвид. Действительно. У меня ведь остался только Ремус. — Прости, но я очень сомневаюсь на его счет. Хах, закрасит нашу татуировку? Дэвид не отвечает. Мы долго молчим, любуясь горящей скатертью. — Тебе понравилась последняя песня? О, да. Олицетворение пиздеца. — Как ограниченно. Вечно все сводишь к себе самому, будто ты — центр Вселенной. Никогда не думаешь о глобальных вещах. Туше. Я беру последнюю чашку остывшего кофе, крепкого и горького. На его поверхности плавает маслянистый слой, переливающийся, словно бензин. Среди всего творящегося сюрреализма это меньшее, что может беспокоить, поэтому я быстро осушаю кружку и начинаю задумчиво ее вертеть. Осадок размылся по стенкам в причудливые изображения. По ним ведь гадают, верно? — Ну, можешь попробовать. Ни на что не похоже, как ни крути. Померкший Дэвид незаинтересованно откидывается на спинку стула, глядит куда-то вверх. Стараясь не отвлекаться на него, я упорно, до боли в глазах вглядываюсь в гущу, но все равно ничего не вижу. Глупость какая-то. — Ну, думаю, нам тоже пора. Дэвид встает, и я тоже. Сначала мне кажется, что меня опять поведут куда-то без моего ведома, но в этот раз Дэвид спрашивает, куда я хочу пойти. Будто я, черт возьми, знаю, куда отсюда можно деться. — Если хочешь, мы можем вернуться в камеру. Нет, только не туда. Боюсь, мне предъявят за обвалившийся потолок. Ньютон, чтоб его. Мы идем по бесконечно длинной красно-синей молнии. Честно говоря, я подустал от обилия Дэвидов и их символики, от этой неразберихи. Когда мечтал встретить его, я не это имел ввиду. Молния совершенно безлюдна, но по трубам наверху иногда проходятся безликие люди. Бывает, даже узнаваемые, например, скелетоподобный Вуд или девочка-подросток, в которой я тоже кого-то вижу, но не могу вспомнить. Девушки, с которыми я встречался, знакомые знакомых и так далее. Я так устал. Когда молния кончается, мы спрыгиваем на следующую, одна за другой. Если крепко зажмуриться, видны очертания камеры, целой и невредимой. Похоже, это будет долгий поход длиной во всю жизнь, но я сам выбрал застрять в прошлом. — Оу, постой — Дэвид останавливается, выбрасывая руку перпендикулярно моему движению. — Как я мог забыть? Я не успеваю задаться вопросом, что именно, как пространство вокруг нас начинает волноваться и бликовать. Молния под ногами ходит ходуном, и в страхе я закрываю лицо руками, нерешительно раздвигая пальцы только тогда, когда мир перестает трястись. Снова гримерка, но другая. Темная, заполненная душным красноватым светом, и только у квадратного зеркала на столике желтоватая подсветка. Тесная, загроможденная разной сценической всячиной и безликими людьми-помощниками — сколько ни вглядывайся, не запомнишь лица. Сходу становится понятно, что они не больше, чем картонки, а их деятельность — бессмысленное перекладывание вещей. — Ах, не смотри! — взвизгивает пойманный врасплох Зигги, прикрываясь полосатой тряпицей. — Я же совсем голый! Я отворачиваюсь. Ну вот, опять закинули куда-то без моего ведома. Хотя здесь лучше, чем на бесконечных зигзагах, хоть и неимоверно задымлено. Один из безликих налетает на меня, впечатываясь мягкой грудью, и похлопывает по руке, как бы прося отойти. Бочком сдвигаюсь ближе к Зигги, единственному моему знакомому в этом проклятом месте. Он как раз заканчивает переодеваться: на нем костюм, которого я ни разу не видел. Фактурное полосатое нечто, переливающееся, как перламутр, почти ничего не скрывающее. Ткань целиком обтягивает руки и струится вдоль бледно-зеленого (в дурацком освещении) тела. На ногах высокие латексные сапоги такого же цвета, на платформах больше, чем мой член. Кромка этой причудливой обуви немного сжимает верх бедер, выше которых — ужасно пошлые, вызывающие трусы, сквозь которые явно что-то проступает. — Ну как? — Зигги прокручивается вокруг своей оси. — Мне идет? Поскользнувшись, он хватается за стол и еле удерживается на ногах. Создатель этих сапог — дьявол, точно. Но выглядит неплохо. — Спасибо, — он тепло улыбается. Сегодня круг на его лбу серебряного цвета. — От тебя меньшего и не ожидалось. От меня? — Ну да, это же ты сшил, — как Белоснежка, он наклоняется ко мне и смачно чмокает в щеку, оставляя жирный след. — Каблук не очень удобен, но в остальном — просто восхитительно. Выпадаю в осадок. Я? Это я сделал? Правда, что ли? Севший на стул Зигги томно подкатывает глаза, посмеиваясь: — Глупыш, здесь исполняются почти все твои мечты — ты до сих пор не понял? Это — твой мир! Он поправляет прическу и стирает пальцем вышедшую за контур помаду. Меня хватают сразу несколько пар рук и отволакивают к шкафам. Эй, что происходит? — Ну, ты же не собираешься выступать в тюремном тряпье? О, святой Господь, конечно нет! Меня раздевают, потом наряжают во что-то жмущее и тянущее, но такое же сверкающее. Каблуки и правда неудобные, но невидимые крылья за спиной не дают мне упасть. Безликие марафетят мне лицо, и от рассыпчатой пудры я захожусь в чихании; больно подводят глаза, укладывают кудрявые волосы. Закончив, срывают с крутящегося стула, отправляя в полет — прямо в объятия Зигги. — Вперед, — с ликованием провозглашает он. — Нас уже ждут! Толпа безликих ревет в гигантском зале без потолка, волнами налетая друг на друга. Глаза слепят разноцветные софиты, и из-за этого непонятно, где кончается сцена. Как бы не свалиться в их жаждущие лапы. — Привет, Лондон! Зрители взрываются в криках и свисте. С потолка сыплются блестки и мохнатые черные перья, из колонок гремит живая музыка, но игроков не видно. От барабанов у меня выскакивает из ребер сердце, а мелодичным клавишам подпискивает в ухе мышь. — Проталкиваясь через рыночную площадь… Я помню все слова, помню каждую ноту и паузу. Я подхватываю песню, и мы отдаемся музыке, надрываясь в один микрофон, лицом к лицу. — ШЕСТЬ ЛЕТ! — чуть ли не плача, кричит Зигги в конце. Зрители бушуют. Я аллигатор. Я мама и папа, которые придут за тобой. Зигги хватает меня за руку и тянет к краю сцены. Кренясь на каблуках, я зависаю над пропастью, и люди тянутся ко мне, трогая одежду и кожу. В их глазах безумие. Есть ли у них вообще глаза, или тела просто сотканы из безумия? — Сойдем с ума в грезах эпохи луны, о да! Он спасает меня, утягивая обратно. Кто-то громко и протестующе воет. Пытаясь отдышаться от неожиданного перелета, я пропускаю половину куплета, но Зигги поет за нас двоих: — Заставь меня прыгнуть в никуда! Ох, мне бы этого не хотелось. Не отпуская моей руки, он кружится по сцене в неземном танце, а я изо всех сил стараюсь не оплошать. Крылья поддерживают меня и дарят невероятное блаженство. — Склони свое космическое лицо ближе к моему, моя любовь, — подхватив и прогнув меня в пояснице, он опасно близко наклоняется к лицу. Голоса продолжают петь, но не мы их источник. Под громовые аплодисменты я и Зигги сливаемся в космическом поцелуе, пускающем электрические разряды, и не разъединяемся до вступительных аккордов «Starman»-а. Мы отыгрываем весь альбом, одну песню за другой. Зигги беснуется, постоянно напрыгивает на меня в двусмысленных позах и совершает крайне порнографические телодвижения. Несколько раз мы падаем, толкаясь друг в друга сквозь одежду, но снова поднимаемся, продолжая развлекать публику. Нас закидывают цветами и нижним бельем, но мы не чувствуем усталости. Даже наоборот, распаляемся и отжигаем на предпоследнем треке, как черти. — Суфражистка!!! — выкрикивает Зигги, и этот крик повторяющимся эхом уносится в безлунное ночное небо. Он хватает микрофонную стойку и отшвыривает ее прочь. Мгновенно стихают весь шум и суматоха. Мы перегибаемся пополам, смеясь и часто дыша, смотрим друг на друга. Голубые глаза с большим и маленьким зрачками. Последнюю песню я не могу петь. Никогда не мог. Каждый раз, когда я слышал, как ее поет , я плакал. Это слишком тяжело.

О нет, моя любовь! Ты не одинок! Ты копаешь в себе, но ты слишком пристрастен, у тебя в голове смешалось все!

Я не одинок. У меня всегда было, кому поплакаться. Даже здесь. Просто я слишком ненавидел себя, чтобы позволить это признать.

Но если только я смог бы сделать тебя не равнодушным к самому себе! О нет, моя любовь! Ты не одинок!

Жаль, что пришлось так долго ждать, чтобы стать человеком. Жаль, что пришлось заплатить за это такую большую цену. Но лучше поздно, чем никогда, да?

Не имеет значения, что ты делал и кем ты был, Не имеет значения, где, когда и что ты видел, — Ножи, кажется, искромсали твой мозг. Со мной такое было, я помогу тебе справиться с болью, — Ты не одинок!

Зигги срывает голос, чтобы донести это. Мои крылья оживают и расправляются — легкий толчок руки Дэвида, и я стремглав бегу к краю сцены, на радость океану безликих людей.

...Всего лишь зажги со мной, и ты не будешь одинок! Давай зажжем вместе, и ты не будешь один!

Обернувшись, я в последний раз посылаю Зигги воздушный поцелуй и падаю спиной назад. Барабанные перепонки сотрясают умирающие крики. В тело впиваются сотни ногтей, меня вместе с костюмом костюм раздирают на кусочки и разносят по всем уголкам делирия.

Зажги все, зажги себя и не будь один! Дай мне свои руки — ведь ты замечательный!

Я развоплощаюсь, и только сознание мое остается на Земле, объединяя всех присутствующих в фантасмагории. Сириуса Блэка больше не существует. Бродяги больше нет. Я — толпа. Я — безликий наркоман. Я — один из вас.

Дай мне свои руки — ведь ты так прекрасен! О, дай мне свои руки...

Я — всё.

К звездам уносятся финальный плач скрипок и свет медленно угасает. Но есть свет, что не гаснет никогда: он — в наших душах.

