Дневники Бродяги

** августа **** года Это был просто страшный сон. Черный, мглистый и нескончаемо долгий кошмар. Очнувшись, я понимаю, что ежедневные, давно переросшие в рутину беспокойные поиски, эксплуатация, смерти выдуманных друзей, полиция, избегание правосудия, вечные переезды — этого никогда не случалось. Это было не по-настоящему. — Доброе утро, — зеваю я устроившемуся под боком Регсу, видимо, все еще спящему, потому что ответа не следует. Наверняка ночью он снова испугался тени шкафа и пришел спать ко мне. В последнее время это происходит реже и реже, но я стараюсь запомнить и насладиться каждой такой ночью. Отчетливо слышно его глубокое дыхание с присвистом. Погладив мягкие вьющиеся волосы, свешиваю ноги на пол, и те сразу утопают в мягком бордовом ковре. Маме не нравится, как я «порчу комнату» яркими вещами, но она не убирает их. И зачем я с ней вечно ругаюсь? Знаю же, что переубедить не получится. Семейные традиции, спорить по пустякам. Какой мерзкий был этот сон. В какой-то момент казалось, я никогда не проснусь, что я застрял в том лабиринте из бесконечной череды проблем навсегда. Ужас, приснится же такое. В углу комнаты лежит больше не нужный школьный рюкзак. Возможно, он перейдет Регсу, если он захочет: я, пусть и не на отлично, закончил старшую школу. В отличие от Питера, поступившего изучать искусства, и Ремуса, подавшегося в фундаментальные науки, как они и мечтали, я решил повременить с получением высшего образования. Обеспеченность родителей позволяют пойти на такой шаг — невероятный кайф, что на меня не стали давить. Шитье шитьем, но о будущей профессии стоит задуматься основательнее. Над кроватью, помимо постеров с мотоциклами (я получил намек от Меды, что семья готовит мне какой-то сюрприз в честь выпуска) и рок-звездами, билеты на чьи концерты хранятся у меня в отдельном альбоме, висят школьные фотографии. Красавец-Ремус в обнимку со своей девушкой, искренне радующиеся дню; Питер в компании слащавого школьного кавер-бэнда — кажется, в тот день они давали свой первый концерт. Мы втроем в приступе хохота хватаемся друг за друга — не припомню, кому я в тот раз доверил свою навороченную фотокамеру? Ближе к шкафу приклеена фотография Лили Эванс и ее вечного дружка Нюниуса Снейпа, неугомонных борцов за всякую хрень. Правее я и Регулус у школьных ворот, рядом просто семейная фотография — папа, как всегда, закрыл глаза, а мама покровительственно держит нас за плечи. Орлица защищает орлят. Надо бы раздобыть фотографий Беллы, Меды и Цисси, ведь я так люблю своих кузин (пусть неравномерно, от времени это тоже зависит) — плохо, что у меня нет ни одного их общего снимка. Из-под кровати, фырча, вылезает проснувшийся Кричер и сонно ко мне ластится, облизывает руки. Пора будить Регулуса, потому что мне очень лень выгуливать нашего пса в одиночку. Брат никогда мне не отказывает, да и втроем гораздо веселее. Если мы поторопимся, может, успеем на утренний повтор фильма, который вчера так и не досмотрели из-за накатившей после насыщенного дня усталости. — Эй, Регс, просыпайся, — шутливо тыкаю в центр одеяльного холма, и тот недовольно шевелится. В лучшем расположении духа за последние дни я собираюсь отчалить в туалет. Подозвав Кричера, завязываю свои роскошные волосы и распахиваю дверь в черноту. Это по-прежнему был сон. Я снова просыпаюсь, и Регс снова рядом. Проспал… Не беда, времени потеряно не так уж много, и мы все еще успеваем на фильм. Перед уходом надо попросить маму не убирать завтрак. Резинки нет на привычном месте, и я ухожу с распущенными волосами. Дверь открывается, утягивая меня в неизвестность и заставляя проснуться еще раз. Кричер выжидательно скулит. Повторяю действия в том же порядке. Еще раз. Еще раз. Только Регулуч больше не реагирует. И Кричер не показывается. Еще раз. Еще раз. Где мой героин? Еще раз. Черт, куда он делся?! Фотографии не кажутся такими счастливыми, как на первый взгляд. Ремус исполосован старыми шрамами, Питер — свежими. Оба стоят в тоскливом одиночестве. Лили вырывается из объятий болезненного вида незнакомца. Еще раз. Регулуса больше нет рядом. На фотографиях его тоже нет. Лица родителей искажены от ярости, красочные плакаты сорваны со стен. Стены дышат. Они сделаны из того же материала, что и я                           ? С каждым кругом комната понемногу пустеет. Рюкзак, альбом, памятные вещи, придуманные моим кривым разумом. Мой страшный сон, кажется, не заканчивался. Он изначально не был сном. В конце концов я остаюсь в гнетущей изоляции, окруженный голыми, хрипяще дышащими стенами. В прозрачной коробке из титанически прочного материала меня дожидается серый пузатый зип-пакет, к которому нет доступа. В бешенстве я кричу и швыряю его в крошащийся бетон, пока такой же холодный, как стены, голос не говорит мне:

Ты сам во всем виноват.