В реальности

Ремус Люпин пребывал в тотальном беспросветном ахуе. Суббота, какое простое с виду слово, означающее шестой день недели. Суббота. Если задуматься о нем слишком сильно, оно теряет свой смысл и кажется ужасно нелепым. Таким же нелепым, как и события, которые произошли в ту чертову субботу и полностью разрушили его и без того никчемную жизнь. Хит десятилетней давности был пророческим. Чертов Билли Джоел . Да все его песни — одна гребаная точка. Как-то так дурацки сложилось, что Ремус Люпин остался совсем один на этом свете. Даже звучит бредово: половина его друзей умерла. Как в плохом романе. Разве так бывает в жизни? Чтобы половина друзей… И мало, что половина его лучших друзей лежит в могилах, вторая половина была немногим лучше, чем мертва. Он сам был немногим лучше, чем жив. Одна его часть, вбитая чернилами глубоко под кожу, вообще сидела в тюрьме. Пожизненно. В его биографии насчитывалось немало дней, которые иные люди обозвали бы выдумкой, пафосной «историей», чтобы впечатлить компанию. Он и сам не во все свои истории верил — мало ли что могло ему присниться или привидеться под наркотой. Но от той субботы Ремус открещивался осознанно. Ему не хотелось, чтобы она была его частью. Ебаная суббота. Черт щелкнул пальцами, и все развалилось. Всё развалилось. Развалилось. Он остался на коленях посреди голого поля. Сверху, горсть за горстью, сыпалась земля. А он ведь даже ни в чем этом даже не участвовал. Они всё решили за него. Взяли и устроили массовое самоубийство. ОНИ ДАЖЕ НЕ СПРОСИЛИ не подумали он правда был пустым местом?для всех пустым звуком Он устал смеяться. Бессмыслица какая-то. Мне двадцать один Сколько времени прошло? Снег успел растаять, а он все думает о — Скоро пролежни появятся… Иди на работу, болван! Здесь пахло чем-то далеким. Детством. Сыростью, пылью, пивом «Хейнекен», статическим электричеством с экрана телевизора, трещинами стен, скрипом истертых деревянных половиц, липкой жарой, бумагой для косяков, дымом и окном. Только Сириусом не пахло. Чернила покалывали под кожей. Сириуса больше нет с ним. Никого с ним больше нет. Что бы мы ни думали, время не умеет останавливаться. Оно постоянно в движении, оно идет, оставляя позади секунды, мгновения, дни, недели и месяцы. Если ты на паузе, это не значит, что все вокруг тоже замерло. Лежа в спальном мешке в квартире своего отца, Ремус пришел к такому умозаключению. Все, случившееся с ним, осталось в воображаемом «сзади», оно уже случилось, с этим ничего нельзя поделать. Ты-то ведь продолжаешь двигаться во времени дальше. Незачем цепляться за то, что мешает этому. Так и умереть можно. Была ли у него мотивация не умирать после великого жизненного обнуления? Он мог бы побежать и запрыгнуть в последний уходящий вагон, ширнувшись гигантским дозняком и закончив это напольное корченье. Но, лежа на полу и сверля глазами потолок, за несколько месяцев он так же пришел к концепции, говорившей, что все случившееся дерьмо на них послали небесные силы (иначе это не объяснить), и раз он жив — значит так должно быть. Раз ему подкинули шанс начать заново, значит, нельзя от него отказываться. Значит, пора раскапывать свою могилу и выбираться на поверхность. Облепленный грязью, он вынырнул и судорожно задышал, ловля губами воздух. И он вышел на улицу, но снова провалился под землю. Столько времени прошло, а ничего будто не изменилось. Может, время все-таки застыло? Лондон, живое существо, был сплошной ловушкой, напоминающей о прошлой жизни. Каждый дом, каждый угол, каждое незнакомое лицо. И наркотики повсюду, несмотря на ужесточающийся контроль трафика. Топчущееся на месте гниение задушит каждого, кто решится на перемены. Проваливаться не хотелось. Ему надоело чувство грязи на коже. Чувство Лондона. Тогда он сделал то, что умел лучше всего и к чему всегда прибегал в отчаянных ситуациях: сбежал. Сжег лондонский мост между собой и паршивым городом. Паршивой страной. — Один билет до Западного Берлина, пожалуйста. Странное решение для намерившегося раз и навсегда завязать с наркотиками, но Ремус сквозь пальцы смотрел на западноберлинский титул «героиновой столицы Европы». Ему давно хотелось там побывать. А его отец все равно не тратил свою заначку. Как будто после смерти ему будет дело, как его похоронят. Изгой жил в тесной комнатушке безликого дома в районе Стены. Жилище больше напоминало кладовую, чем спальню: узкая кровать, застеленная видавшим виды одеялом, полка над ней, микроскопическая тумбочка и одноногая вешалка для одежды, куда он вешал куртку и рубашку. Ни денег. Ни людей. И выходить ему никуда не хотелось. Подумаешь, поменял один гроб на другой. Бессмыслица какая-то. На первый взгляд город казался другим, лучшей версией опостылевшего Лондона. Этот взгляд, однако, рассеялся по дороге от аэропорта до его нового дома, напоминающего перевернутую боком коробку из-под обуви. Стоял конец весны, время расцвета и радости, но все вокруг навевало сплошное уныние и скуку. Радость в глазах смотрящего, так говорил Джеймс. Игловых здесь и правда было очень много, он распознавал их за милю… Даже в соседней комнате кто-то кололся, он чувствовал это. Прижавшись лбом к стеклу окна своего чулана, Ремус вспоминал о прошлом, начиная с нападения незнакомца с ножом шестнадцать лет назад и заканчивая последним Хэллоуином. По правде, ему не верилось, что Сириус был виновен во всех навязанных ему грехах. Он ведь… Да никто в здравом уме не поверит, что это он все устроил. Сам, идиот, наверняка не знал, что с героином что-то не так. А с Хвостом вообще другая песня… Удостовериться в этом лично у него не было возможности, но он был уверен, что Сириус просто не мог являться тем, кем его выставили. Ему бы никогда не хватило на это смелости — на взрыв, которых он, между прочим, до усрачки боялся. Да и травить Поттеров, его лучших друзей, ему было незачем. Как и участвовать в сомнительной деятельности Питера Петтигрю, с которым они вообще почти не общались больше года. Но некому было встать на его сторону — его и его сбивчивой, панической оправдательной речи под надзором бестолкового адвоката, и Ремусу оставалось надеяться, что Сириуса выпустят досрочно, и за это время за пятнадцать лет они изменятся не настолько, чтобы разрушить дружбу. Спустя месяц, когда Ремус понял, что кроме локации в его жизни ничего не изменилось и никакой посильной работы ему здесь не светит, он пожалел, что не поехал в Данию или Австрию, и уже собирался покупать билеты во вторую, но этого так и не случилось. Грант Чепмен был британцем, как и Ремус переехавшим в ФРГ в поисках лучшей жизни, но за несколько лет так ничего не добившимся. Он жил в подвале и работал официантом на Рейченбергер-штрассе. У него не было родственников — вообще-то, у него вообще ничего не было, даже документов, которые он когда-то давно потерял. Может, поэтому ему нравилось собирать с помоек всякий хлам и помогать дуракам. Щепотка смысла в абсолютно бессмысленном существовании. В тот промозглый вечер Ремус, как он думал, в последний раз возвращается в свою квартиру перед перелетом куда-то, куда будет самый дешевый билет — его средства были на исходе. Какой-то паренек выглядывал из подвального откидного окошка, глядя, как розовеют облака над уходящим солнцем. — Прохлаждаешься? — В такую погоду именно, что да. — Я тоже. «Я тоже», два этих слова слишком часто всплывали в их будущих разговорах. Грант тоже не был местным. Грант тоже был неудачником. У Гранта тоже было трудное прошлое. Грант тоже имел разного рода наклонности. Они оба не любили рассказывать о себе, но, тем не менее, рассказывали. Они не занимались сексом, хотя могли. Подавленность Ремуса не давала думать ни о чем, кроме выживания на час вперед. Иногда они подолгу лежали в подвале Гранта, общаясь или же, наоборот, плодотворно молча. Грант был очень противоречивым человеком. С одной стороны, его присутствие в «чистостраничной» жизни Ремуса тяготило. Застрявшим в туфле осколком напоминало о Лондоне, о плохих временах (будто они когда-то кончались). Именно поэтому, с другой стороны, Грант помогал легче их прожить. Ремус считал их встречу чистой случайностью. Грант говорил, что каждое произошедшее с ними событие привело их к тому, что они сидят на набережной Ландверканаль и считают ворон. Время легального пребывания в стране заканчивалось. Предстоящее возвращение в Англию представлялось неприятным, но Ремус не мог оттягивать его другими поездками — у него закончились все деньги, а постоянную работу он так и не нашел. Волей-неволей пришлось смириться: может, получится переехать в Уэльс, подальше от лондонской суеты. — Мне только надо вернуть паспорт. Если хочешь, можем поехать вместе, — без серьезных намерений предложил Грант, пожевывая тлеющий фильтр. Они сидели на бетонной конструкции, мрачно любуясь Стеной. — Достала Германия. — Ну, поехали, — просто ответил Ремус. Грант не поехал. Восстанавливать документы — задача не из легких, особенно для иностранца с просроченным видом на жительство. Ремус тайно прождал его почти два месяца, упрекая себя в легкомысленности и доверчивости. Никаких вестей о том, как продвигаются дела в английском посольстве. Перед отлетом Ремус оставил Гранту телефонный номер квартиры Люпинов, но тот удосужился позвонить ему лишь за день до отправки: — Освобождай койку, скоро буду. Было бы что освобождать! Мистер Люпин, и без того еле терпевший сына-вора, встал бы яро против заселения непонятного хрена, если бы Ремус ему об этом рассказал. Поэтому Ремус не времени на сотрясание воздуха и исчез сразу после звонка, выдвинувшись на экстренные поиски другого жилья. За шесть лет он поднаторел в этом деле, как никто другой. Энтузиазм пер из всех Грантовых щелей. Как и Ремус в Западном Берлине, поначалу он будто видел между укладом двух городов коллосальную разницу, которой на практике не было. — Не могу поверить, что ты променял это, — Грант обвел свободной рукой залитую дождем серую улицу. — На вонючую Германию. — Если б у тебя все кореша тут померли, — хмуро одернул его Ремус. — Посмотрел бы я. — Я бы, наверное, вместе с ними и помер. Не отличаюсь везением. Новое дешевое жилище не отличалось богатством и Грант умел создавать вещи буквально из ничего. Помимо шкафа времен Георга IV, из мебели там были дряхлый раскладной диван и такое же кресло, в кухонной зоне ютилась грозящая испустить дух банда из поддержанных холодильника, духовки и торшера. Квадратный стол с низкой табуреткой, подтекающая раковина. В этот раз Ремус тоже не отличился везением — плиты недоставало, зато все остальное нажилось с удивительной быстротой. Квартиру заполнили горы безделушек, книг и видеокассет. Грант тащил любую плохо лежащую вещь, будь это голый манекен, встречающий их в прихожей и на которого они вешали верхнюю одежду, или выброшенные комнатные цветы. Заметив эту черту, Ремус подумал, что и его Грант «подобрал» таким же образом, хотя это было в корне неверным предположением. Они были скорее двумя столкнувшимися бродячими псами, решившими продолжать путь вместе. — У тебя серьезно нет нормального школьного аттестата? — сильно удивился Грант, уплетавший разогретый в печи бутерброд с сосиской. — Ну да, много у кого нет, — Ремус не придал значения его выпаду. — Но ты же такой умный — я думал, даже в колледже учился. Ремус отмахнулся. Будто ему не о чем больше беспокоиться, как дополнительных двух годах школы. — Это же… — Грант подбирал слова, на ходу мысли помахивая хлебной коркой. — Так же не пойдет. — Куда не пойдет? — саркастично спросил Ремус. Все же Грант настоял на своем. Скептически настроенный, Ремус с лёгкостью решил вступительный тест вечерней школы на высший балл, отчего его друг пришел в полный восторг. — Я же говорил, тебе это будет раз плюнуть! — Мне и без дополнительных нагрузок жилось неплохо, — Ремус изучал выданное расписание и прикидывал, как совместить его с основной работой кассиром и подработкой грузчиком. — Таким темпами на тебе останутся все домашние дела. — Как-нибудь справлюсь, — и Ремус в этом крайне сомневался. Грант не отличался чистоплотностью, и вся его уборка обычно заключалась в нетщательной помывке посуды и протирании стола. И готовил он паршиво. И когда Ремус стал привередлив в еде?.. В аттестате, выданном по окончании курсов, было только две «B» — по истории, которую Ремус не мог терпеть с реальной средней школы, и, чему он не обрадовался, по литературе. В этом не было ничего плохого — такой же гуманитарный предмет, как и история, тот еще орех для неприспособленного мозга Ремуса, если бы им не было с великим упоением прочитана сотня книг. — Тебе надо в колледж, с такими мозгами, — праздничным вечером Грант гладил недавно подобранного уличного кота с подбитой лапой. — Как еще пошутишь? — Ремус запихнул в рот горсть попкорна, не отрываясь от барахлящего телевизора. В честь такого события они взяли напрокат кассету с вышедшим год назад фильмом «Назад в будущее». — Будешь как профессор Браун. — Не хочу в прошлое. Все эти мутки со временем — полная ебанина, разве не видишь? Да и дене… — Стипендию выбьем, — Грант запустил в его голову попкорном, и тот застрял в отросших жестких волосах. — Гениям положены стипендии. — Так говоришь, будто это легче некуда. — Не попробуешь — не узнаешь. Потревоженный кот жалобно мяукнул и слез с колен Гранта, забиваясь под диванную подушку. — Вот, смотри до чего ты довел Стива, — назидательно прокудахтал Грант. Ему очень нравился Морриси, и альбомы его группы играли в квартире чаще других. — Тебе надо, ты и подавай, — строптиво закончил Ремус. И Грант подал за него документы.

Летучая мышь

Когда пустующую должность учителя природоведения средней школы занял никто иной, как Ремус Люпин, Северус Снейп был готов лично убить, похоже, слепого директора, а потом и самого Люпина. Жизнь у Северуса отнюдь не была сахаром. Все пошло под откос с момента поступления в колледж — Лили Эванс, его лучшая подруга и, как он мечтал, будущая жена, выбрала другое направление. Как и большинство вчерашних школьников, они пообещали друг другу не переставать общаться: да и кто решился бы рушить столь долгую и крепкую дружбу? Но ни время, ни личное развитие не стояли на месте: изолировавшись, как в примере из учебника биологии, они обросли разными чертами, мнениями и принципами. Северус и раньше был закоренелым приверженцем допотопных устоев, несмотря на проблемные отношения родителей. Скорее, те своим печальным примером только укрепили его рвение найти «настояющую любовь» и воплотить с ней образ традиционной семьи. Но Лили, бывшая когда-то лучшей кандидатурой, с каждой встречей сдавала свои позиции, пока не превратилась в полную противоположность идеализированному Северусом персонажу. Он невзлюбил всех новых «друзей» Лили, отнимавших ее у него по частям, черной ненавистью. К взявшими на себя чересчур много девушкам, ее подружкам, можно было кое-как притерпеться, но общение с Люпином, Блэком и Петтигрю, которые с упоением терроризировали его все школьные годы, сносило последние хлипкие рамки приличий. Четвертый в их компашке, по описанию Лили не превосходил умом первоклассника, и Северус искренне не понимал, почему она предпочитает их ему. «Они наркоманы!» — кричал он на нее, брызжа слюной, — «Были ими и остались! И тебя затащат с собой в могилу!» Они не успевали мириться, как тут же снова ссорились. Лили, конечно, была умнее. Всегда была. Но она не была сильнее физически, и людскую твердолобость ей было не суждено пробить. Когда она сменила фамилию, Северус возненавидел и проклял их всех. Особенно тупую свинью, за которую ее угораздило выйти замуж. Они перестали разговаривать, когда родился Гарри Поттер, и не обменивались звонками вплоть до роковой ночи. «Хромую лошадь только стрелять», — уверял себя Северус: он знал, что она тоже влипла. По-крупному влипла, с героином нельзя было по-другому. А ведь он предупреждал, очень много раз. Ей стоило его послушать, хоть в кои-то веки. Остаться с ним и жить счастливо вдвоем, а потом втроем и впятером. Непоколебимо и уперто, он влачил одиночное существование вдалеке, надеясь, что в какой-то момент Лили одумается, прибежит и рассыплется перед ним в извинениях. Что они отдадут поттеровского ребенка в приют и заживут, как хотели. Как он хотел. Лили умерла. Точнее, Сириус Блэк убил ее. И ее неотесанного мужа, и Петтигрю впридачу. А Северус снова оказался прав. Он яростно недоумевал, узнав, что Ремуса Люпина не приговорили к тюрьме вместе с его жалким женишком, его дражайшей неразлей-водой. Поговаривали, что в этом была как-то замешана кузина Блэка, но подробности ему никто не рассказывал. Кто бы сомневался, перекати-поле Сириус действительно мог бежать исключительно с попутным ветром, только подуй. Упиваясь собственной правотой, Северус Снейп облачился в вечный траур по Лили Эванс. Закончился колледж, он устроился на работу и все такое, а в гардеробе не прибавилось ни одной цветной вещи. Нечто невысказанное расползалось из выделенного уголка в глубине сознания и давило прессом. Раньше над Северусом и так насмехались из-за неопрятного внешнего вида, но к двадцати четырем годам его начали откровенно сторониться. Лишь перед собеседованием он удосужился нормально помыть голову. Дни в качестве учителя математики не блистали разнообразием досуга, зато позволяли беспрепятственно срывать злость на детях. День за днем, звонки, летние каникулы — его будто засунули в старые воспоминания, только в них теперь его никто не окунал головой в унитаз. Тотальная рутина могла продолжаться до бесконечности, да только ему снова ее оборвали. Новый акт, но лица те же. Одно лицо. Ирония судьбы. — Какая встреча, Глюпин, — процедил он в учительской. — Я тоже рад, Нюниус, — ощетинился Люпин. — Как вены, еще целы? — Я прошел все освидетельствования — можешь проверить, если не верится. Естественно, Северус не верил. Невозможно, чтобы такого закоренелого героинового наркомана, как Ремус Люпин, допустили к работе с детьми. Не без сторонней помощи. — И дорого тебе это обошлось? — с разъедающей воздух желчью выплюнул Северус. Ремус показал большим и указательным пальцем круг, символизирующий ноль. «Ага, конечно» — захлебнулся своей же отравой Северус. — Серьезно, Снейп, я чист почти десять лет, и никто даже не подозревает, что когда-то давным-давно где-то кто-то зашел не в ту дверь, — он пролистал журнал, который ему предоставили, и пометил что-то в личном блокноте. — Один неверный шаг, и тебя выпрут отсюда, — подметил Северус, поднимаясь из-за стола. «И я тебе его устрою», — в бешенстве подумал он. Через пять минут начинался первый урок. — Я в курсе, благодарю, — ответ Ремуса пронизывал холодом. — Не стоит. Он с силой закрыл за собой дверь. Бедные ученики, сегодняшняя математика была для них особенно неприятной. Чего нельзя сказать о природоведении.

--------------------------------------------------

/ Последняя стопка самая тонкая. Листы разномастные, чернила тоже. Любые изображения отсутствуют. Местами повествование сбивается, будто часть страниц утерялась. / Я много времени провел в одиночке. Меня мучили галлюцинации и кошмары, я запутался, потерялся в происходящем и самом себе, стал нелюдимым. Пока я разговаривал сам с собой, успели помереть и Вальбурга, и Орион. Воспоминания об этом остались весьма смутные. Меня вытащили на встречу с какими-то юристами, которые втолковывали о каком-то наследстве. Как бы родаки меня не ненавидели, я оставался их последним сыном, и все их накопления перешли мне. Гриммо, бабки. Не то чтобы там много было, вдобавок львиную часть они завещали другим родственникам. Пару недель спустя ко мне заявилась Нарцисса с кучей претензий. Внутри дома лежала куча налички, которой мог распоряжаться только я — но мне, пожизненно заключенному, эти деньги были ни к чему, так что она горела желанием прибрать их к своим рукам. Пусть мое состояние оставалось не совсем вменяемым, я сомневался, стоит ли с ней соглашаться (она была очень настойчива): мало ли в будущем мне понадобятся деньги? Вдруг я заболею раком или что-то еще. И я не согласился. В крайнем случае, если до времени моей кончины наличку не съедят мыши, я пожертвую их на благотворительность. Больше ко мне никто не приходил. Хотя нет, пару раз приезжала Меда, но она не задерживалась надолго, разговоры между нами не клеились. Я очень ждал хоть какой-нибудь весточки от Рема, но так и не дождался. Не хотелось думать, что он поверил тому бреду, что обо мне говорили, но других причин я не смог придумать. Почему он бросил меня? Ведь я — последний его друг… …Мои друзья умерли, меня чуть не подорвали второй раз, а потом несправедливо судили и забрали последнее, что у меня было — свободу. Единственный плюс, я слез с героина после самых отвратительных ломок, какие можно представить. Известно, что наркоманы, отбывающие срок в тюрьмах, извернутся, как угодно, ради наркоты, а залетевшие под арест толкачи не упускают возможности заработать. Именно поэтому всех заключенных торчков стараются концентрировать в одном месте, изолировать от всех остальных. В таких условиях нам в полной мере не позволяли свидания, прогулки, ведь нереально устраивать ежечасно тотальные обыски каждого заключенного или посетителя. Лучше запереть и полностью ограничить потенциального нарушителя, чем копаться в чьей-то жопе сто раз на день… Понятно, что ни задержания, ни наказания не изменят героинщика, пока у него есть способ заткнуть потребность. Но все же, такие меры были слишком жестокими. Зато я откололся. В этот раз почти взаправду… …это, мысли о наркотиках убивали, и почти все время я зависал в прострации. Лет через семь мельтешения стало меньше, а спустя десять лет оно и вовсе сгинуло. И слава богу, я ведь мог наглухо спятить! Еще перевели бы в одну дурку с Барти… Все. Не было никаких голосов и глумливых лиц. Никогда… …в тюрьме не происходило ничего примечательного, не вижу смысла расписывать. Тюрьма есть тюрьма. Каждый день одно и то же. Похлебка по расписанию, дырка для сранья в углу. Все, что я получил — гнилые зубы и хронический бронхит. Когда я стал более-менее адекватным, меня переселили в двушку к невыразительному мужику, с которым мы не конфликтовали. Я удобный сосед. Друзей или врагов у меня не было. Я слишком привык вариться в самом себе. Даже без голосов находил диалоги с собой увлекательными. Постоянно занимался этим во время каторги, где я шил простыни и наволочки для какого-то магазина. Машинка была ровесницей моей покойной мамаши, игла тупая, лапка постоянно сбоила. Конечно, в этом всегда я был виноват… …возникло несколько проблем в «общественных» местах. Татуировки. Я не был бандитом и значения в свои наколки никакого не вкладывал, за это меня пару раз крепко отколотили, но я не сопротивлялся и наказания получал не такое строгое, как нападавшие. Самый мирный и беспроблемный заключенный, даже охрану не достает. Ко мне было неинтересно цепляться… Дистанцировавшись ото всех, я не получал никаких новостей и жил в вакууме. Всеми забытый и отвергший всех в отместку. Спустя десяток лет уже было плевать, где жить: какая разница, если я все равно никому не нужен? Любая канава подойдет, лишь бы не Гриммо — ад на земле, хранящий одни из худших воспоминаний, приукрашенных и приумноженных заключением. А потом они сказали, что я могу отправить апелляцию и, вероятно, они пересмотрят дело и выпустят меня досрочно. 4 и 5 июня 1993 года Я пропустил все. Я пропустил разгоревшуюся эпидемию ВИЧ, от которого умер Фредди Меркьюри. Я пропустил слом восточноевропейской Стены и развал социалистических республик. Я пропустил отделение Австралии от Великобритании. Я пропустил компьютерную революцию и появление интернета. Я пропустил возникновение беспроводных карманных телефонов. Я пропустил целый эпохальный музыкальный пласт. Я даже пропустил вторую свадьбу Боуи. Я выхожу из тюрьмы, и на всех, кого встречаю, спортивная обувь с мягкими шнурками. Музыка не играет на улицах — люди слушают ее через маленькие наушники, подключенные к карманным плеерам. Никаких силуэтов и ярких цветов, никаких блесток и каблуков. Ожидаемо. Мир изменился. Когда мне сказали о том, что, скорее всего, меня оправдают по пунктам убийств и выпустят (все-таки срок за сбыт я уже отмотал), я не знал, радоваться мне или убиваться. Что мне делать на свободе? Друзей или родственников у меня нет. Никаких знакомых. Работы тоже. Может, я бы мог пойти дальше мелкой швеей: за время тюремных пошивов мне дали какую-то бумажку о квалификации. Но все это неважно. В Лондоне новое все. Новые здания, новые марки машин, новые вывески и бренды. Как на другой планете, мне больших сил стоит не впадать в панику. У ворот меня встретил только ветер, хотя я и не надеялся на фанфары, но все равно игла колет впалую грудь. Приехали. Я никому не звонил и не сообщал, что собирали повторный суд. Вот Нарцисса удивится. Или не удивится. Вряд ли она вообще об этом узнает. На Гриммо возвращаться категорически не хочется, и я слоняюсь по странному городу до ночи, жадно вынюхивая новости за последние десять лет, раздумывая о переменах и отобранном у меня львином куске жизни. Ни за что обездолили. За решеткой это ощущалось не так явно, но сейчас... Господи, мне тридцать три года. Я старик без прошлого. Кажется невероятным, что люди вокруг до сих пор гуляют, смеются, едят, и даже не знают, что Сириус Блэк… что Сириус Блэк… Ночую на лавочке, благо летняя теплынь позволяет. На мне осенняя одежда, вся — сплошной антитренд. Живот прилип к спине — с утра во рту маковой росинки не было. Вспоминаю голодные годы, как, сбежав из дома, поначалу я мог не есть по несколько дней и ничего, держался. Сейчас голод переносится хуже, учитывая, что двенадцать лет из тридцати трех я методично скашивал здоровье в не лучших условиях. Ну, и еще шесть-семь лет до этого гробил себя самостоятельно. Древесина лавки жесткая и немного отдает лаком, но здесь по крайней мере воздух свежий. Даже кашлять не так хочется. Очень непривычно видеть открытое небо и слышать столько шума. Даже ночью люди ходят туда-сюда, визжат автомобили и светят фонари. Лежу, и на груди свинцовые кирпичи — пиздануться, это все взаправду. Перед рассветом до меня доебываются какие-то пьянчуги, приходится менять место. Я почти не спал, слушая музыку города, и веки грозят захлопнуться. В карманах висящей мешком одежды звенят остатки мелочи прямиком из восемьдесят первого года. Инфляция чуть подожрала ее. Цены ужасные. На этот день у меня готов план, и, если мистер Люпин не переехал/не умер/не претерпел чего-либо еще, будет отлично. На удачу мистер Люпин не переехал, не умер и лишь больше облысел, а усы его поседели. Квартира, куда я стучусь, несмотря на летний день выглядит запустевшей и холодной. Ремуса тут, разумеется, нет — когда он выносил отца дольше пары месяцев? Надеюсь, он тоже не помер, не сел в тюрячку или еще чего… Не помер и не сел. Люпин-старший, не поведя бровью, отправляет меня по новому адресу. Еле разобравшись, где находится эта чертова дыра, я спускаюсь в метро и еду в новых космических вагонах новой ветки на другой конец города. Снова этот шум. Как же я скучал по поездам. Везде непонятная реклама (компьютеры!) незнакомых мне вещей, и все люди такие… другие. В них столько враждебности. И напялили на себя хрен знает что. По дороге я постоянно оглядываюсь и дивлюсь непривычному столпотворению и только на лестничной площадке косого дома со спокойствием выдыхаю. Наконец-то это кончилось, да здравствуют четыре стены. Динь-дон, динь-дон. Приоткрывший дверь Рем — Рем ли? — не сразу признает меня. Да и я тоже его не узнаю: посеревшие волосы, уложенные косым пробором, дурацкие усы, прям как у батька, морщины и ужасно пожеванный вид. Будто ему не тридцать- а пятьдесят три. Что ж, по крайней мере, он жив. Правда пускать что-то меня не хочет. — Привет, — полувопросительно роняет он, приоткрыв рот. — Привет, Лунатик. Его передергивает. — Не знал, что ты вышел, — его голова торчит из щели, при желании дверь можно захлопнуть и тем самым ее отдавить. — Я так и понял. Может, впустишь? — киваю в намеке и делаю шажок. В груди снова неприятное чувство. Я знаю, что все изменилось с тех пор и кидаться в объятия никто не обязан, но хоть бы улыбнулся. Кашлянув, голова пропадает, и дверь открывается шире. Прихожая очень темная и загромождена пыльным хламом; едва переступив порог, я сливаюсь с этой странной обстановкой, как хамелеон. Больше всего поражает манекен вместо вешалки, но мне страшно что-либо говорить. Не так должен кончаться двенадцатилетний перерыв. Рем встает поперек прохода, на давая ходу дальше. — Э-э-э, — мямлит он. — У меня, как бы, есть новости. — Было бы странно, если бы их не было, — не знаю, куда деть руки, и засовываю их глубоко в карманы. — Ага. Мог бы навестить меня и рассказать. Ублюдок жалкий. Меня пожирает обида. — Хорошие или плохие? — в смятении спрашиваю я. — Плохая и плохая, — его руки скрещиваются на груди. — Ну, для тебя. — Ну, тогда начни с плохой, — не скрываю я раздражения. Он вздыхает, подкатывая глаза. Тем временем я привыкаю к слабому освещению и теперь вижу еще больше всякого мусора. — Здесь твоя племянница. Я не сразу догоняю о ком он и при чем тут это. Но даже когда догоняю, все равно не сращиваю, хули она тут забыла. — И? — Мы, типа, вместе. Мой кулак обретает свободу и стремительно несется на встречу с его уродским носом. Накидываюсь на него, как взвинченная горилла, осыпая ударами везде, куда достается. — ***** сраный, ебаный педофил! Я так и знал! Сколько ей, тринадцать?! Удар. Удар. Удар. — Ей двадцать, — не особо старательно отбивается от меня. Тощая скотина. Где его ебаные мышцы? Что он с собой сделал?! Меня не колышет его псевдоизмена. Никто не просил его встречать меня на коленях и хуем наготове, пусть хоть весь город перетрахает. Но, блять, замутить с моей племянницей?! На звуки борьбы выглядывает Дора и выдавливает кислую полуулыбку: — Дядя..? Я прекращаю мордобой. — Привет, куколка. Пиздец, что она в нем нашла?! Молодая и свежая, не обделенная красотой, но «изуродованная» приколами нового поколения. В глаза первее всего бросаются короткие ярко-розовые волосы, стоящие торчком. Серые тени размазаны, как синяки, под ними — подтеки туши, будто она не умывалась со вчерашнего вечера. Огромная вытянутая футболка с эмблемой неизвестной мне группы достает до середины бедра: что под ней — загадка, которую я откровенно не хочу разгадывать. Меня берет дикая ярость. — Сволочь, — заношу руку для нового удара по Рему, но она слабеет сама по себе. Из носа Рема бежит кровь, а под глазом уже наливается фингал. — Может, ты мне и дядя, — Дора подбегает к нему, шлепая босыми ногами. — Но вали-ка ты нахуй отсюда. Повезло, что завтра выходные, Ремс. — Лучше бы ты дальше ебал бабок, — скулу саднит, но, в целом, он никуда не попал. — Че, на молодь потянуло на старости лет? Решил всех Блэков переебать? Или сторчать? — пулеметной очередью сыплю вопросами. Дора с упреком смотрит на меня. Ну да, откуда ей знать, что было двенадцать лет назад. Что мы негласно считали друг друга любовью всей ебучей жизни. Что несчетное количество раз мы рука об руку едва не загибались от передозов. Стоит, ****. Жив-здоров. — Проходи, — Рем отрешенно машет рукой в сторону единственной комнаты. Разговор долго не начинается, а напряжением можно и уебать невзначай. Моя замена обрабатывает его рожу, порхая вокруг кресла, я ежом скукоживаюсь на диване, борзо на них зыркая. — Не знаю с чего и начать, — осекается он, когда Дора скрывается на кухне. — Например, с того, как ты трахнул мою племянницу. — Блять, — он прячет лицо в руках. — Она была совершеннолетняя. — И в школе он ко мне не подкатывал, — доносится с кухни ехидство. Гремит чайник. — мистер Люпин был очень приличным, да? Меня тошнит. — Как, блять, это вообще, нахуй, случилось? Как их угораздило пересечься в этом сраном мегаполисе? Столько рыбы в море, но нет, бля, надо было сойтись именно им двоим! — Ладно, — прочистив горло, начинает Рем. — Все, что я скажу дальше, прозвучит странно относительно того, что ты обо мне помнишь… Коротко и по существу он представляет мне основные события своей жизни за прошедший период, включая колледж и получение учительской должности в задрипанной бесплатной школе. — В него было невозможно не втюриться, — убедительно бросает Дора, заваливаясь рядом и морщась от моего амбре. — Все мои подружки на него слюни пускали. — Да куда там, — отнекивается Рем. — Да не прибедняйся! — Может, в сравнении со Снейпом и пускают… — Снейп? — встреваю я. — А он тут причем? — Черт, — Рем испускает истеричный смешок. — Он ведет математику. Там же, где и я. Пиздец. Каким еще новостям предстоит меня огорошить? Снейп препод, бедные дети… В той школе, наверное, совсем худо с кадрами. Ну, хотя бы никто не восстал из мертвых, нахуй. И на этом спасибо, от души. Мы скромно обедаем. Тем не менее, для меня предложенная человеческая еда сейчас дороже золота. Я накидываюсь на нее, словно пещерный человек, раздирая руками и обгладывая кости. Ни Рем, ни Дора ничего мне не говорят. Мясо тает на зубах, а от дивной мякоти хлеба хочется расплакаться. — Я не хотел туда идти, на самом деле, — признается Рем, продолжая школьную тему. — Само как-то вышло. Была напряженка с работой, а старик Дамблс, знаешь, он замолвил за меня словечко. Неразборчиво угукаю, обсасывая косточку. Закончив с едой, залпом выпиваю горячий чай, о чем поспешно жалею — на улице жарко, на мне мгновенно выступает пот. Еще и рот обжег. — Кстати, — вспоминает Рем. — Помнишь сына Поттеров? — Ага, — я довольно откидываюсь на спинку дивана. Точно, у них же был шкет. И я, вроде, даже ему условно крестный. — А че? — Да ниче, — он напряженно смотрит в свою полную чашку. — Живет у сестры Лили. Трудный ребенок. — Весь в папку, — хохотнув, я ударяю себя по коленям. — Че, прям торчит? Рем неопределенно пожимает плечами: — Та мымра никого к нему не подпускает. Надеюсь, он перейдет в нашу старшую школу. — Да, хотел бы я на него посмотреть, — соглашаюсь с ним. — Тоже очкарик? — Копия Джима, как с ксерокса. — После недолгой паузы Рем продолжает: — И, представляешь, Нейт тоже, оказывается, настругать успел. Слышал краем уха. Напрягаю память, чтобы вспомнить, кто такой Нейт. Нейт, Нейт… Ебануться-разогнуться… Восставшие из мертвых… — …как, бля? Он снова жмет плечами. Да он хоть что-нибудь знает? Это я сидел, а не он! — Наверное, в свой предсмертный кокаиновый марафон. Последний плевок жизни, так сказать. Дора давится чаем. Дальнейший диалог особо не разворачивается. Прошлое воротить не хочется, настоящее обсуждать сложно. Что ж, спасибо этому дому, мне пора, наверное. Надо начинать разбираться с новшествами современного мира. Хату найти хотя бы. Даже это сейчас вызовет тучу проблем. — Ты на Гриммо? — деловито спрашивает она. — Нет, — излишне резко отсекаю несуразное предположение. — А куда? — Нахуй, как ты и советовала. ---------------------------------------- Вписаться обратно в общество было сложно, если не невозможно. На Гриммо я так и не вернулся, осел неподалеку от Ремового захолустья. Никакого плана у меня не было. Мы все списали себя и наши дни со счетов. То, что было когда-то, там и осталось. Мне даже не хотелось разбираться в этих всех новинках, проще башкой разбиться о стену. Изменились даже наркотики. Героин уже не был королем, хотя многие также сидели на нем, но вместо него на слуху ходили другие непонятные названия, звучащие как абракадабра. С улиц пропали торгаши, наступила квартирных притонов. Чтобы попасть в частную хату, где продавали героин и, естественным образом, прятались от копперов, надо было попасть в круг, знать доверенное лицо. Конечно, я никого и ничего не знал. И на тяжелую наркоту забил, хоть дорога забвения и казалась привлекательной в сложившихся условиях. Иногда я всерьез думал, не загреметь ли мне обратно в тюрячку. Послушал последний альбом Боуи, вышедший в апреле, остался недоволен. Скупил все, что вышли в восьмидесятых, и разломал пластинки после проигрыша. Как ебаный псих я бесился от перемен и каждую секунду лелеял старые воспоминания. Все, кого я знал, повзрослели или умерли. В основном второе. В шестнадцать я думал, какая крутая меня ждет жизнь, как я стану рок-звездной или стилистом рок-звезды или поеду в Америку сниматься в фильмах Уорхола или еще что. В итоге я стал хуже, чем никем. Работать не хотелось. Я тратил наследственные деньги и получал пособие по безработице, целыми днями бесцельно шатаясь по улицам. Галдеж девяностых убивал меня. Но даже в нем различилась слабая, тянущая нить из далекого прошлого.