Распахнув глаза в последний раз, я сверлю ими знакомый белый потолок. Но кошмар не кончился. Настал новый день, посвященный моему освобождению. -------------------------------- / Листы новой стопки состоят из шероховатой бумаги бледно-голубого цвета. Почерк четкий и прямой, чернила черные. На полях нет ни росчерков, ни каких-либо рисунков. / Лучше было сдохнуть. Боль, озноб, плавление костей и треск головы — все это было знакомо и незначительно. Ловушка сознания, в которую меня заключили, оказалась буквально смертельной. И лучше бы я там и сдох, чем переосознал жизнь до такой степени, что жить страшно. Меня встретили на пороге клиники как родного. О, дорогой мистер Блэк, сколько же вы натерпелись! Пф. Еще бы, очередной клиент с бездонными кармашками, откуда можно сосать кэш до самой выписки (дата неопределена). Выхода, кроме как верить им, у меня не оставалось. Я не помнил, который это по счету откол, но знал, что шансов завязать навсегда у меня уже практически нет. Если не поможет лечение — не поможет ничто. / Вложена газетная вырезка с рекламой наркологического центра. / За день до прибытия у меня сорвало крышу, и я наширялся едва ли не до предела. Рем мне чуть голову не оторвал. Собрав мои манатки, куда я успешно засунул и шприц, и «крайнюю» дозу, и даже ложечку, он вызвал утром такси и сам сопроводил меня до дверей. На пороге меня обыскали, и, найдя наркоманские принадлежности, хотели было развернуть обратно (клиники и так переполнены, так что, будь добр, наркоман, пройди вдобавок кастинг, чтобы получить право на выздоровление), но я смог правдоподобно покаяться. Тогда меня отвели в ломочную, где я и еще несколько парней откисали целую неделю. Один из тех склеил ласты. Сердце не выдержало. Нас долбило просто ужасно, но это не было самым страшным. Вроде, приличное заведение — я думал, ломаться будем в палатах под препаратами. Но нет, нас бросили в крохотную бетонную коробку, шестерых, и предоставили самим себе. Я жался то к одному, то к другому, но они пинали и прогоняли меня, замыкаясь в самих себе. Никто не хотел никому помогать — это не шло ни в какое сравнение с отколами вместе с Ремом и Джимом, да даже с Барти было не так плохо. В «**********» мы лишь кричали друг на друга, срывая глотки, и не махались только из-за сильной слабости в телах. Многие не могли доползти до дырки в полу и мочились (и даже срались) под себя. Повезло, что одежды на нас, кроме трусов, никакой не оставили. Еду швыряли, как собакам. Хуже, чем в тюрьме. Хуже, потому что ты вообще ничего не соображаешь, не понимаешь, за что испытываешь такие муки, физические и ментальные. Хочется Меня выворачивало желчью, и голова моя выворачивалась мозгами наружу в это дерьмо. Я вспомнил все самое худшее, что со мной происходило. Голоса множились, сливаясь со стонами наркоманской агонии в непрекращающуюся какофонию. От возжелания самоубийства меня отделял смысл моего же пребывания здесь — продлить свою жизнь. Какой абсурд. Ломки закончились так же быстро, как и начались. В этом сущность бывалых: быстрее кончаешь, быстрее возвращаешься. Время между перерывами тоже укорачивается. Никакое психическое или физическое влияние уже не могут остановить тебя. Это часть твоей жизни. И если ты сам не хочешь что-то изменить, то даже после полного курса в лечебнице ты вернешься к прежнему способу существования. / Пара строчек зачеркнута. Пустая нижняя часть страницы грубо перечеркнута много раз, кое-где от стержня остались дыры. / Рем боялся, что я не выдержу, сбегу из лечебницы и нахерачусь до смерти в первой попавшейся подворотне. Мне были понятны его переживания — не каждый способен выдержать целых две потери близких. Но я смог уверить его в своей настойчивости и мотивации. Его, а потом себя, потому что когда говоришь «оп», легче прыгать. Элис была права насчет несуразности монотерапевтического подхода. Я выбрал другую клинику, специализирующуюся на героинщиках. Не ту, где лежала Кошечка, не ту, где лежал Белл. Доверившись интуиции, я разыскал третий вариант, примерно в той же ценовой категории. Он оказался не лучше и не хуже, насколько можно было судить из чужих описаний. Обычно в таких местах подрабатывают нарки, прошедшие лечение в конкретной клинике. Врачи-психиатры уверяют, что только прошедший путь «из грязи в князи» , то есть, «бывший нарк», по-настоящему может понять пациента и направить его, «научить жить заново». Интегрировать в общество. Самих бы их кто интергировал! Жалкие… Я не верил, что вчерашнему (и завтрашнему) торчку известна какая-то невероятная тайна, как бросить раз и навсегда, поэтому слушал их наставления даже не в четверть уха. Не учи ученого, малек. Я возлагал бóльшие надежды на сессии с психиатром, но… В целом, все было не так уж и плохо. Меня не заставляли выполнять бессмысленные задания и не держали на привязи. Даже кормили по-божески и не заставяли есть тех, кто не мог. После ломочной нас распределили по палатам и наконец-то перестали обращаться как с последними уродами (о, дорогой мистер Блэк, мы так рады, что вам уже лучше!). Мне действительно не приснилась та адская неделя в изоляторе?.. Блеклые стены были слишком высокими, но не давили. Узкие окна выходили на выжженный солнцем внутренний двор: час в день отводился прогулке. В палатах мужского отделения стояло по три кровати, но я слышал, что на этаже выше были и одиночные, для особо богатых и тех, кого подвергали изоляции. Меня пугала одна мысль оказаться в изоляторе, потому что даже в своей палате, где помимо меня лежал овощеватый парень лет восемнадцати, было не по себе. / Следующий лист порван пополам, но вполне читаем / Они практиковали классический подход заместительной терапии, которому я пытался следовать самостоятельно бесчисленное множество раз. Трижды в неделю нас водили к специалисту по мозгоебле, и лысый очкарик на заевшей пластинке втолковывал нам одно и то же. К концу пребывания там я мог предсказать все, что он скажет, даже не заходя в кабинет. Помимо этого, ежедневно проводились групповые сборы по оценке прогресса. Местные сумасшедшие перекрикивали друг друга, до драк не доходило (никто не хотел в изолятор). Я не ходил туда, потому что уже через пять минут «сбора» у меня начинала раскалываться голова. Было бы забавно прийти туда вместе с Сохатым, Лунатиком, Лили… Мозгоеба пропускать было нельзя. По началу он нес всякую очевидную хуету, типа, подумай о семье, близких и все такое. Но что делать, если мои близкие — такие же, как и я? Он спрашивал: Сириус, разве ты не хочешь жить? Откуда мне это знать? Теоретически, ответить на это мог нарк-куратор, если бы сам знал ответ. Он расспрашивал меня о моей прошлой жизни, задерживаясь на особенно болезненных местах и конфликтах, якобы их разрешение должно мне помочь. Типа, загасит гнев и обиду, которые виноваты в моем саморазрушительном поведении. Не думаю, что детские обиды виноваты в том, какие дороги я выбираю сейчас.  Когда он затрагивал тему моей семьи, я просто замолкал, и сессия заканчивалась. Когда он поднимал тему любовных отношений — тоже, не мог же я рассказать про Рема и этого. И про работу в «DDevil Lover» Ну, нет, все-таки я не молчал: кроме них у меня было полно однодневных девчонок. Возможно, была в этих беседах какая-то польза, но под конец каждой очкарик-мозгоеб выглядел не менее заебаным, чем я. В итоге мы с ним выяснили, что причиной моих «негативных поведенческих паттернов» является моя твердая вера в обреченность мира и человеческую ограниченность, берущая истоки от эмоциональной неудовлетворенности в детстве и череды неудачных общественных связей, окончившихся предательствами, и бла-бла-бла. Вагон сложных слов он говорил. Типа, я такой хреновый, вся моя злость на мир обращается против меня самого, вовнутрь, и я справляюсь с «депрессией» и «демотивацией» уходом в химические реалии. Так затыкается потребность самоуничтожения, и я замыкаю цикл.

Нет, ты просто хочешь, чтобы все думали, что ты охуенно-загадочный. Никто ведь кроме тебя не сидит на наркоте.

/ Следующий лист пустой и изрядно помятый / Жить на голом, точно дозированном метадоне было ужасно. Его выдавали в строго ограниченных количествах, как и полагается рецептурно. Когда я (да и не только я) откалывался сам, принимал гораздо больше. В нарколожке (твари знали свое дело) произошло мое первое столкновение с настоящим соскоком. После ломок думалось, что все будет как в прошлые разы — легко и непринужденно. Только я не учел, что после физического обрубливания никакого подкрепления не предвидится, и это было ужасно. Я разучился радоваться чему-то другому и в этом была моя проблема, но ни мозгоебы, ни нарки-кураторы не учили этому.

Эта задача лежит на тебе. Почему кто-то должен учить тебя «радоваться»?

Я им за это денег заплатил.

Ты требуешь невозможного. Помолись, вдруг легче станет.

Я лежал в полном бессилии, отсчитывая секунды до характерного стука каблуков медсестры, несущей кратковременное воскрешение. Метадон лишь слегка облегчал недомогание, на душевное состояние он не действовал. Его мы получали только раз в сутки, черт, в остальные свои приходы коза ставила идиотские капельницы или осматривала нас. А че, вдруг сдохли за шесть часов? Еще она постоянно не попадала катетером в вены, и не будь мне так похуй, я бы предложил сделать ее работу за нее. В томительном ожидании я пялился в потолок или на медленно убывающий раствор в трубке, или на двигающиеся справа налево тени, и не мог думать ни о чем, кроме... навязчивые картины улиц, глядящих исподлобья дилеров, прячущих по карманам кусочки, пакетики, конвертики, бумажечки, крошечки, фольгиночки, обломочки преследовала меня днем и ночью. Окна защищали железные решетки — чтобы никто не убежал. Или чтобы осложнить эту задачу особо целеустремленным. На вторую неделю терапии, когда я весь извелся и лишился всех смыслов, сам хотел собрать немногочисленные пожитки и свалить, и даже вопрос смерти не был достаточной преградой. Плевать. Мне ничто уже не поможет. По сути, останавливал только финансовый вопрос, ведь я был совершеннолетним, за мной не стояла кучка ответственных родственников — в любой момент у меня была возможность пойти и расторгнуть соглашение. Вот только бабки мне в таком случае никто не вернет. А я выложил практически все, что у меня было. Жаба душит. Лежа или слоняясь по комнате, я много думал о всяком. В таких местах ты либо распутываешься, мыслишь во благо, либо окончательно завязываешься в цикле своих проблем. Второе случается с большинством. Но я, вроде как, уцепился за… что-то… и медленно выбирался… куда-то. / Вложен засушенный кленовый лист желтого цвета / Видения в виде Регулуса, глаз и бестелесного поучающего голоса пропадали днем и бумерангом возвращались ночью. Частично. Глаз точно не было, а Регулус всегда прятался и давал только туманные намеки о своем присутствии. Но голос просто не затыкался. С каждым днем, в ходе прогресса моего выхода из лабиринта, он становился неразборчивее, будто бы зашторивался помехами. Предложения теряли всякий смысл. Обрывки слов знакомых и незнакомых голосов. Вокруг, вокруг, вокруг. Никаких философских трактатов и диалогов, обрывки фраз на непонятных языках, фрагменты песен. Сломанное радио. Поначалу нас держали взаперти практически все время. Я и не стремился выходить, слабость тела еле позволяла дотащиться до туалета. Тех, кто заслужил доверие, выпускали в общий сектор. Там не было телека, но хотя бы существовала возможность поговорить с другими людьми. Он находился на перекрестке между крыльев здания: каждый день я в сопровождении персонала шел через него до столовой и точно запомнил, что там стояла пара книжных шкафов. От скуки я бы и книгу прочел, но долго не мог получить даже такой привилегии. Бесполезность течения времени убивала. Она проросла во мне, и даже если бы я сбежал, то больше бы не знал, что делать дальше. В моем распоряжении были плевки в потолок и редкие прогулки по закрытому двору. Под строгим присмотром. «Читая договор», я сдуру выбрал для себя самую жесткую программу для отъявленных торчей и отсек любые возможности для попятной. Ход ко мне был заказан даже кровным родственникам (будто кто-то из них знал, где я нахожусь). Кроме Андромеды и почившего Альфарда, наверное, все были уверены, что я давным-давно сдох. Ну и хуй с ним. Мне уже все равно. Жизнь не имела значения, но я, пусть и постоянно размышлял о ее прерывании (шнур капельницы выглядел очень заманчиво), боялся сделать этот последний шаг. / вставлено несколько вырванных из старого блокнота страниц, где набросаны хаотичные словосочетания и зарисовки / Дворик был покрыт брусчаткой, о которую я часто спотыкался. В углах без брусчатки росла трава. За забором высились молодые клены. Я