Бартемиус Крауч-старший

Начиная с суда над моим сыном не было такого дня, чтобы мне не предъявили претензий. «Как так можно?», «Он же ваш родной сын!», «Неужели в вас нет ни капли совести?». В том и дело, что есть. Больше всех против меня ополчилась моя же жена. Мария не получила достойного высшего образования и не разбиралась в юридических тонкостях, ей был непонятен смысл моих действий, направленных на благо общества. Как пострадавших, так и нашей семьи. Ее, мое и выродка, которого мы произвели на свет. С Бартемиусом-младшим было сложно с самого начала. Врачи ставили неутешительные диагнозы, всех я не перечислю, но внушительные папки до сих пор хранятся в моем кабинете. Я знал, что когда-нибудь они пригодятся мне… Он нигде не приживался. После нескольких неудачных попыток познакомить его с детьми, как нормальными, так и подобными ему, мы — я — приняли решение бросить это гиблое дело и заниматься им полностью самостоятельно. Это было бесполезно, лучше бы мы отдали его в специальное учреждение и попробовали завести ребенка второй раз, но Мария души в нем не чаяла. Для меня он всегда был не больше, чем комнатным фикусом: в какие условия поставь, таким и вырастет. И мы растили его, гуманно, почти как самого обычного человека, за исключением обособления от внешнего мира. По крайней мере мне казалось, что происходило именно так. Хотя сейчас, думаю, это было несколько жестоко, и все же данный метод оставался рабочим по отношению к Барти. Не можешь побороть недуг — хотя бы облегчи. Моя строгость препятствовала его порывам к пресловутой свободе. Он не знал, что за пределами нашего дома эта «свобода» быстро бы вывела его на уголовников и мошенников, или что он сам мог бы навредить кому-нибудь — он этого не понимал, но вы должны прекрасно. По мере взросления справляться с ним становилось сложнее, а уследить (да, даже в пределах дома) казалось вовсе невыполнимой задачей, учитывая, что моя жена при любой возможности потакала ему и относилась к установленным правилам спустя рукава. Я не мог постоянно находиться рядом и вынужденно доверил опеку ей, посему наш «фикус» разросся в совершенно неудобоваримую форму. Когда он сбежал, у меня не было никакого желания возвращать его. Даже писать заявление в полицию. На самом деле, я выдохнул — наконец-то с моих плеч снялось тяжкое бремя, высасывающее все силы. Утешая Марию, внутренне я надеялся, что его не найдут. Что его убили грабители. Что его украли и увезли из страны. Он потерялся и умер сам по себе. Было бы неприятно, если бы он кого-то убил — возникло бы много проблем на работе. Сотни ограничений. Хотя слушки, что я не особо-то разыскиваю пропажу, тоже мешали. Его объявили без вести пропавшим, но моя жена не теряла надежд, расклеивая на улицах бесполезные объявления с опознавательными признаками. Полиция относилась к делу неисполнительно в основном из-за взятки, которую я дал сотрудникам. Найдись Барти, я бы повесился в собственном кабинете, ведь моя жена ни за что не согласилась бы отказаться от него. В конце концов, он все-таки нашелся, но, к счастью, на тот момент ему было больше восемнадцати, и никакая ответственность за него меня или моей жены больше не касалась. Озвучив три заслуженных приговора к пожизненным срокам, я назначил ему принудительное лечение, которое и требовалось этому больному человеку. Можете назвать это родительской слабиной, семейственным заступничеством — как угодно. Я сделал то, что сделал. Каждый понес законное наказание. Мария все равно винила меня. Но что я мог сделать в этой ситуации, оправдать его? Увольте, но нет. Ни за что. Перед судом равны все, и Бартемиусу несказанно повезло, что у меня остались все медицинские заключения, а врачебная комиссия оказалась лояльной. С Марией у нас был счастливый брак. Мы поздно поженились, наша любовь была зрелой и осознанной. Я принимал ее недостатки, а она — мои. Только нерадивый сын стал камнем преткновения, мешающим нам жить в согласии. В последние года ее слабое здоровье вовсе зачахло, она плохела на глазах. Не хочу сильно распространяться об этом, однако последней ее волей было дать сыну индульгенцию, какую получится позволить. Я не мог отказать ей, пусть даже с небес она Год судебных тяжб, и я добился его перевода под домашний арест с постоянным наблюдением персонала психиатрической лечебницы, где он находился до этого. Бартемиус был относительно спокойным пациентом, так что сложностей в связи с узакониванием его перемещения возникло мало. Тем более в моем доступе были все нужные рычаги для воздействия на суд. Так, в девяностом году я заполучил свой нелюбимый фикус обратно, с той разницей, что теперь я стриг его полностью самостоятельно и практически не встречал сопротивления. Все стало проще в связи с ужесточением медикаментозного режима: сколько бы я к нему ни заглядывал, сутки напролет он лежал, как кусок бревна, и молчал, не реагируя на приходящих соцработников. Я ненавидел его и мечтал, что однажды глупая медсестра перепутает дозировки и усыпит его насмерть. Но этого не происходило, и мне приходилось абстрагироваться от мыслей о существе в соседней комнате. Двумя годами позже ему поменяли схему лечения на более щадящую, исключающую капельницы и уколы. Поначалу требовалось несколько крепких мужей, чтобы затолкать в него таблетки, и я даже подумывал вернуть его обратно. Но стоило мне рявкнуть что-то на этот счет, так он сразу успокоился, выпил все лекарства и лег, как ни в чем не бывало. Тогда я не мог подумать, что в его больном мозге зародилось нечто коварное и опасное. Он был под надежным присмотром, и я полностью расслабился.

Август Руквуд

Я почти и не знал его, так-то. Белка вечно держала его под замком, как какое-то супер-тайное оружие убойного поражения, хотя, на мой взгляд, он не был так уж прям лучше никого из нас, особенно по силе. Он просто был отбитым на голову, этот Барти Крауч. Все его боялись. Никто не хотел садиться с ним рядом за столом, что за обедом, что на собраниях. Только Хозяин относился к нему более-менее… ну, как к нам — такая уж у него тактика, линия… Каждому зубы заговорить, ну. Расположить к себе. С этим мелким, как мы прикалывались, он играл в дочки-матери эдакие, а Крауч только рад был. Белка была от него без ума. Ну да, наконец-то нашелся кто-то такой же припизднутый, с одного поля ягоды. Поговаривали, они трахались в этом его чулане, но это так, слухи да сплетни. Все-таки Белка замужняя тетка, клеветать зазря ее не решался. Чулан этот, чтоб его, все за милю старались обходить, даже на спор никто не хотел идти подслушивать. Мне однажды не повезло заглянуть туда, так я чуть на пороге блевоты не навалил, смрад страшный. И стенки все кровью изрисованы. Мне было совсем немного, ну капельку его жаль. Ну че он, вечно один слонялся. На все дела его одного отправляли, мы-то ходили по несколько человек: так, конечно, и проще следы заметать, и мораль меньше давит, типа, распределяется между всеми. А в одиночку, не знаю, мне сразу ненужные мысли в голову лезут, мешает. Поэтому никто по одному и не ходил. Кроме Белки и этого. В общем, я раз вызвался к нему в пару, чисто по душевной доброте, и пожалел. Страшный человек, у него не глаза, а две пропасти. Я думал, он сначала того бомжа прикончит, а потом, в запале, и меня тоже. Тот уже дрыгаться перестал, а он продолжал его хуячить. Ну, я попытался с ним поговорить, типа, сказать, что можно по-спокойнее быть. Не обязательно так жестоко, мы же не какие-то там маньяки, у нас чуть ли не святая цель, вот. Но он, походу, реально был маньяком этим самым. Белка других не притаскивала. В общем, я думал, что еще не все потеряно — он же совсем малой еще, просто подростковый запал, ага... Дал ему пару книжек почитать, поучительных, из дома специально взял. Он вроде любил читать. Пластинки принес. У меня валялись Сонни&Шер, еще три штуки от Дэвида Боуи, самых первых, где он еще под хиппаря косил. Такой душевный музон, самое то. Ну, Крауч эти три до дыр заслушал, там даже помехи появились. Бледнее стал почему-то, но это меньшее из зол. Меня посадили на полгода раньше остальных, так что я всех встречал, как родню, а потом мы все чествовали прибытие Лестренджей. Крауча сбагрили в дурку, что, на мой взгляд, было вот вообще неправильным решением. Он больше всех измывался над жертвами, я не удивился бы, если бы с его рук кровь не смывалась как перчатки. Ему место в одиночном карцере, он реально это заслужил. А так ему батя, конечно же, подмог, типа, он только соучастник, давление, а в жизни и мухи не обидел, бла-бла-бла. Ерунда это все. Гнойная семейка. Хотя, может, батяня и правда не знал нихуя, мы же тщательно скрывались. А потом этот Крауч, мелкий который, батю захуярил да и вытащил нас всех, вот так вот. Мнение мое о нем мало поменялось, но все же это был достойный поступок, достойный благодарности. Загребли его сразу, конечно, но так ему и надо. Нечего таким на воле ходить.

Не такой

Его история казалась ей трагичной и несправедливой. Бедный мальчик, совсем юный — считался пропавшим, угодил в секту, где его держали на привязи. Какая жалость. Разве могла такая невинность, непорочность пытать людей? Ужасная судебная ошибка. Семейные распри. Он не ведал, что делал. Его приговорили по ошибке, так она думала. Поначалу. Почти все время он был связан. Вначале они правда пытались заставить его жить по установленному распорядку с этими подъемами в шесть утра, гимнастикой, общими трапезами прикованными ложками и социально-реабилитационными мероприятиями. Но он был неуправляем. — Вы съели таблетки? Покажите рот. Он укусил себя за язык и плюнул в неё кровью. Когда он впадал в буйство, его обездвиживали фиксаторами в лежачем положении и вливали успокоительное, но даже тогда он продолжал кричать, вырываться и корежиться так, что иглы рвали вены. Концентрацию седативных увеличили до предельно допустимой, и только тогда все выдохнули. Она устроилась сюда санитаркой в начале лета, и в его конце ее перевели в блок, где лежал Бартемиус. В ее обязанности входила помощь медсестрам, смена уток и кормежка связанных, помощь им с гигиентическими процедурами. Со впавшим в анабиоз Барти было проще и приятнее всего: она знала, что он просто притворяется спящим, потому что его худощавое, сухое тело было всегда напряжено. Иногда он приоткрывал глаза и бесстрастно смотрел на нее из-под ресниц. Ложки с жидкой едой приходилось засовывать за щеку — он не собирался открывать рот. Его тело было длинным, а лицо весьма красивым. О его преступлениях ходили легенды. Вопреки его молчаливости (скорее, та даже способствовала развитию фантазий), она испытывала запретную, растущую приязнь. Никто не должен был знать об этом. О, загадочный молодой человек с не такой, как у всех, душой — таинственная личность... В голове она достраивала и обрисовывала его образ рюшечными деталями и чертами, представляя, каким он бы мог быть во время прогулок, разговоров или… Однажды зимой, когда она пришла в его палату с ведром и губкой для тела, то увидела его глаза широко открытыми. Утром, во время мытья полов, он обыкновенно не подавал признаков жизни. Опустив ведро на стул, она с плохо скрываемым интересом ослабила ремни и приподняла сорочку. Некоторое время назад его должны были напичкать успокоительными, чтобы избежать рисков нападения, но, кажется, у пациента начала вырабатываться препаратная резистентность. Об этом следовало сообщить, но сначала ей хотелось удовлетворить собственное любопытство. Протирая тело губкой, она искоса поглядывала на распахнутые холодные глаза, неотрывно следящие за каждым ее движением. — Как… как тебя зовут? — прикусив губу, спросила она, хотя знала ответ. Простой вопрос — проверка адекватности. И он не прошел проверку. — Иисус II. — А если честно? Не меняя взгляда, он растянул губы в неправильной усмешке, от которой бросало в дрожь. Она прошлась губкой по подмышечным впадинам и робко перешла к нижней половине тела. Когда он просто лежал, это не вызывало трудностей. Большинство пациентов справлялись сами, но в случае Бартемиуса никто не хотел отпускать его в душевые даже с конвоем — пустая трата сил. — Ангел. У него был странно мягкий голос. Узник странно подкатил глаза, пока она предельно быстро обрабатывала промежность. Ей было необходимо побрить его лицо и подстричь ногти, необязательно тщательно, но теперь ей было страшно брать в руки бритву. — Ну, что ж, ангел, — она скромно улыбнулась, роняя губку обратно в ведро. — А меня зовут Энжела. Он проследил за тем, как она положила станок в карман халата и нахмурился. По высохшим губам пробежался бледный кончик языка. — Энжела? — тихо переспросил Барти. — Ты уверена? — Да, — она сделала шаг назад, хватая ведро за ручку. Зрачки карих глаз расширились. Торс подорвался вверх, натягивая ослабленные ремни. — Скажи им! — проорал Бартемиус, срывая с себя фиксаторы. Игла капельницы выскочила, и по руке медленно потекла кровь. — Скажи им, чтобы забрали меня обратно!!! Вскрикнув, Энжела сорвалась с места и позвала на помощь. Пока взбунтовавшийся больной справлялся с ограничителями и рыскал по неизведанным коридорам, врачи успели подобрать другое лекарство, и блок снова погрузился в спокойствие.

Человек, который упал на Землю

— Зачем ты это делаешь для меня? — выпалил Сириус вместо прощания. — Раз ты водишься с этими «поедателями», зачем? — А мне больше нечем заняться, — буркнув, Барти отвернулся и в два шага достиг тяжелой двери. — Счастливого пути. «Черт, черт, черт, черт!» Мир рушился на глазах. Свет фар резал глаза. Из поваленных баков высыпался мусор, а урна с грохотом покатилась по улице. Залаяли собаки. Мигал фонарь, мигали кошачьи глаза в темноте. Все кончено. — Крауч, что ты опять творишь? — прошипели за его спиной. Очередное "ничего" не удовлетворило Беллатрису. Более того, она начала что-то подозревать. Она была в ярости. Той ночью она угрожала ему ножом, но он ей так ничего и не сказал. Уже было поздно что-то рассказывать. Сириус Блэк в безопасности. Его отстранили от дел на месяц. Тридцать один день прошел в темноте тесной каморки, отведенной Барти. Свет касался его прозрачной кожи только во время коротких выходов или когда кто-то из Семьи приносил ему поесть. Наказание за измену. Лишение всех веснушнек. Развлекая себя неиссякаемым богатством фантазии, Барти грезил об окне. Единственным осязаемым проводником в иные миры было истрескавшееся, разбитое им самим зеркало. Иногда он садился перед ним в темноте и подолгу смотрел на тысячи маленьких темных копий Не Себя, размышляя о смысле своего существования, о смысле существования этого дома и людей в нем. Как бы он ни старался, смысл не находился, будто с каждой мыслью он все дальше и дальше уходит от начальной точки. Сидя в маленькой черной комнате, больше похожей на гроб, на самом деле он бесконечно блуждал по белому лабиринту без выходов. Никто не знал, куда делся Сириус Блэк, но всем хотелось это выяснить. Всем, кроме Барти, который хотел бы никогда не знать этого человека. Чтобы тот никода не появлялся в клубе, никогда не заговаривал с ним. Чтобы у Барти не возникло смертельной привязанности, и обсуждение планов его убийства не рубили его плоть топором. Лучше бы он тогда зарядил полный барабан и прикончил их обоих. Драма всегда все портит. Лабиринт заставлял его ходить по кругу. Сначала Барти и осколкам его разрозненного разума казалось, что он испытывает к Сириусу Блэку безразличие. Он давно не нуждался в нем и он давно не нуждался в нем. Спустя несколько поворотов Барти безумно желал воссоединения. Все дороги вели к Сириусу, воображение неустанно генерировало бесконечные сюжеты счастливой жизни. Настоящая семья. Он бы хотел жить в настоящей семье. За жизнь ему предоставилось много вариантов настоящей семьи, но ни один из них не был тем, чего он по-настоящему хотел. Сириус Блэк приблизился к идеалу, но так и не достиг его, опалив крылья и упав в океан. Он устал, он испугался. Он убежал, оставив Барти, как и все остальные.

"Что ж! Так как гора не хочет идти к Магомету, Магомет пойдет к ней" , Ф. Бэкон, "Нравственные и политические очерки" (1597 г.)

Барти прогнал его — но зачем, если так скоро захотел обратно? В любом случае было совершенно ясно одно: Сириус Блэк вернется к нему, рано или поздно. В ином случае он исполнит желание Беллатрисы, но в собственной манере, и сделает его ничьим. Не Своим в первую очередь. Поворот. Он бы хотел возвести его в культ. Он бы хотел отправить его на небеса и поклоняться ему. Недостойный человек, Барти Крауч. Пытки Фрэнсиса и Элис Лонгботтом затянулись, но не могли равняться с изощрениями, через которые прошел Регулус Блэк. Это было больше, чем он и Семья обычно занимались, но меньше, чем он хотел. Если бы ему развязали руки, они бы точно погибли в мучениях. Он не забудет, как налитый кровью глаз смотрел на него, как от визга болели уши. Он хотел взять их ребенка, и Беллатриса поддержала эту идею, но трое других сказали этого не делать. «Чересчур» было незнакомым словом для него, он действительно не понимал, почему его останавливают. Разве не для этого они все собрались? — Ты, больной урод, убери свои руки, — рявкнул один из Пожирателей. Он убрал. Кости изломил жар ненависти: как такая шваль посмела приказывать Ему? Новоприбывший, он не знал, на что способен ослепленный безумием Барти. Перехватив нож, он неожиданно, исподтишка накинулся на него, вогнав лезвие по рукоятку в плечо. Мужчина закричал громче, чем их неподвижные жертвы несколько часов назад. — Какого хера вы творите?! — завизжала Беллатриса. — Эй!!! — Он напал на меня! — проорал мужчина. — А ты вообще заткнись! — вскипев, от злости она пнула в голову лежащего парня, которого мучила. Обиженный соратник, задержанный у больничного отделения, сдал их всех полиции и ни о чем не жалел. Мечта Барти канула в бездонную дыру: из тюрьмы еще можно было бы сбежать, сговориться с названными братьями и сестрами, но без них, связанный, сморенный, он не мог ничего. Все реально закончилось. И Сириус не сказал ему ничего. Он просто ушел. У него отняли последнюю семью. Сириус его бросил. Настоящий и Не Настоящий отцы его бросили. Его окружило то, чего он боялся больше всего: единение с самим собой. Его заперли в беспомощном теле, генерирующем страшные вещи. Везде был белый цвет. Даже когда он закрывал глаза, все было белым. Белые стены, белый потолок, белая кровать, белое судно, белая одежда на нем и на людях, которые к нему заходили. Не-Белыми были только иглы, съедобная жижа и столовые ложки. Кровать стояла изголовьем к окну; он никогда не видел, что там за ним. Вечером на стены падали тени квадратных решеток. Если бы не рукава рубашки, он просунул бы через них свои руки. Неважно, какими узкими могли быть отверстия — он бы снял с костей мясо, чтобы сделать это. Прятаться было негде. Оно проникало через все мозговые оболочки, въедалось в каждую борозду ржавой копотью. Он лежал и ничего не мог сделать с этим, отчаянно мечтая вытащить и промыть мозг в физиологическом растворе. Необозримо длинная спираль спускала его в мир грез, гротескных и пугающих.

Заблудился. Потерялся. Утонул. Не беспокойте меня Принципы могут подвести нас — тогда стоит обратиться к другому. К чему же? Память — предмет, не позволяющий забыть о хороших временах и вещах, за которые стоит держаться. Бредбредбредбредбредбредбредбредбредбредбредбред заткнитесь не подходите ко мне я не буду вас слушать отстаньте хватит

Барти не мог сказать точно, какие из его воспоминаний были правдивыми, а какие нет, и с годами, проведенными в палате, граница между ними размывалась. Сириус точно был настоящим. Несколько людей не могли испытывать одинаковые галлюцинации, а Беллатриса была уверена в его существовании. Его Настоящий отец не был настоящим, он сам сказал это на суде — точнее, что Барти не был его сыном. Получается, у него не было отца, ведь им точно не могли быть Данталиан Кромвели или Хозяин. Но женщина не может родить ребенка от самой себя, так? Он думал, что крылатые люди не были настоящими. Анализ чужих высказываний, книг, мироустройства в целом — все указывало на вымышленную природу этих существ. Конечно, они были ненастоящими. Просто Не Он разыграл его. Но, если у него не было отца, а воспоминания о перьях и черной коже были такими же четкими и красочными, как другие правдивые образы… Лежа внутри затекшего, мягкого тела, Барти решил, что он — сын Бога. Приближалось второе тысячелетие — вполне возможно, что Бог за это время решился на еще одну попытку. Барти не разбирался в христианстве, но невероятно возгордился оказанной честью. Прокрутив эту мысль в голове несколько раз, он по-другому взглянул на место демонов в своей жизни. Должно быть, они были посланными ради него в этот ужасный мир проводниками, раз ему не посчастливилось разведать все самостоятельно. Вот почему у него не могло быть семьи — она была на небе. Да, его совершенно точно сбросили с небес, к демонам. Только зачем? За что? Что он мог сделать? И что он сделал на самом деле? Барти вдруг стало очень страшно. Что, если нынешнее подвешенное состояние было наказанием за неверно истолкованные знаки, за невыполненную земную цель? Когда его освободят? Освободят ли вообще? Крауч был предателем. Хорошо, что его хотя бы не распяли. Попытавшись восстановить равновесие и избавиться от паники, он посмотрел на ситуацию с другой стороны. Многие вещи не сходились. Демоны не могли просто так ходить по земле и разговаривать с людьми. За учиненные им злодеяния под их ногами должна была разверзнуться земля, и они бы долго-долго падал прямиком в огненную геенну. Ничего не сходится! Наверное, все-таки он не сын Бога. Голоса яро протестовали этой идее, но закрадывающиеся сомнения червями грызли затылок и пальцы. Он точно не был с Земли — и в этом голоса его поддержали. У него было несколько воспоминаний, предположительно, ложных… но кто знает? Такой же, как он, прибыл на Землю с другой планеты и облачился в человеческую шкуру. Возможно, они были с ним знакомы — были соседями или даже братьями. Тот Не Человек точно ставил перед собой какую-то цель, у Барти же ее никогда не было. Он просто появился в этом мире, даже не помня о прошлом, и теперь страшно злился, силясь восстановить его в памяти.

Побочный эффект перемещения на сверхсветовой скорости: частичная амнезия.

Да. Это было логичным. Его инакомыслие, непринятие окружающих людей, потерянность — этим все объяснялось. Скорее всего, люди узнали о его подлинной сущности от сторонних информаторов и изловили, заперли ради дальнейших экспериментов. Это все подстава. Наверное, он находился не в психушке, а в секретном межправительственном центре по изучению инопланетной жизни, как и Тот Человек. И все остальные Другие Люди.

Ты не один.

Странно, что с него до сих пор не сняли чужую шкуру, ограничиваясь поверхностными исследованиями. Он точно знал, что в комнате есть скрытые камеры, засекающие малейшие движения, и поэтому совершенно не двигался, еле дыша. Если люди не знали наверняка, он не собирался давать им поводов усомниться в своей природе. Может, они сдадутся и выпустят его. Во время сна одной ночью в его уши вставили устройства, записывающие переговоры с Ними. Барти не был так уж уверен, что Они — с его родной планеты. Сигнал не мог распространяться так далеко, а при нем никогда не было никаких антенн.

Побочный эффект перемещения на сверхсветовой скорости: объединение тела.

Скорее всего, на корабле их было несколько, но из-за некорректного, катастрофического перелета их тела объединились в одно, а сознания остались раздельными. Видел ли каждый из Них мир по-своему? Как передается управление? Был ли сам Барти очередным голосом в голове другого? Кто вообще тогда этот «Барти»? Был ли он «Барти», или раньше его звали по-другому? Были ли имена прерогативой исключительно землян? Кусок за куском он вспоминал прошлую жизнь. Его родная планета мало чем напоминала Землю, голубую от обилия воды. Часть поверхности покрывали кристальные пустыни, поросшие грибами и гигантскими растительными отростками. Свет ближайшей звезды, белого гиганта карликовой галактики в Большом Псе, как это называлось у землян, отражался от поверхности кристаллов вместе с теплом, не задерживаясь в атмосфере. Там было всегда холодно, а мелкие песчинки собирались в кристальные бури, от которых приходилось укрываться в пещерах под землей. Разнообразие видов было скудным, а сама планета — не больше Меркурия Солнечной системы. Населяющий ее народ чем-то походил на людей, но у них была плотная, грубая кожа, покрытая серой чешуей, а желтые глаза со сросшимися прозрачными веками защищали от бурь. Такие, как у мистера Кромвели — скорее всего, они были сородичами. Но у того были крылья, и он мог превращаться в земную змею, так что Барти снова откинул придаточную теорию. Землю мог посещать кто угодно, не только такие, как Барти. Он вспомнил гнездо: родных родителей и выводок младших братьев и сестер. Он вылупился первым — разбил серую, похожую на камень и выбрался в прохладную нору, обмазанную красной глиной. Вместе с остальными членами семьи они наблюдали за появлением маленьких детей, лысых и хвостатых. По мере взросления у них всех отпал хвост и усохли межпальцевые перепонки, на пальцах выросли коготки и присоски, помогающие копать норы и взбираться по кристальным породам или растительности. В лабиринтах подземелий строились школы и институты, изучающие разные науки. Между народом не возникало войн и конфликтов, это было позади — все жили в мире и полном согласии, выстраивая лучшее для всех будущее, насколько это оставалось возможным на их угасающей планете. Вид процветал, но ресурсов почти не осталось. Вместе с соседними цивилизациями, пришедшими к схожей проблеме, они сконструировали корабль специального назначения, нацеленный на поиски нового вместилища для них всех. Того, кем раньше был Барти, уважали за благочестие, трудолюбие и безграничный альтруизм, его кандидатуру единогласно избрали их представителем. Земля казалась многообещающей еще за пятьсот световых лет, и люди, населяющие ее, выглядели достаточно миролюбивыми для встречи с чужаками (относительно других видов). Корабль перенаправился в ее сторону, набрал слишком высокую скорость и распался в стратосфере, извратив содержимое.

Правда Правда Правда Правда Правда Правда Правда Это Правда Правда

Осознание сломало Барти. Его народ, его настоящая семья ждали вестей, выживая на последних резервах, в то время как он безрезультатно потратил девятнадцать земных лет и застрял в клетке для подопытных. Нет, наверное, весь экипаж давно сочли мертвыми и отправили другую экспедицию. Велика вероятность, что все успели переселиться в неизвестном направлении, а его родная планета запустела и одичала. Возвращаться некуда. Он застрял здесь. Он умрет здесь, вдали от дома и родных. Впервые со смерти младшего Блэка Барти горько заплакал. Слезы заливали лицо, оставаясь соленым привкусом на языке, стекая в уши и за шею. Нос забился слизью, и он судорожно дышал ртом, проталкивая воздух через сжавшуюся гортань. На вой и стенания, нехарактерные для его палаты, сбежался весь персонал блока, от врачей до охраны. — Оставьте меня! — провизжал Барти, завидев приближающиеся белые халаты. — Не подходите к-ко мне! Они остановились. Барти не вырывался, не пытался освободиться или причинить себе вред. Склонив голову набок, он судорожно рыдал навзрыд, заикаясь и всхлипывая. Никто не знал, как на это реагировать — за исключением случая с санитаркой Энжелой, он никогда и ни с кем не говорил, даже во время психотерапевтических сессий. После того переломного момента ему разрешили иногда покидать постель и передвигаться на своих двоих, как это и предполагалось изначально. Теперь Барти, превосходно справляющийся с ролью Человека Разумного, мог бросить пару скупых фраз и отобразить несколько эмоций, соответствующих контексту ситуации. На ночь его все еще пристегивали, но, по крайней мере, теперь он мог самостоятельно есть, мыться и ходить в туалет, а на теле не образовывались пролежни. Врачи отмечали удивительные изменения, но выпускать его никто не собирался. Слишком резкий прогресс спустя годы стагнации Тем временем теории в его голове обрастали подробностями, только проверить их было нельзя: везде, где бы он ни был, за ним наблюдали, прямо или скрыто. Он не мог сбросить перед зеркалом кожу или снять линзы, хотя знал, что застежки прячутся в подмышках и на темени, под волосами, и очень хотел избавиться от ненужного груза. Фальшивый облик тер и сдавливал чешую, которой вообще-то требовался тщательный уход, поэтому однажды он улучшил момент, чтобы дать себе проветриться. Пугливую санитарку, ухаживающую за ним раньше, больше к нему не допускали, а остальные изверги слишком педантично и неукоснительно следовали правилам его содержания, чтобы забывать о ремнях. Но случилось так, что раз Энжела вернулась, и Барти незамедлительно заговорил ее, отвлекая от ремней напористой харизмой душевнобольного. Девушка опешила, но старалась этого не показывать, боясь тем самым побудить его к нежелательным действиям. Не умолкающий Барти с восковой, нестираемой улыбкой расспрашивал ее о всякой ерунде, вроде погоды и настроения. Этим утром у него прошла достаточно успешная, по мнению комиссии, сессия, и девушка решила, что к юноше просто возвращается дух жизни. Однако столь резкая перемена и странное возбуждение пугали, и она поспешила поскорее от него отделаться. — Доброй ночи, Энжела, — бодро пожелал ей Барти на прощание. Засов белой двери с большим прозрачным окном задвинулся, и напряженный Барти вмиг сбросил с себя маску. Скользким гадом он выполз из ненадежно закрепленных пут и встал с кровати. Ноги тряслись, пошатываясь, от предвкушения и слабости. Раньше он ненавидел зеркала — из-за чуждой внешности, но сейчас ему отчаянно хотелось оказаться перед зеркалом, чтобы увидеть себя прежнего. Выстиранная сорочка упала к ногам, обнажая нескладное тело. Наконец-то он сделает это. Времени было мало. Если камеры действительно установлены, то с минуты на минуту в палату ворвется целая бригада, которая уложит его и истыкает иглами. И если это произойдет, пока он будет без второй кожи, худшего точно не избежать. С тихим, предвкушающим хихиканьем Барти закопошился на полу в поисках застежек. За двадцать один год они прочно вросли в человечью шкуру, практически слились с ней. Во мраке он щипал и царапал нужные места, надеясь поддеть собачку ногтями, но ни одна не поддавалась. Отчаянно не хватало света, однако ни одна лампа явно не смогла бы помочь ему. Распсиховавшись, он попытался раздвинуть наехавшие друг на друга участки, чтобы сломать молнии. Те срослись слишком плотно, и ему приходилось прикладывать усилия, чтобы разорвать их. Вдруг стало горячо, и пол стал чернее. Барти немного удивился, что на вкус его кровь такая же, как у людей. Он рвал себя, пролезая под кожу остатками ногтей и натягивая ее над кровоточащим мясом. Оболочка сходила с большим трудом. Устав от боли и напряжения в руках, он встряхнул их и лег на холодный мокрый пол, чтобы заняться головой. Было непонятно, где именно находилась последняя застежка, поэтому он изодрал все волосы в ее поисках. Руки все равно быстро затекали, пришлось вернуться к бокам и спине. Вздохи боли перемежались с отборной руганью. Почему он спохватился так поздно? Еще какая-то пара месяцев, и он уже бы никогда не смог избавиться от дурацкого костюма! Откуда вообще он взялся, и почему Барти не выбрал что-нибудь понаряднее? Темнота раздражала его. Раньше, в пещерах, никакой свет не был ему нужен! Возможно, если он снимет линзы, станет немного лучше? Может, он увидит то, что недосягаемо для местного зрения? Застежки… Барти ущипнул себя за склеру. Лизны тоже приросли, буквально приварились к глазам. Но с ними должно было быть проще — роговые нижние веки защищали настоящие глаза от повреждений, поэтому церемонии казались излишними. Он остановился, только когда пелена застелила левую сторону. Повысившееся давление в глазнице тошнотворными волнами боли билось по левой половине головы, а в истерзанный белок словно засыпали стекла. Это была мучительной боль, от которой хотелось отрезать голову. — Когда это кончится?... — Барти обессиленно ударил по полу, расплескивая кровь. Собравшись с духом — он чувствовал, что конец близок —, Барти обхватил себя руками и с силой царапнул лопатки, соскабливая верхний слой. Зубы тянули кожу с рук и ног, выламывающиеся ногти расцарапывали спину, грудь и живот. Тем все усложнялось, чем больше тело измазывалось скользкой металлической жидкостью. — КАКОГО ЧЕРТОВОГО ХУЯ?!! — громыхнул голос сзади. Включился свет. Барти перекатился на четвереньки, прижавшись к полу подобно крокодилу, и оскалил кровавые зубы. Яростно отбиваясь от подоспевших санитаров, он изворачивался и пинался, пока в него не воткнули шприц с успокоительным. Следующее пробуждение произошло в реанимационном отделении. Левый глаз давал смазанную и блеклую картинку, остро реагировал на свет и в целом плохо открывался. Все тело ужасно болело, особенно бока и пальцы. Над ним нависло несколько лиц, что-то выспрашивающих, в масках и очках. Барти отвечал несвязно и невпопад, мешая откровенную ложь с редкой мозаикой правды. — Мистер Крауч, — бесцветно сказала одна из, должно быть, ученых. — Нам важна ваша честность. В первую очередь — для вашего же здоровья. — Ладно, — решился Барти. Все равно деваться отсюда было некуда. — Только пообещайте, что не станете проводить надо мной опыты. Я все расскажу. Всю правду. Понадеявшись на их сострадание и «желание помочь», он выложил все, что помнил о себе и себеподобных. О планете, о миссии, тайных знаках и мимикрии под людей. Врачи внимательно его слушали. А когда швы зажили, направили на электрошоковую терапию. Прошло девять лет. В процессе лечения у него развилась эпилепсия, которой раньше не было, анемия и задержка мочеиспускания. К левому глазу зрение не вернулось полностью, из-за этого оно начало ухудшаться и в правом. Барти забыл, когда в последний раз у него случалась эрекция, но из болящей, набухшей груди периодически выделялось молоко. Они безжалостно наврали ему. Бесконечный лабиринт закончился тупиком, когда его забрал человек, выдающий себя за Настоящего отца. Безжизненная палата сменилась на прежнее вместилище — первое, которое ему предоставила ужасная Земля. Он не помещался на старой кровати, и им пришлось срочно покупать новую. Без креплений. Обстановка узнавалась с трудом, но пропитывала ностальгией: теперь-то Барти мало что помнил. Полностью выпали из памяти обстоятельства его заключения, смутно вспоминался клуб и следующие после него приключения. Фантомный апах дыма, крови и смерти ощущался, как что-то знакомое, хоть казался мерзким. Руки помнили тепло гитары и кошачью шерсть, но холод оружия — нет. Сириус Блэк полностью исчез из его памяти. Сириуса Блэка никогда не существовало. Принимая лекарства, Барти чувствовал, как набивает череп ватой. День сменяла ночь, он изнывал от скуки, изредка пролистывал старые книги, чиркал что-то в альбоме и общался с соседями по разуму. Если в коридоре слышались шаги, он ложился на кровать.  Барти вспомнил: если глотать не полностью, люди верят, и можно быстро отвыкнуть съеденное, а потом раскрошить и спрятать за шкафом. От инъекций это не спасало, но значительно проясняло все вокруг. Сошла постоянная сонливость, но перед врачами он продолжал делать вид, что его вечно клонит в сон. У Них родился гениальный план, и Они активно помогали наверстать забытое.