СРАЗУ, с первого взгляда заметил слабое место в ограде, через которое легко перебраться, но здоровенный мужик, выгуливающий меня и моего овощного соседа, ни за что не дал бы мне удрать. Локальные (и тем более внешние) новости до нашей палаты-коробки не доходили, но я был уверен, что много кто сбегал из ************** на постоянной основе. Всеми путями и особенно через ту дырку. Наркоманы, чьи головы сверлит единственная мысль, способны на что угодно. Мой сосед был придурком. За исключением «нет» и «окей» он не знал никаких слов, превосходя в молчаливости даже Лунатика. Наверное, дезоморфин (или на чем он там сидел) как-то слишком сильно повлиял на его мозги, раз он даже в туалет ходил только после напоминаний, и кормили его отдельно, с теми, кто сам не справлялся. Пиздец, в общем, наверняка он ни разу самостоятельно не откалывался и употреблял без перерывов в течении нескольких лет. Я на его фоне выглядел просто молодцом. Спустя какое-то время, когда листья на кленах пожелтели, я понемногу начал приходить в себя. На самом деле, помимо свежести в голове, все тело понемногу наполнялось какой-то непонятной энергией, медленно разливающейся по мышцам вместо свинца. Как всегда, тот генеральный упадок, когда я чувствовал себя раздавленной мухой, каждая моя кость была раздроблена, а каждая полоска кожи — содрана, казался глупой выдумкой, проявлением слабины, мечтой о жалости и внимании. Я старался отгонять эти дурацкие идеи и дать себе понять, что я не обязан всегда чувствовать себя бодро и весело. Мозгоеб тоже так сказал. И я наконец отпустил себя. Это было как пробуждение после долгого отдыха в заслуженный выходной, когда уже устаешь ото сна, но тем не менее чувствуешь себя отдохнувшим, готовым действовать. Идти дальше. / В углу нарисован крохотный проросток с одним листиком / Одиночество все же влияло на меня. Групповые сессии по-прежнему игнорировались мной, единственным источником социальных взаимодействий был мозгоеб. Так я и валялся там, один-одинешенек, питаясь пресной столовской едой, предпринимая глупые попытки флирта с медсестрами и отсчитывая дни до выпуска. Нам не доверяли даже вилок, как в тюрьме, и прятали все потенциально опасные предметы. В один из дней мне разрешили-таки ненадолго выбираться в общую комнату. Как раз в это же время к нам подселили третьего, неадекватного мужика за тридцать, переведенного из интенсивного отделения с завязками-хуязками на кроватях. Вонючий рыгун. Каждая отмашка медсестры на выход воспринималась мной, как собакой команда «гулять». Долгое заточение и трезвость подтупили мои навыки общения. Все мужчины (а на нашем этаже лежали только они) лучились недружелюбием за милю, но пару приятелей я завел. Не сказать, что мы прям стали с ними закадычными дружками, но от нечего делать без конца травили друг другу всякие байки. Я в который раз удостоверился, что в моей жизни не было ничего особенного, все (почти) мои приключения мало кого могли бы удивить. Но в том, что от начала до конца моя кривая дорожка была обильно присыпана нехилым везением, сомнения не возникало. По пальцем не пересчитать, сколько раз я оказывался на волосок от смерти и оставался жив. Да у меня даже не было судимостей, и меня ни разу не ловили с весом! Конец сентября 1980 года

День N1.

Мои приятели сегодня не в общей комнате. К ним приперлись родаки, так что они в гостевой, а я снова слоняюсь кругами в гордом одиночестве. Иногда задерживаюсь у шкафа — думаю взять какую-нибудь из тонких книжонок, но ничего не притягивает мой взгляд, и я продолжаю шататься, как разбуженный посреди зимы медведь. Иногда ловлю свое отражение в темном окне, каждый раз пугаюсь — обкорнали почти налысо, мол, волосы хранят негативный опыт. После выписки, видно, придется пройтись по башке бритвой. Час посещений заканчивается — как и час моего «развлечения» здесь. Хоть бы радио нам поставили, и то было бы лучше. Просто невыносимо! Час впустую, и скоро меня запрут обратно с моими тупыми соседями. Через перекресток проводят несколько человек. Все из гостевой. Залипнув на движущуюся живую колонну, я забываю притормозить и натыкаюсь на идущих наперерез медсестру и совсем мелкую девчушку. — Извините, — буркаю из приличия, правда себе под нос, так что вряд ли кто-то меня слышит. Айкнув, сестра отгоняет меня свободной рукой и уводит узницу прочь, но та успевает обернуться и стрельнуть в меня серым взглядом. Ей на вид не больше пятнадцати: из-за стремительно разросшегося героинового бума все больше растет число зависимых несовершеннолетних, которых негде лечить — представьте только, нарколожка для детей. Куда катится мир… Мне не понравился ее взгляд, так обычно смотрят торчки на потенциальную халяву или что-то вроде того. Дура, будто у меня что-то есть. Да мне на нее начхать. Пусть хоть продырявит своими глазищами.

День N2.

Я сижу в кресле общего помещения, пытаясь сосредоточиться на каком-то скучнейшем сюжете самой тонкой книжки, что нашлась. Именно там меня находит улизнувшая от надзора Панда. Она поразительно похожа на меня, но в негативе. Волнистые светлые волосы, кожа не смуглая — бледная, как у Снежной Королевы, такая тонкая, что видна синева сосудов. Не особо высокая, не особо астеничная. И в серости глаз — пустота. — А ты кто? — спрашивает она, представившись сама. У нее простецкий кокни-говор. — Никто, — отрезаю, утыкаясь носом в книгу. Наглая исколотая лапка лезет поверх страниц и опускает импровизированный подвесной мост в закрытое королевство Бродяголандии. — Кто ты? — членораздельно повторяет она. Ладно бы имя спросила, но тут я не могу не съязвить. — Отъявленный нарколыга в законе. Как и ты. Фыркнув, нахалка присаживается на узкий деревяннй подлокотник и пробегается взглядом по тексту. Разозлившись неизвестно от чего, я захлопываю книгу, так и не дав Брианне поцеловать Арнольда на прощание. — Че надо? — мне неприятно находиться в непосредственной с ней близости, так что я встаю, и Панда артистично заваливается на сидение, помахивая ногой в длинном ярком носке с сердечками. Странно, что никто из присутствующих не уделяет появившейся диковинке женского пола практически никакого внимания. Даже закрадывается подозрение, что это очередная моя галлюцинация, но она слишком реальна и непохожа на плод воображения. В любом случае, ее должны скоро хватиться и уволочь в палату. Не моя проблема. — У меня деловое предложение, — туманно произносит Панда, затягивая драматичную паузу. Но я не задаю наводящего вопроса из вредности, поэтому ей приходится продолжить: — Ты не планируешь уйти? — Не планирую. И на тебя нажалуюсь, — терпение на исходе, я уже навостряюсь к мед-посту, чтобы исполнить угрозу. В другой год я, может, и был слишком свободолюбив, чтобы не поддаться искушению в виде побега, но настали иные времена. Уйти отсюда означает умереть. С чего эта Пандора решила, что кто-то, добровольно сюда прибывший, согласиться помочь ей с глупыми «планированиями»? И почему она решила обратиться именно ко мне? У меня что, на рыле написано «спец по побегам»? Я вкладываю недостаточно желания очиститься от этой гнили?

Так ты не хочешь снова ощутить вкуса свободы? Ты так давно здесь торчишь, Бродяга! Разве ты уже не здоров? Они просто тянут время!

— Отвали. Я никуда не пойду.

Точно? Ты уверен?

— Иди нахуй.