Разве ты не помнишь? Рукоятка так приятно лежит в руке. Потрогай.

Это же чистое волшебство. Тебя давно ждут дома. Давай, помоги себе.

Пора домой. Надо возвращаться. Ты зря теряешь время. Скорее.

Ну же. Возьми и сделай это. Ну же. Не заставляй их ждать еще больше.

ДАВАЙ

Он знал, что надзиратель скоро войдет в комнату, потому что тот заходил ранее и пытался поговорить. Земляне хотели наладить с ним контакт, но этому было не суждено случиться. Злой на бесчувственных обезьян Барти притаился за дверью и прождал несколько часов, прежде чем она открылась, но когда это произошло, он собрал все остервенение, жажду жизни и горечь и напал на ослабившего бдительность мужчину. Толкнув его на пол, вырвался за пределы клетки и долго метался между комнат, ища старую кухню и старый ящик со столовыми приборами. — Надо же, тот самый! — вертя в руках старый нож, Барти разразился смехом. Медленно вернувшись в комнату, он закрыл за собой дверь. Старый мужчина уже поднялся и нервно оглядывал комнату на предмет импровизированного оружия. — Барти, — глухо сказал он. — Остановись. Барти засмеялся очень громко и весело, давясь и утирая выступившие в уголках слезы. — Почему? — он шагнул ближе. — Ты же… — мужчина отступил и врезался спиной в полупустой шкаф. — Я не твой сын, — нож закачался в укоризненном жесте. — Ты сам сказал. — Извини, — бледное лицо мужчины приобрело землистый оттенок и за секунду постарело еще на десяток лет. — Пожалуйста, извини меня. — На правду не обижаются, — вскинув брови, Барти горестно вздохнул. — Ну, и ты не обижайся. Тварь. Замахнувшись, он врезал острием прямо перед собой, но промазал. Кончик вонзился в доску: мужчина уклонился и оттолкнул Барти в попытке сбежать. С шипением тот схватил его за одежду и тяжело (отощалой рукой) вернул обратно, одновременно исступленно дергая за ручку ножа. — Хватит мешать мне! — рявкнул он. — Вы все! Вы сделали достаточно, чтобы помешать мне! — Я сделаю все, что ты скажешь! — в страхе мужчина пригнулся, и Барти снова промахнулся. Его брюки потемнели, распространяя запах аммиака. — Черт, тогда стой на месте! Навалившись сверху, он резко вогнал лезвие в шею. Не без труда, толчками оно прошило его насквозь, выйдя через щель между гортанными хрящами. Ноги мужчины подкосились, и он повалился на пол, снимаясь с ножа, как кусок мяса. Из рукотворных отверстий и рта, ушей и глаз полилась темная кровь, медленно заливающая грудь, плечи и ковер. Распалившись, Барти коршуном спикировал и нанес следующий удар между лопаткой и позвоночником. От созданного импульса мужчина кашлянул большим объемом крови, разбрызгавшимся на пару футов вокруг. — Никто, — Барти ударил между ребер. — Больше, — снова в шею. — Не встанет, — другой рукой он взял голову под челюстью и пронзил щеку. — ПЕРЕДО МНОЙ!!! С силой он приложил голову о пол и приставил нож к виску. Мужчина нечленораздельно хрипел, булькая и плюясь растекающейся кровью. Ни секунды не мешкая, Барти стукнул по навершию, и нож с хрустом вогнался в голову до упора. Из глаз и носа брызнула новая порция кровьи, но все остальное стало статичным. Бегущий, дышащий, живой человек стал бесполезным сбором плоти и костей, в мгновение ока. Он перестал существовать. Как и другие. Он еще легко отделался. Барти понимал, что его рассекретят буквально завтра же, поэтому не стал утруждать себя укрытием трупа и орудия убийства. Он вымылся, сменил одежду на чистую, собрал немного еды и покинул тюрьму, предварительно заперев ее на ключ — выиграть время никогда не помешает. Дело оставалось за малым: выйти на сородичей и покинуть это пристанище извращенцев навсегда. ------------------------------------------ 14 октября 1995 года Мне совсем нечем заняться. Женившийся Рем возится со своей школотой пять дней в неделю, оставшиеся два — с моей залетевшей от него (надеемся) племянницей. Других старых приятелей я так и не разыскал, а заводить новых, ну, смешно. Загибаясь от скуки, я исхаживаю Лондон вдоль и поперек с рассвета до полуночи, думая о всяком дерьме. Типа, лучше бы мне не сокращали срок. В попытках скрасить времяпровождение я купил себе мягкие «кроссовки», в которых и правда удобнее долго ходить, а еще плеер и дурацкие наушники, сдавливающие голову. Ни кассеты, ни пластинки туда не вставляются, представьте, пришлось полдня провести в музыкальном магазине, перебирая маленькие круглые диски. В девяти из десяти случаев исполнители были мне незнакомы, так что я просто «обокрал» Дору, взяв несколько по ее совету. Система была дешёвой и приказала жить до вчерашнего вечера, поэтому в этот погожий день я лишаюсь фонового шума. Насвистывание отвлекает от неприятных мыслей. Забредаю в какие-то южные трущобы. Облачно, и все это время погода не предполагала дождя, так что я чертыхаюсь, когда он все-таки срывается. Спрятавшись под деревом, шмякаюсь задницей в грязь — ноги устали, а на одежду плевать, все равно меня от бомжа почти не отличить. Надо бы помыться завтра. Людей на улице нет, но из подвала ближайшего многоквартирного дома доносятся какие-то звуки. Кто-то безжалостно насилует расстроенную гитару. Еще и подпевает: неплохо, но все равно ерунда какая-то. Закуриваю последнюю сигарету. — Прожил в картинном домишке маленький бомбардир … Я усаживаюсь поудобнее, мысленно дорисовывая музыке барабанную партию и трубы. И себя со скрипкой.  Холодно. — Никому не рассказывал о своих бедах, одинокий без друзей… Бедный бомбардир. Жалко его, никто с ним не играл. Эх… Старые песни — самые лучшие. Молодец этот мужик, знает толк в музле. — …И жестко сказали: «Хватит» маленькому бомбардиру. Собрали вещи, несмотря на сердца боль, смахнули слезу и посадили на поезд. И больше никто не видел… — …маленького бомбардира, — тихо допеваю я себе под нос. Помедлив, некто начинает копаться с перенастройкой гитары. Дождь не становится слабее, чему я не радуюсь. Капли барабанят по жестянке, заглушая трели следующего песнопения. Человек не допевает «Silly Boy Blue» , хотя мне очень нравится и песня, пусть исполнение и хромает.  Он обрывает куплет, грубо проговаривая строчки: — Сейчас тебе ни за что не удастся покинуть своё тело, так что жди, пока не умрёшь. Больше он не поет. Тишина нагнетает, и я уже представляю всякие страшные картинки того, что прямо сейчас может твориться в этом сыром подвале. Последние слова звучали пугающе. Скука говорит мне залезть в окно и посмотреть на глупого бомбардира, так некстати закончившего музицировать — дождь-то не прекращается.  Поднявшись с земли, я наскоро обтираюсь о ствол дерева и крадусь к приоткрытой створке разбитого окна под потолком. Осторожно заглядываю: типичная бомжатня с лежаком, крысами и насекомыми, но не сказать, что прям обжитая. На полу баклажка с водой, несколько консерв и пластиковых ложек, над всем богатством летает жирнючая муха. Пахнет нестиранной одеждой, но, слава богу, не мочой. — Эй, — зову я человека в углу комнаты. — Привет. Он сидит на нагромождении столов и шкафов, как на насесте. Сто одежек, одна чуднее другой, и весь этот ворох нежно, будто родного ребенка, обнимает светло-желтую гитару. При виде моего рыла в окне сначала он напыживается, даже рычит немного — темные зубы выглядывают из-за рыжеватых усов и бороды, но, приглядевшись, маргинальный элемент успокаивается. Видать, ебало у меня располагающее, узнал маргинпльную родню. Я считываю это за приглашение и влезаю внутрь, неуклюже сваливаясь на горку коробок. Мокрый весь. Человек тоже спускается, держа при этом гитару высоко над головой. Боится повредить, наверное. Я не сдвигаюсь с места у окна, чтобы в случае чужого всплеска агрессии удрать, и человек, медленно шаркая, приближается ко мне. Глаза-блюдечки, одно поломанное. Бережно положив на матрас, он столбом останавливается в ярде от меня, не произнося ни слова. Даже дурацкого «привет». Высокий рост, но сгорбленная спина с опущенными плечами. Засаленые волосы выстиранно-каштанового цвета, радужки им в тон. Один глаз полузакрыт, и зрачок его пугающей неправильной формы. Длинный узкий нос с горбинкой. — Прости, что не писал. Они держали меня связанным. Замахнувшись, я с наслаждением втрескиваю костяшками по лицу Барти Крауча-младшего. Смиренно он принимает удар, по инерции отклоняясь назад. Голова заваливается, хрупкая конструкция тела покачивается и останавливается на расставившихся шпалах. Безвольно свисающие руки не пытаются защититься или потрогать ушиб. Он неверяще смотрит на меня в бездействии. И резко приближается. Губы в запекшихся багровых корочках хотят накрыть мои, обдавая зловонием. Жесткая растительность колет рот, но не попадает внутрь. Выставив руки вперед, я отшатываюсь от него и падаю на коробки. — Никто не полюбит тебя так, как я. Разве не хотел бы ты тоже любить меня? — говорит он стихами, продолжая мычать без слов. — Чокнутый! Какого хрена ты здесь делаешь? — я взбираюсь по картонкам, пытаясь сохранять дистанцию. — Разве ты не лечишься? — А ты? Он поднимает меня, поправляет и выравнивает, как ценную куклю мадам Тюссо. — Я не болен, — ударяю его по руке и отшагиваю левее. — И я, — он вскидывает брови дугой. Пиздеж. Немного волоча одну ногу, Барти отдаляется и валится на матрас. Взгляд ко мне приклеил обреченный. Пошарив по полу, он берет пачку дешевых сигарет и долго пытается прикурить от влажной спички. Я стою, не шелохнувшись и сгорая от интереса. — Меня подставили, — говорит он. — Тебе, должно быть, это знакомо. Ему неоткуда знать, что я сидел. Пальцем в небо, но как проницательно. — Хватит врать, — борюсь с желанием швырнуть в него коробку. И почему мне постоянно так горит с кем-то подраться? — Наверняка с моей сестрицей было весело убивать людей. — Я не вру, — тихо отвечает Барти. — Я никого не убивал. Никогда. — Ага. — Клянусь. Что-то мне подсказывает, что это правда. А может, я просто слишком доверчивый. Тоскую по прошлому. Или все вместе взятое. Даже в грязных одеяниях, взрослый, заключенный в больное тело Барти вызывает только жалость, как и восемнадцать лет назад. — И что же ты забыл в той секте? Он морщится; не докурив сигарету, тушит ее о земляной пол. Дождь за окном стихает. — Не спрашивай меня, пожалуйста. Я не хочу об этом думать. — Ага. Слишком много его использовали, чтобы говорить об этом. Барти жадно изучает меня глазом, как невиданное чудо-юдо, иногда почесывая ухо. Наверняка вшивый. — Знаешь, — бормочет он. — Десять минут назад я совершенно о тебе не помнил. — Забавно. — А потом ты залез в окно. Сумасшедшая встреча, однако. И во сне не представишь. Я присаживаюсь на краешек частично разобранной тумбочки, на языке жалом вертится вопрос, но долго не может изрыгнуться. — Почему ты здесь? В этих словах заключено слишком много, и я молюсь, чтобы он понял меня. Мне нужен монолог. Исповедь. — О, — за это время он успевает взять гитару и начать тихо тренькать струны. — Ну, в другие места мне нельзя. Вообще-то, даже отсюда скоро придется уйти. — Почему? Сезонная миграция бомжей? Барти смеется, возможно, слишком долго, чем нужно над такой несмешной шуткой. — Знаешь, — он подтягивает к себе колени, сияя и собираясь в восторженный ком. — Кое-кто сказал мне, что скоро поможет с возвращением домой. — Домой? — недоверчиво хмурюсь я. Странно слышать это от Барти, который, вроде бы, презирает родные стены. — Ну, — Барти строит «милую» улыбку. Изгиб губ точь-в-точь, как раньше. — Может, не совсем домой. Зависит от обстоятелств. Знаешь, ты бы мог отправиться с нами. Надо только закончить одно дельце… — Куда? — Я не уверен, что получится его уговорить, — пропускает мимо ушей мой вопрос, извинительно опуская ресницы. — Все же ты человек, но я обязательно что-нибудь придумаю. Условия для тебя не лучшие, но, может, защитный костюм не даст задохнуться… — Что ты несешь? Губы страдальчески кривятся. С жалобным всхлипом гитара откладывается, и Барти, переложив больную ногу, подползает ко мне. — Ты бы понравился им. Не только маме с папой, вообще всем. Ты добрый. Глупый, правда, но я бы всему тебя научил. Я небрежно перебегаю обратно к коробкам, запнувшись об одну. Барти тоже меняет вектор направления, приближаясь с пугающей прытью. Жуткое зрелище. — Соглашайся, не пожалеешь, — рука в коростах тянет за штанину. Блестящий круглый глаз на изможденном лице умоляюще сверлит меня. — Там намного лучше, чем на Земле. — Пиздец, — сиганув вверх, я цепляюсь за раму. Барти вскрикивает — кажется, попал ногой по лицу. — Отвали! — Постой! Я почти вылезаю, меня хватают за щиколотку, стягивая кроссовок. Вырвавшись на свободу, я убегаю прочь без одного тапка, оставляя лихо дальше гнить в подвале. ---------------------------------------------------- / Вложено несколько газетных вырезок:

СЕКТАНТЫ НА СВОБОДЕ

*********** ******* * ** сообщает о массовом побеге десяти заключенных, ранее объединявшихся в преступную группировку, известную как «Пожиратели Смерти». Полиция прилагает все силы к задержанию преступников и просит граждан проявлять бдительность и осторожность. Ни в коем случае не приближайтесь к этим лицам. Администрация заявляет, что побег подобного масштаба предполагает помощь извне. В ходе допроса главный подозреваемый, Сириус Блэк, доказывает свою невиновность и дает следователям дополнительные наводки, подробнее стр. 3. [Вокруг колонки размещены десять фотографий с именными подписями]

***

БАРТЕМИУС КРАУЧ-МЛ ЗАДЕРЖАН

Известный серийный убийца и мучитель Бартемиус Крауч-Мл задержан возле дома семьи Лестрейндж, сектантов, сбежавших из тюрьмы неделю назад. Признавшись в организации массового побега, он не рассекречивает личности главаря банды. Крауч явно невменяем и опасен для общества, подробнее о суде на стр. 2. / Больше я не гулял. Нахуй нужно, действительно. Прекратил это делать еще до побега ебанутой кузины, а после вообще перестал высовывать нос из конуры. Лежание перед телеком оказалось довольно увлекательным процессом, особо быстро время пролетало за бутылкой пива и косяком. Траву достать куда проще, чем героин, ебучие новые законы. Я пересматривал вышедшие в восьмидесятых фильмы и записи передач, еще больше разкурочивая дыру обиды в груди. И больше ничего. У Люпинов родился шкет: Тед, прям как дед. Славную пирушку закатали, а еще там был Гарри Поттер. Сестра Эванс по незнанию отдала его в ту школу, где преподавал Снейп — знала б, что там и Рем еще, духу Гарриного там бы не было. Рем быстро пригреб малого к рукам. Это было, по его словам, странно и непривычно, особенно для мини-Поттера — он-то знать не знал, кем был его отец и кто мы такие. Рем поначалу был для него не больше, чем учитель, а я вообще хуй знает кто. Эх, а ведь когда-то я играл с Гарри и не давал засунуть пальцы в розетку. Гарри был нашим человеком. В свои пятнадцать он дул и закидывался какими-то новомодными таблетками. Бывало, сбежав с уроков, приезжал ко мне и давал на пробу разное, типа ксанакса и новых экстази. Шустрый малыш, нашел себе подходящую компанию. Взамен я рассказывал о наших мародерских похождениях, и хоть ему было не так интересно слушать мои россказни о крутости семидесятых, на кусках про Джима и Лили он развешивал уши. Бледный малый, щуплый из-за химикалий, не чета Джиму. На башке шрам в пол-лба, сам не помнит откуда. Вредный тоже, как Лили, но это, наверное, от воспитания ее сеструхой. Та совсем о нем не заботилась, ясное дело он заторчал. / Вложена совместная фоторграфия Сириуса Блэка и Гарри Поттера в неубранной квартире. Оранжевая дата внизу: 25.12.95 / Беллатриса почти не беспокоила меня. Она и ее петушки носились по всей Британии, уклоняясь от молний правосудия и прячась в подпольях. Я смотрел на этот цирк через новости и фыркал — вот нечем же, бля, заняться этим людям. Крауч снова чах в дурдоме, заслуженно — он убил отца, вытащившего его оттуда, и теперь никто не уже не спасет эту нездоровую горсть сумасшествия. Не убивал он, ага. Счастливой смерти на привязи. Надеюсь, больше не встретимся. / Вложена фотография Ремуса Люпина с Эдвардом Люпином на руках / Я смотрел на Гарри с Тедом и, вроде бы, радовался, что не обзавелся потомством — меньше проблем себе нажил, на выжатого Рема было страшно взглянуть. А вроде немного жалел, что остался никем и с ничем. Никакой любви, никакой семьи. Хотя, по сути, кого это должно волновать? Рем, знаете, не перекрасил татуировку с моим именем, это о многом говорило. Что он, должно быть, все-таки верил и ждал. Может не в романтическом плане, но в дружеском наши отношения претерпели все: и огонь, и воду, и шприцы с решетками. К несчастью, весной девяносто шестого Рем и Дора узнали о своем положительном ВИЧ-статусе. Никто из них не признавался о похождениях на стороне, хотя все указывало на Дору . Да, звучит предвзято, дружеская солидарность и т д, но я уже никому не доверял. Ну и поздно, в общем-то, метать стрелки — ближайшая зима и их обоих не станет. Даже осень, Дора и раньше не отличалась крепким здоровьем, умудрялась простудиться даже летом. Таким образом в скором времени меня должны были лишить последних моих друзей, но я, как всегда, всех переиграл. 18 июня 1996 года Я, Рем и Гарри возвращаемся из паба, где «не спрашивают»: отмечали окончание учебного года Гарри, который до сих пор не бросил школу. Весь вечер мы пили пиво и обсуждали только хорошее. Футбол, музыку, мотоциклы. Еще полмили и все кончится, мы разойдемся — Рем к себе, а я с Гарри ко мне. В этом квартале темно, как в жопе, никак не починят фонари. — Здорово посидели, — Рем выдыхает сигаретный дым и закашливается. Ему запретили курить, но когда его волновали врачебные запреты? Проверяет себя на прочность каждый день и злится, что доки его пытались надуть. Я и Гарри незамедлительно соглашаемся с озвученным. Надо чаще так собираться, лето на дворе. Рем больше не работает, выгнали из-за болезни, времени — вагон. На душе так приятно, что и сказать нечего. Зато Гарри есть что: — С вами всегда здорово, — ох уж папкин льстец. Треплю его и без того лохматые волосы. — Че, пошли, а? — киваю в нашу сторону перекрестка. — Пока на автобус не опоздали. Гарри кивает. Они с Ремом некрепко обнимаются, а я даю тому звонкую пятюню. — Пока, — машу на прощание, и мы расходимся. По правде, мы могли бы сесть на одной остановке, но тогда Рему бы пришлось делать крюк, от чего он всегда отказывается. Я и маленький Поттер медленно бредем по остывающему тротуару: он в белоносых кедах, я в каких-то штопаных мокасинах хрен знает какого года. Закуриваю две сигареты и передаю одну Гарри. — Если повезет, успеем на «Друзей», — роняю, пытаясь возобновить диалог. — Не, — Гарри затягивается. — Никаких «Друзей». Зайдём в прокат, возьмем какой-нибудь старый фильм на фон, и ты опять расскажешь, как папа залез по голой трубе на крышу. — Идет, — я смеюсь. Как же темно. Но самые мрачные тени бывают перед рассветом, ведь так? В темноте я вдруг натыкаюсь на кого-то, на кудрявую женщину. Она шла с другой стороны, и должна была меня видеть, так что эта стычка не случайна. Что же, я всегда рад знакомству. — Меда? Привет!.. Не признал в темноте! Она широко улыбается, показывая такие же, как у меня, черные зубы. — Не-ет, — пробирает мурашками высокий голос. — Это я, Белла! С маниакальной ухмылкой она гогочет, а я иду на попятную. Неотвратимая тень подпрыгивает ближе, во тьме из ниоткуда вспыхивает блик длинного лезвия. Я рефлекторно прикрываю собой Гарри и вытаскиваю из кармана сделанную именно для таких случаев заточку. — Отошла, быстро! — гавкаю ей, размахивая оружием. — Отошла нахуй! — Какой грубый! — слова давятся в смехе. — Эй, ребята! Ловите грубияна! Я весь напрягаюсь, как загнанная сворой кошка, волосы встают дыбом. Толкаю Гарри, чтобы тихонько назад шел, и сам двигаюсь. Сумасшедшая Беллатриса, никто не выходит к ней! Старая пиздунья! Почему ее до сих пор не поймали?! — Не свисти, — набираюсь уверенности. — Нету там никого! — Какая досада, — кривятся в темноте бордовые губы. — Ну, вряд ли мне это как-то помешает. — Бля, бежим! — кричу Гарри и срываюсь с места. Мы несемся так, что пятки сверкают. Старуха мчит следом, ебанашка, в длинном черном платье, путающемся между ног. Вслед летят проклятия, а потом прилетает еще кое-что. Что-то горячее касается спины и безболезненно отягощает место чуть ниже желудка. Я почти ничего не чувствую и продолжаю бежать, подгоняя Гарри. Холодает. Мы минуем прошлый перекресток и бежим прямиком к людной дороге, около которой должен стоять Рем. — Она отстала? — Гарри оглядывается, когда я немного замедляюсь. Мы останавливаемся в луже рыжего света. Гарри держится за грудь, переводя дыхание, я хватаюсь за колени вспотевшими ладонями. Холодные. И колени тоже. — Черт, Сириус, у тебя кровь на ногах, — испуганно вытаращившись, Гарри присаживается на корточки и пачкает кровякой свои пальцы. И правда, кровь. Будто обосрался кровью. Разгинаюсь, и чувствую, как что-то мешает этому. Длинное, и тонкое. Жаркое в противовес конечностям. — Эй, глянь, че там у меня на спине, — поворачиваюсь к Гарри задом. — Ебать, — нихуя не обнадеживающе говорит он. — Торчит хуйня какая-то. — Так вытащи, бля. — Может, успеем дойти до Ремуса? — нерешительно предлагает Гарри. — Я не пойду, — я не дойду. — Сбегаешь? Я бессильно осаживаюсь на бордюр. Вот те и раз! Беллатриса до сих пор нас не нагнала: думает, наверное, так легко от меня избавиться, да? Тупая шваль. Чтоб ее крысы сожрали. Дохлая уродская гадина… Гарри нет минут десять. С меня натекает приличная лужа, и я уже чувствую нож внутри себе, а может мне кажется, что чувствую. Жжение, пульсация поврежденного нутра и писк нервов. Ненавижу. Она добилась своего. Но и я добился. Искрутившись, я по дюйму вытряхиваю из себя блэковский фамильный кинжал — его принадлежность понятна по специфической рукоятке. Знаю, что так не надо делать, но я уже со всем смирился. Пришла пора идти дальше, здесь мне больше нечего делать. Я изжил себя самого. Укладываюсь на спину и гляжу на облачное небо с куском белой луны. Фиолетово-черное, полностью без звезд: чем ближе двухтысячные, тем больше в Лондоне иллюминации. В какой-то момент надо мной возникает лицо Рема, само как луна. Без дурацкой ушастой шапки, но такое же милое, как и тогда. — Сириус, какого хрена? — он хватает меня под скулы. — Ну, не один же ты должен страдать? — слабо посмеиваясь, отвечаю я. Каждый смешок отдается ужасной хлюпающей болью. Рем замечает в моих руках нож, ругается и швыряет его прочь. — Пиздец с тебя натекло, — замечает он. — Не хочешь в больницу? — Нет. — Я послал Гарри.  — Дурак. — Сам дурак. Мы замолкаем. Будет смешно, если его обвинят в моей смерти. Мне верится и одновременно не верится, что это — конец моей истории. Нашей истории.  Он наклоняется близко-близко со своими светло-рыжими ресницами, сокращая расстояние между нашими лицами до считанных дюймов, и вот мы уже целуемся, медленно и никуда не спеша. Его пальцы тщетно сминают мою футболку. Все в последний раз. Мы сто лет не целовались, ну, пятнадцать, по правде, но я ни в коем случае не разучился, правда. Даже не забыл его вкус. Терпкие сигареты, вечная скорбь и психоделический рок. Моя первая любовь. И последняя. Меня одолевает наваждение, каждая секунда прошлого затапливает ярким потоком, будто семидесятые были вчера — нет, до сих пор идут. Без ссор, без крови, без драк, без смертей и последствий наркозависимости. Только дружба и радость, веселье и… любовь. Она переполняет меня до краев, забавно, что это происходит только перед смертью. Но я не говорю этого Рему, ведь он и так прекрасно все знает. Без слов. Телепатия между нами никогда не ломалась. Его блестящее от слез лицо сдвигается, и мне снова видно небо. Луна выплывает из-за туч как раз вовремя. Я будто пьяный, ужасно хочется провалиться в сон. Рука Рема гладит меня по щеке, но последнее, что я вижу, не он, а маленькая белая бабочка, порхающая над нами. Я закрываю глаза и проваливаюсь в пустоту. -------------------------------------------

Оса

Это был верх эгоизма. Медленно умирающий Ремус продолжал жить только ради своего ребенка и веры, что именно Сириус будет его провожатым на тот свет. Он представлял, как Сириус будет держать его за руку в его последние часы и рассказывать веселые небылицы, как когда Ремус пропускал школу из-за гриппа или лежал со сломанной ногой. Но его обвели вокруг пальца, и теперь Сириус умирал перед ним. Он уважал его решение, просто не мог поверить, что все произошло так стремительно. Меньше получаса назад они попрощались, ударили ладонями — и вот он лежит, истекая кровью и безмозгло улыбаясь. Типичный Сириус Блэк. Его невозможно не поцеловать. То же самое, что сопротивляться течению горной реки. Его серые глаза слишком быстро остекленели. Ремус продолжал поглаживать щеку с грубой, поросшей щетиной кожей, пока не вернулся Гарри. — Я вызвал. Сказали, ждать час, не меньше. — Да все уже, — Ремус отмахнулся от глупой, неспящей ночью осы, желающей отведать крови его мертвого друга. — Хоть два. — Он умер? — сипло спросил Гарри, садясь с другой стороны. — Нет, не может быть. Он приложил ухо к груди, потом поднес к носу указательный палец. Его глаза быстро увлажнились. Переведя их на Ремуса, он о чем-то подумал и брызнул слезами, отчаянно крича на всю улицу. -----------------------------------