/крик/

Во мне будто бы что-то щелкает. Или даже взрывается. И мир вдруг становится на несколько тонов светлее. Панда поджимает губы и мешком картошки скатывается на пол. Поднявшись, оправляет скомкавшуюся больничную одежду и заносчиво отворачивается: — Ну и ладно. Сиди тут, — она делает пару шагов к коридору, оканчивающемуся лестницей. — Я в палату, можешь не ябедничать. — Счастливого пути, — безразлично махнув ладонью, сажусь уже в другое кресло и пытаюсь найти страницу, на которой остановился. Может, Брианне все же удастся помиловаться с тем типом. ------------------------ Признаться честно, я задумывался о «деловом предложении» Пандоры пару раз. Потом вспоминал, как близка дата моей выписки, и отмахивался от назойливых мыслишек, как от мошек. Нафига запариваться, когда пресловутая свобода уже бликует на горизонте? День рождения прошел уныло. Я выбил лишний час прогулки во дворе — что-то подсказывало, что я обязан это сделать. Сердце оказалось право: ближе к концу хождений из угла в угол у забора появились Лунатик и Сохатый. Завидев меня, они испустили боевой клич и радостно перекинули через сетку пакет с кексами. К несчастью, дежурившая охрана заграбастала и кексы (Ваши «друзья» передали вам наркотики, мистер Блэк? Это непозволительно, вам запрещены контакты с бывшими соупотребителями. Еще один выговор, и нам придется…), и меня (Вы знали, что они собираются это сделать? У вас был сговор? Боюсь, ваши прогулки теперь ограничены — вы сами понимаете, мы хотим как лучше…) Организм очистился настолько, что пропал даже дурацкий голос непонятного происхождения и позиции, то поддерживающий, то науськивающий на плохое. По сути, остаток моего пребывания в лечебнице не пестрил выходящими из ряда вон событиями. Я успешно прошел последнее психиатрическое обследование и со спокойной душой мог внедряться обратно в бренный мир. Панда пару раз бродила вокруг да около меня, но так и не решилась подойти. 20 ноября 1980 года Лунатик знает о моем возвращении, но он сегодня работает, вот я и пиздохаю к нему на новую съемную хату самостоятельно, с поклажей наперевес. Ну, в съемную комнату. Адрес записан на бумажке — домишко в Тоттенхеме, недалеко отсюда. Минут сорок на автобусе, не больше. На улице холодно и промозгло. В последний раз, когда я ходил тут — в августе —, было теплее, ха-ха. Спасибо Лунатику, передавшему на выходных через проходную мою старую куртку. Даже не верится, что я смотрю на мир не через окно или забор. Что это реальные здания, реальные автомобили. Здесь я как во сне — или сном было то, откуда я иду?.. Отличная работа по внедрению «пролеченного» наркомана в обычный мир! Столько бабок впустую… Переломаться я мог и сам, дома. Аж на остановке замечаю на себе хвост (было бы славно, если бы это был Питер, ну вы поняли). Строю скептично-недовольное лицо, и обнаруженная Пандора, понурившись, покидает свое убежище за остановочным застенком. Вышагивая ногами в больничных тапках, приближается и становится рядом, как домашняя собачонка. Жмется от холода, куртки-то на ней нет — замоталась черт знает во что. Смотрит-хлопает глазищами с редкими ресницами. Вызывает жалость. — Сбежала? — холодно спрашиваю я, перехватывая сумку удобнее. Глядишь, вырвет и съебет — свои-то вещи в нарколожке. — Сбежала, — согласно вздыхает она. — Не приютишь на ночь? Мои брови удивленно ползут вверх и не собирают останавливаться. — А пару грамм тебе не купить?! Панда почему-то обижается. — Нет, спасибо, — выпячивает нижнюю губу. — Но если… — Без но, — обрываю ее. — Развернулась и пшла обратно, пока тебя не вычеркнули из списка! — Но… — Ты глухая или тупая? — рыча, подхожу приближающемуся автобусу. — Бегом, дура! Она залезает со мной в салон. Пиздец. Приходится оплачивать ей билет, водила больно нервный. Шатаясь от его езды, еле забираюсь на второй этаж и плюхаюсь на свободное место. Пандора нависает надо мной, заламывая руки в обсосанном дырявом пледе, или это больше похоже на скатерть... От нее попахивает. — Отойди от меня! Извинившись, она убирает ебаную скатерть, но не убирается сама. Я закрываю глаза в попытке успокоиться — не хочу орать на весь автобус в первый день на воле. — Выходи на следующей остановке. — Нет, я еду с тобой. Мне некуда больше. — Ты всегда была такая наглая? — Без наглости шансы на выживание меньше. — Я понял. Стращать родаками таких, как она, бесполезно. То же самое, что мне в шестнадцать — нихуя ж не поймет, как об стенку горох. Еще и гавкать начнет. Ну, Лунатик с ней разберется. Ебаный репейник, хули она ко мне прицепилась?! Может, ненависть к ней так сильна, потому что она так на меня похожа?.. Противное шарканье тапочек преследует до самой двери, пока Пандора не скидывает ебаную обувь и не остается в одних почерневших от грязи носках с сердечками. Скатерть-плед, слава богу, осталась на улице. Не знаю, зачем я ее пустил. Квартира похожа на ту, что я снимал с Чангами, только комнат тут целых пять, и наша, к счастью, не самая маленькая. Светлый ровехонький квадрат со шкафом и, ебануться, кроватью-полуторкой. Никаких матрасов. И ублюдских картин. И, к несчастью, стола — хотя, собственно, нахуя он нам нужен? — Ого, проигрыватель, — Панда шмыгает в угол, где стоит новое Лунатиково приобретение. Пизда, что в мире творится… Рем обзавелся лишней зеленью, это вообще возможно? Там же хилая стопка из трех пластинок. Минималистично. Ничего не скажешь. У Боуи новый альбом?! — Тут одна кровать, — натянуто замечает она, оглядываясь, будто вторая могла притаиться где-то еще. — Поспишь на полу. — Да без проблем, — пожав плечами, она подходит ко мне, распихивающему скудный скарб по полкам. — Одеяла не одолжишь? — Хреновый вопрос, — злорадно усмехаюсь, представляя еблет Лунатика уже через пару часов. — Хре-но-вый. Рем действительно знатно охуевает. Нет, сначала мы с Пандой в редко прерывающемся молчании выжидаем, когда он припрется, потом когда погромыхает чем-то на кухне, когда сходит в толчок, и только тогда лицо Рема вытягивается в непонимающем выражении. — Эт кто? — куснув бутерброд из толстой корки хлеба и куска сырокопченого бекона, спрашивает враждебно настроенный, почти лысый и подкачавшийся Лунатик. Волосы хранят негативную энергию… Ехидно поворачиваюсь к Панде, проглотившей всю спесь. Она явно не