Она уже идет за тобой

Теплый ветер обдувает кожу. Я не обнажен — на мне что-то вроде льняных шорт и футболки. Живот и грудь ноют в месте удара, но это тупая боль, как от гематомы. Под одежду залезают сочные стебли, щекоча кожу, пахнет травой и медом. Стрекочут насекомые и шуршат листья. Умиротворение. Я открываю глаза: небо светло-голубое, все в перистых облаках. Светает. Не похоже, чтобы я умер. Сажусь, стряхивая букашек и налипший репей, а потом встаю — трава не такая уж высокая, не выше середины икры, но со всех сторон, куда ни глянь, она простирается до горизонта. Оглянувшись кругом, я замечаю большой темно-серый дом, который меньше всего хотел бы видеть сейчас. Старый, явно заброшенный, но никоим образом сюда не вписывающийся. Пыльные окна на всех этажах, даже паутина пустая. Гриммо, 12. Бежать бессмысленно — отсюда нет выхода, это чувствуется на подсознании. Тем более там уже ждут. Как глупо — убегать всю жизнь, чтобы в конечном итоге возвратиться. Сидя на каменных ступеньках, семнадцатилетний Регулус играет с Кричером, подставляя розовому языку свое лицо. Мои глаза с надеждой распахиваются, и я ускоряю шаг. Он поднимает голову и смущенно улыбается, чуть-чуть пожимая плечами и удерживая пса тонкими кистями. — Привет, Рег, — сдавленно говорю я, опускаясь перед ним на траву. — Привет, Сириус, — слюнявой рукой он проводит по моей щеке, там где, вроде бы, только что проводил Рем. — Ты так вырос. — Прости меня, — я хватаю и притягиваю ничего не понимающего Кричера, в надежде сдержаться и не разрыдаться на пороге собственного дома. — Пожалуйста, Рег. Я хотел вернуться, правда. — Не извиняйся, я все понимаю. Кричер не помогает, и я давлюсь слезами. Регулус отводит взгляд, сдавливая угол крошащейся каменной ступени пальцами. — Я причинил тебе столько зла, — настаиваю я. Вырвавшийся пес сердито лезет к Регулусу на колени, продолжая игривые нападки. — Лучше помоги успокоить Кричера, — утомленно говорит Регулус, спихивая того обратно. — Мне надо поговорить с тобой, — я судорожно втягиваю носом воздух, вытирая проступившие слезы тыльной стороной руки. — Я так долго этого ждал. Регулус поднимается и подает мне руку. Тяжело встав, я опираюсь на него, как старец, и мы крепко обнимаемся. Трава щекочет пятки, но земля удивительно теплая. Где-то далеко вверху, чирикая, проносится стая птиц. — Помнишь, как мы играли втроем? — тихо произносит Регулус. — Нет, извини. — Это было всего один раз. Слегка отстранившись, я заглядываю в его большие голубые глаза, украшенные пушистыми ресницами. Он мягко улыбается мне, а я ему. — Теперь я здесь, и мы поиграем еще. Честное слово. — Нам пора, — Регулус машет на дом. — Мне не разрешили задерживаться надолго. — Кто? Я знаю, просто оттягиваю момент расставания. Точно последнего. Он уклончиво отворачивается, поднимаясь на одну ступень. Теперь выше меня. Как и должно было быть. — Ты поймешь. В смешанных чувствах я поднимаюсь за ним и кладу руку на горячую кованную ручку. Столько прошлого таит в себе эта страшная черная дверь. — Прощай, Сириус. Я оглядываюсь, но сзади больше никого нет. Ладонь печет, хотя на металл ручки не попадают прямые солнечные лучи. Глубоко вдохнув, я нажимаю ее и открываю вход. За ним нет коридора: наружу вырывается жаркое лижущее пламя, опаляющее лицо и волосы, и в его глубине слышится нестройный демонический хохот. Внизу моего живота закручивается липкий ужас. В нерешительности я медлю, заходить внутрь очень страшно. Зажмурившись, считаю до пяти и пробегаю через огонь, пожирающий мое обугливающееся и нарастающее заново мясо. Пепел забивает легкие, мозг плавится от жара. Очутившись в пятачке посвежее, я протираю глаза от сажи. Пространство плывет от сверхвысокой температуры. — Сириус Блэк! Наконец-то! Молли налетает на меня искореженной тушкой. Сейчас она не кажется мне большой и высокой, как когда-то. Пахнет тяжелой работой и, совсем слегка, конфетными духами. С трудом мы отлепляемся друг от друга, и я вижу за ней застенчивого Габи, златокудрого и обгоревшего везде, кроме лица. — Боже, как я рад вас видеть! — обнимаю и его тоже, хотя при жизни мы никогда не обнимались. — Не упоминай! — хихикает Молли, ударяя меня по спине. Они проводят и оставляют меня в длинной очереди душ, каждую из которых судит комиссия. Ура, мой последний Суд. Проходит целая вечность, прежде чем меня уже законно сбрасывают в Ад. Оно было заранее понятно, просто Регулус решил немного подсуетиться и организовать мне подобающую встречу. Хоть кто-то обо мне позаботился. Не зря его забрали себе ангелы. Вот так. В моем новом и последнем доме собралась вся моя настоящая семья. К моему прихожу там уже был Люк, заразившийся ВИЧ еще в восьмидесятых, но не ставший дожидаться мучительной естественной смерти — на его шее багровел след от удавки, а голова была красная, как помидор. Нашедший меня одним из первых мародер-Пит, слепленный из фарша, сразу попросил прощения, в чем я, конечно же, ему не отказал. В бешеном веселье меня поприветствовал Джим, но с Лили мы встретились много позже. Даже в Аду она не жаловала Сохатого. Вскоре, как я и говорил, к нам присоединились мой дорогой Рем и Дора, ссохшиеся до мумий. Ориентировочно через два года (здесь не водилось ни часов, ни календарей) прибыл и малыш Гарри, передознувшийся неведомой хуетой. Он был очень рад наконец-то встретиться с родителями. Нашу братию, увы, не пополнили только Фрэнк и Элис, сколько бы мы их не ждали, бедные мученики. Но спустя, наверное, с полсотню лет к нам свалились Марлен и ее американская девчонка. Конечно, сюда попали также Беллатриса и все остальные, но теперь им не было смысла гоняться за мной, так что мы просто игнорировали друг друга. Работа была тяжелой, но я не жаловался. Куда уж! Тусовка в сборе, и вдобавок я встретил множество звезд. Земных, разумеется. Видел Фредди издалека, Леннона. Рида чествовали, как героя. И только Боуи, как обычно, выделился. Ебаные ангелы, свинтили самые сливки себе! В перерывах между адской работой я задумывался об одном человеке. Честно, я боялся дня, когда он спустится к нам, ведь тогда мне точно от него будет не отделаться. Но он так и не явился. Его точно не могли отправить в Рай — невозможно, его зверства были непростительны. Но и в Аду его не было. Только когда кончились все сроки, подходящие под смерть Барти Крауча, я успокоился. Он не придёт. Все были счастливы. Всё было хорошо.

КОНЕЦ

/ Отложенную рукопись сразу поглощает огонь. Вы слишком долго прятались от работы, и теперь на вас обязательно донесут черти. Наказания не избежать, лучше бы вам поторопиться. / 10 января 2016 года Барти Крауч умирает. Большую часть жизни он провел в стенах лечебницы ********** **** **** * **, в них же и отходит в мир иной. Интенсивная лекарственная терапия, направленная не на выздоровление, а на тщательное усмирение, приводят к печеночной недостаточности и постепенному отказу всех органов. Ближе к концу его прекратили сковывать, все равно он не мог подняться самостоятельно. Свой последний день на Земле он проводит в полудреме, в сотый раз переслушивая истории спутников, заточенных в его теле, и вспоминая былые времена. Однако фантастические картины в какой-то момент сменяются вполне себе обшарпанным, заполненным людьми коридором, и к нему не сразу приходит понимание, что произошло. Подумав, он приходит к правильному выводу, что попал в конец какой-то очереди, но, даже выдвинув голову, не видит начала. Коридор, кажется, имеет длину в несколько миль, не меньше. Слева от него — глухой тупик грязно-бежевого цвета, облупившийся и в трещинах, под ним самим — деревянный стул, впивающийся щепками в ноги. А справа, на таком же стуле, другой старик, похожий на запечённое яблоко. Барти не хочется называть себя стариком, но он знает, что выглядит немногим лучше, хотя затуманенное зрение не позволяет рассмотреть соседа должным образом. — Позвольте спросить, — чинно откашливается он. — Где мы находимся? Ему думается, что это очередной провал в памяти, и его занесло в какой-то больничный отсек. Хотя ему давно не назначали никаких процедур вне палаты, да и передвигается он с трудом. Одутловатый мужчина поворачивается, окидывая его взглядом: — Насколько я понял, это очередь на суд. — Суд? — Барти прочищает ухо. — Что еще за суд? Мужчина фыркает и смахивает с лица редкую седину. Человек за ним пересаживается на место вперед, и он делает то же самое. Барти, пыхтя, пододвигается следом. В его жизни было судов больше, чем он хотел — на два, если посчитать. Ни один не закончился ничем хорошим. — Суд, решающий, отправить вас в Рай или Ад. Барти бурчит что-то неразборчивое. Не соседу, а зароптавшим голосам, настоятельно рекомендующим не тратить время на эту ерунду и отправиться на поиски выхода. Если они опоздают на отлет с Земли, это будет полностью его вина. Но кто сказал, что они уже не опоздали? — Рай или Ад? — Барти все еще не уверен, что правильно услышал. «Заткнитесь!» — приказывает он Им. — «Я едва передвигаюсь по стульям, какие поиски?!» Мужчина снова пересаживается, Барти со стоном ползет за ним. Сзади появляется молодая темнокожая женщина с искромсанным лицом, которая сразу начинает плакать. Они не обращают на нее внимания. — Так говорят те, — квакает мужчина, указывая большим пальцем на очередь. — Понятно, — вздыхает Барти. — Звучит не очень-то правдоподобно. — Согласен с вами, — усмехается он. — Так, отчего же вы умерли? — Если я и умер, то от немощности и дряхлости. Мужчина разражается лягушачьим смехом: — Какое совпадение, я тоже! Между ними завязывается непринужденная беседа. Мужчина оказывается достаточно говорлив, хотя часто осекается, о чем-то задумываясь. Иногда его паузы растягиваются на часы и кажутся для Барти окончательными, но потом он продолжает, будто и не молчал. Барти слушает его, потому что больше здесь вообще нечем заняться, и долгие рассказы мелькают живыми картинками. Насыщенная жизнь, полная счастья и путешествий, компания, двое детей от разных браков. Все в мужчине пылает нескрываемой гордостью за прожитые года. Барти нечем поделиться. У него не было ни семьи, ни путешествий. Его единственная любовь не раз разбивала ему сердце, а люди не гнушались пользоваться его открытостью. Более того, потом он сам стал таким себе «человеком», чем точно не похвастаешься. — Признаю, я немало грешил, — продолжает старик, немного теряющийся от молчаливости собеседника. — Но в мире нет ни одного безгрешного человека. У меня есть шансы… — Ну, — Барти с трудом перетаскивается на следующий стул. — А я очень много грешил. Надо мной даже думать не будут. — Вы пессиместично настроены, — подмечает тот. — Может, не все так плохо? Подумайте. Этот вопрос Барти оставляет без ответа. Все давно предрешено, каждое убийство склоняло чашу весов против него. Его не пугают кипяток и вилы, со всяким он может смириться. Но встреча с его жертвами представляется сущим кошмаром. В воспоминаниях отпечаталась каждая предсмертная гримаса, каждый вопль и мольба о пощаде — сейчас он надеется, что все они попали в Рай. Иначе его ждет незабываемая встреча. — Посмотрим, — с кряхтением Барти перелезает дальше. Людей позади становится больше и больше, женщина не унимается. Спустя томительные часы, дни и даже недели двое достигают начала очереди, где за длинной трибуной восседает делегация из святых и проклятых. Тяжело поднявшись со стула, первый мужчина предстает перед судом. — Джонс, Дэвид Роберт! Вы назывались чужой фамилией, ужасно! — восклицает святой. Его тут же одергивают близсидящие. Подсудимый виновато сцепливает руки за спиной, а Барти раскрывает рот от изумления. — Вы страдали чревоугодием и нарциссизмом! — злорадно пищит маленький рогатый черт. — Прелюбодействовали, будучи в браке, и делали много постыдных вещей! — Да, да, да! — оголтело вторят ему собратья. — Он был наркоманом и алкоголиком! Бедная его жена! — И поддерживал нацистов! И вел себя, как распоследний эгоист! — Не было такого! — Боуи вскрикивает на них, поднимая обе руки. — Все не так! — Вы даже не верили в Бога, — упоенно рычит самый большой демон. — Вам уготована прямая дорога в Ад! — Ну уж нет, — вскидывается святой. — Не так быстро! Светлая сторона накидывает в противовес неубедительных аргументов, намереваясь перетянуть звезду к себе. — Ему остается только раскаяться, так всегда было!.. — разбушевавшись, вопит и топорщит крылья святой. — Нет, не врите! — …Вы не посмеете забрать его! Между сторонами назревает нешуточный спор. Выходцы из преисподней сыплют проклятиями, но оппоненты не отстают. Барти наблюдает за всем этим с первого стула, меняя предположения о грядущем исходе чуть ли не каждую секунду. В нем до сих пор не укладывается, что человек, говоривший с ним все это время, оказывается, настоящая икона, чуть ли не святее местных святых, и от этого еще больше расстроился. Не с тем Дэвид должен был проводить последние часы перед судом. Дэвид мнется на месте, не зная, куда себя деть. Превозмогая себя, Барти тяжело встает, шажок за шажком двигаясь к нему. Уж он-то докажет им, кто заслуживает Рая! — Эй! — гаркает Барти. Боуи прикрывает ухо рукой, но судьи не обращают на них внимания. Две особенно крикливых сущности близки к тому, чтобы сцепиться в драке. — Он наш! — отталкивая врага, святой сосредотачивает в руке чудесную силу, намереваясь завершить дело и отправить подсудимого в Рай. — Хватит пиздеть! — между когтей демона собирается мерцающая тьма. Проорав что-то, оба швыряют в Боуи противоположной по действию энергией, и контрастные залпы встречаются у его ног. Гремит нешуточный взрыв, сотрясающий стены и срывающий с потолка штукатурку. Дэвида Боуи, а вместе с ним и Бартемиуса Крауча-младшего, водоворотом затягивает в себя открывшаяся воронка, и окружающий мир схлопывается. Слабыми, обрюзгшими пальцами Барти цепляется за одежду мужчины, но всю ткань с них срывает мощная сила, выносящая вибрирующие тела в неизвестном направлении. Со всех сторон его сдавливает, дряблую кожу натягивает, и все под ней закипает. Когда ему кажется, что скоро его фантом переломается от тяжести и невыносимого давления, все прекращается. Все. Их больше нет. Голоса оставляют его навсегда. Дезориентация и невесомость вызывают легкую тошноту. Ни холодно, ни жарко, но ему страшно открыть глаза и посмотреть, куда они попали. Но все же он делает это, ведь человек рядом с ним счастливо смеется. Его зрение полностью восстановилось. Боли в костях и других местах больше нет, Барти в принципе ничего не чувствует. Он наг, как и его спутник, но их тела гладки и молоды: под ровной, розоватой кожей перекатываются сильные мышцы, из блестящих волос пропала седина. Зрачки Дэвида Боуи одинаковы, а цвет волос природного светлого цвета. Если бы они были живы, ему можно было бы дать не больше двадцати пяти. Их окружает открытый космос, прекрасный в своей бесконечности. Через веснушчатое солнечное сплетение Барти пролетают частички звездной пыли. Он тянет руку к Дэвиду, думая, что та тоже пройдет насквозь, но ее встречает тепло человеческого тела. — Это лучше Рая, — говорит тот. — В миллиарды раз. Не видно ни Земли, ни Марса, ни даже Солнца. Вокруг — сотни и тысячи ярких звезд, неизведанных планет и цветных галактик, рассекающих пространство комет и колеблющихся пульсаров. Пролетев несколько футов, Барти пока еще неумело врезается в осязаемую лишь им душу мужчины и обхватывает его ребра. — Замечательно выглядишь, — Дэвид обнял и его. — И ты. — Куда отправимся? Стиснув его, Барти отталкивается и взмывает выше, впервые счастливо, воистину счастливо улыбаясь. — К созвездию Большого Пса, если ты не против.