ожидала такого поворота. Может, ее тоже подстричь? — Ты че, тоже бросил? — неопределенно обмахиваю его с ног до головы рукой. — Здорово выглядишь. — Ты тоже ничего, — он опирается на косяк, продолжая жевать. — Че за мадам? Расплываюсь в улыбочке. Да-а, сейчас он ее нахуй выгонит! — Увязалась за мной, шавка бездомная. Стекла с нарколожки. Глоток, тяжелый взгляд лениво переходит с подростка на меня: — И нахуй ты ее сюда привел? — А че я мог сделать? — какого хрена он меня виноватым выставляет? — Бля, ебнуть за углом, — он запихивает остатки бутерброда в рот целиком и стряхивает руки от крошек. — И в’ела с ‘онцом. Завалившись на кровать, Рем вытягивается и скучающе, как какой-нибудь граф на скачках, смотрит на нас, а мы, словно набедокурившие дети, не знаем, что ему сказать. -------------------------- Пандора, целое полчище тараканов в одном лице, осталась жить с нами. В Реме взыграли какие-то отцовские чувства, не знаю, блять, как по-другому это назвать; он преисполнился целью вывести ее на праведный путь вместе с нами, хотя я был уверен, в любой момент та может с легкостью нас обчистить и остаться легкой на помине. Она не работала официально, постоянно где-то пропадала — там же, где я в свои пятнадцать. Она в самом начале своего наркоманского пути, ей до осознания жить и жить… Мы не мешали ей колоться, но просили при нас этого не делать и хуйню свою держать подальше. Возвращаться к старому не хотелось. Ее прошлое оставалось для нас неведомым, хотя было совершенно ясно, что в ********** ее засунули обеспокоенные (и которым не похуй!) родственники. Я старался не думать о том, что ее, скорее всего, ищет полиция. Мы не выговаривали ей за побег и не упрашивали вернуться: понятное дело, скажешь одно — сделает противоположное. Я бы на ее месте сбежал еще в первый день. Я продолжал ходить на терапию мотивироваться «не-сдавайся-Сириус-тебя-ждет-хорошее-будущее-не-опускай-руки» и за единоразовыми рецептами на метадон (которые с завидным постоянством таскал и копировал Джим). Соблюдать дозировку было сложно скорее психологически, чем физически. Мозги прекрасно помнили об удовольствиях, и крыса на плече так и сподвигивала залить в себя лишка сверху. Но я держался. И Рем тоже. Мы даже на праздники не употребляли. Осень-зима потянулось серо-грязной полосой. Не то чтобы я не был этим доволен. Штиль же лучше бури, разве нет? А река лучше застойного болота… Пандора иногда пригоняла в наш затянутый ряской пруд свежей воды своими обдолбанными выходками. Наше горе-родительство, конечно, никак не помогало ей. Я подумывал сдать ее в отдел, но слишком боялся, что на нас повесят укрывательство (и потакательство) несовершеннолетней. Однажды она слишком зафлиртовалась со мной (хотя ясно видела, что мы с Ремом спим в одной кровати как ни в чем не бывало) и предложила потрахаться. Было две загвоздки, которы я незамедлительно перед ней вывалил: 1. Ей, блять, шестнадцать, а мне двадцать один. 2. Я не трахаюсь с девушками ни при каких обстоятельствах. И хвала небесам, что рядом не оказалось Лунатика, иначе ходить бы ей на костылях. Может, мы и жили на уровне близких (очень близких) друзей, это не мешало ему злиться по поводу моих левых сподвижек. Что немного, да льстило. Жить втроем в комнатке размером с чулан было сложно. Пандора без зазрения совести брала нашу еду, мешала нам ебаться, разбрасывала трусы и ни в чем себе не отказывала несмотря на постоянные извинения и обещания. Бедная ее мамаша. Мы не могли ее выгнать, жалко как-то. Куда она пойдет, на Денман-стрит снимать мужиков? Пандора была мини-версией нас самих— а вы могли бы выгнать маленького самого себя на улицу, в дождь и холод? Себя, попавшего в беду? Себе-то обязательно нужно помогать. Вот мы и помогали Панде, чем могли. Может, я слишком преувеличил, когда сказал, что мы были очень похожи. Было что-то в чертах лица и волнах волос, но не более. Этот ее простецкий говор просто убивал. Она не любила Боуи, слушала какую-то новомодную мрачную хрень, типа «Echo & Bunnymen», «Sisters of Mercy». Бог мой, мы с Элдридчем одногодки, страшно подумать… Нас с ней разделяли не только разные представления о жизни, и мне оставалось донести это до Рема. Отсутствие воспитательных навыков стало выходить боком ближе к Рождеству. Я часто кричал, как Вальбурга, в приступе гнева угрожал расправой, а Рем всегда отмалчивался, играя роль «хорошего родителя». Точнее, ему было просто стремно за что-то на нее орать. Панда водила к нам своих подружек, а те тащили все, что видели; такого же задохлика-парня, разок подкатывавшего ко мне свои яйца (ему позарез требовалась двадцатка) — хоть он и не был несовершеннолетней девушкой, ему я тоже отказал. Панда все чаще кололась и перестала следить за инструментарием, расползающемуся по всей квартире. Мы пытались отбирать шприцы, и смывали порошок в унитаз. Она бесилась, как ненормальная, и Рем держал ее в тисках, пока не успокоится. Раз в неделю Рем выказывал опасение, что соседи из других комнат накатают на нас заяву: за шприцы в туалете, за несовершеннолетнюю наркоманку, не дай бог за педофилию. Я успокаивал его, ведь наши соседи были немногим лучше нас, но все равно под ложечкой у меня немного посасывало. Это не могло продолжаться вечно. / Вложен абстрактный рисунок девушки. Подпись на обороте: «от Р. Дж. Л.» / В один день Лунатик заебался и сдал ее копперам. Я был на работе — только устроился в одно местечко, вкалывал с рассвета до заката, ведь для нормальной работы репутация моя была нешикарная. Видимо, Рем и Панда жестко между собой погрызлись. Погрызлись до того, что Рем силком потащил ее в ближайший отдел, как пропавшую без вести несовершеннолетнюю наркоманку. Ничего против нас Панда предъявить не смогла. Смутно подозреваю, в ней все-таки было чутка благодарности за наше безвозмездное покровительство, и у нее язык не повернулся обвинить нас в чем бы то ни было. Я по ней не скучал, честно сказать. А мораль этой истории такова: даже если помогаешь нарку со всей искренностью, выкорчевать из него эту раковую опухоль, зависимость, не получится, и обижаться по этому поводу не надо. Это не поддается изменению, это — навсегда, и всякая сторонняя помощь может только облегчить наше состояние, но не изменить полностью. / Вложен список покупок. Помимо обычных вещей, последние три позиции занимают названия художественных книг. / При переезде Рем потерял мою куртку. Это ощущалось так странно. Кроме меланхолии, я совершенно ничего не чувствовал. Кристалльный похуенез. Я пропустил выход нового альбома Боуи, пропустил прогремевшего «Человека-слона». Но мне было все равно. Единственное, что хоть как-то трепыхало меня, это новый хит «Dancing with myself» от Gen Z, и то через раз. Во время «лечения» мне будто отключили в глазах цветность, или вживили роботизированное сердце. Я был безучастен ко всему. Неужели обычные, не принимавшие никогда ничего люди, так и видят всегда обычный мир?.. / На следующей странице без текста нарисован большой черный глаз с ресницами-палочками / Ничего не происходило. Элис сидела на валиуме. Ее мелкий (образно, так-то он был охуеть большим, мои ручонки еле справлялись с таким весом) был поразительно на нее похож круглым таблом, но постоянно спал из-за отравленного химозой молока. И это не самое страшное, погодите. Сперва обсудим Элис. Когда я выписался, она была рыжей. Блондинка-Кошечка — рыжая. Но все еще вихрастая. Спустя неделю она перекрасилась в черный, оправдываясь мифическими «поисками себя» и «подавленным состоянием». Если бы найти себя можно было, просто перекрасив волосы, я бы… Даже тогда я бы себя не нашел. Угашенная, Элис была само спокойствие. Пока Фрэнк хомяком в колесе вертелся, чтобы наскрести на жизнь, она сидела с ребенком под попечительством миссис Лонгботтом-старшей, и это, скажем, было еще не так плохо. У Поттеров дела обстояли в сто раз хуже. Они продали обручальные кольца, продали почти всю мебель, и все равно едва сводили концы с концами. Джеймс перебивался подработками, Лили просто не работала или брала какую-то простую работу на дом. Оба сидели на героине. И стены никто так и не перекрасил. Лили пришел полный пиздец. Роды убили ее. Ей было плевать на все даже больше, чем мне и Элис вместе взятым: сначала она разрешила Джиму спать вместе с ней на диване, потом из соображений экономии они перешли к совместным ваннам. Ругались они так же громко — еще громче в ломычах, но по абсолютной хуйне. Не поделённая крайняя доза, последний сточенный йогурт. Уборка или готовка не стояли в приоритете, бывшее мародерское логово заросло мусором до устрашающих показателей, и ребенок не способствовал улучшению положения. Только вонял и иногда ползал по напольному дерьму. Поттеры почти превзошли Вудов, хотя раньше мне казалось, что хуже быть не может. Стоило моим ровесникам повзрослеть, дно было пробито. В общем, мне было немного жаль Гарри. Но это не входило в перечень моих забот. О себе самом бы позаботиться. 31 января 1981 года Найдя очередной тупорылый повод, я и Рем насинячились прошлым вечером, как черти, и провалялись на полу до сегодняшнего обеда. Лежу и не чувствую ни рук, ни ног, вообще ни хуя, только голова раскалывается, да во рту трещины. Двадцать один, а разваливаюсь. А чего еще я, собственно, ждал? Радуйся, что почки еще не отказали. Говорю «очередной» не на пустом месте: мы чего-то реально попутали, немного сорвались и бухаем который день, будто бы и не собираясь останавливаться. Пора уже брать себя в руки. Сеанс мозгоправа послезавтра — надо не только прийти трезвым, но и в приличном виде. Тяжелая голова Лунатика лежит на моей груди, полтела с закинутой рукой и ногой мертвым грузом. По сравнению с полом, ледяным в разгар зимы, он очень теплый, прямо жарогенератор, и толстый свитер с двумя натянутыми до пояса домашними штанами преумножают это тепло, грея меня. Кажется, я в одном халате и трусах, вот почему так, блять, холодно. Хочу и пить, и ссать одновременно. И одеться, и размять тело, да ебучий Рем на мне не дает этого сделать. Конечно, я могу его сбросить, растолкать или разбудить, попросить свалить, но что-то меня останавливает. Все мои желания меркнут перед его спокойствием. Во сне он не хмурится, его лицо разглаживается. Пусть спит. Иногда он что-то причмокивает, скрипит зубами и стискивает меня крепче, подгибая ноги, тогда я оказываюсь на грани того, чтобы обоссаться рассыпаться на мелкие блестящие осколки непонятных чувств. Как же все запутанно. Не только между нами. Голову сломаешь, пока разберешься. Сначала я пускал на него слюни, издалека. Еще в школе, пока мы мотались с травкой и кислотой. Потом мы бросили школу и почти сразу сели на героин. Тогда он — он — в первый раз поцеловал меня, в кино, во время премьеры фильма, где играл Дэвид Боуи. И Рем тогда был немного на него похож, с рыжиной в на тот момент блестящих волосах и красивыми, неугробленными чертами лица. Летом, на игле, между нами что-то проскочило. А после падения с небес на землю, после первого соскока и первого возвращения я и он чуть ли не поубивали друг друга от взаимной антипатии, нарастающей с каждым днем. Порнофильм. Драка с Нейтом. Перерыв. Черное зло, направленное внутрь и разрывающее нас. Спустя полтора года на фоне Этого вернувшийся, друживший с реальностью Лунатик представлялся более выигрышной партией. После пальбы пистолетом — еще более выигрышной. Хоть с Лунатиком было так легко вернуться на героин, он хотя бы не пытался меня убить. И Джеймс, который приклеился к нам четвертым колесом, и Питер — все располагало к нашему брачному воссоединению. Если бы не Нейт. Что с Беллом, что без него — все катилось в говно. Живого трупа Рема, с которым и дружить-то было сложно, не то, что вить какую-то любовь, приходилось расковыривать заново, вскрывать прочный панцирь, чем я занимаюсь до сих пор с мизерным успехом. Продвижение неплохое: может, мы не напялили на себя статус «парочки» и не разбрасываемся гадко-сладкими словечками или широкими жестами, наша передружба-недолюбовь многого стоит. У меня никогда не будет столько денег, сколько стоят наши с Ремом «высокие» отношения. Башка зевает, жмурясь, и просыпается. — Дбре у’ро, — голос его до того сиплый, что слова разбираются почти наугад. — …о-о-оброе утро, — зазевавшись, отвечаю я. — Сдвинься, пока я не обмочился. — Иди нахуй, — он кусает меня в область около соска, но через халат это почти не чувствуется. Послушно перекатывается на спину. Через меня. — Бля, я же… — я действительно чуть не писаюсь от жесткого давления локтя на мочевой пузырь. Рем хрипло смеется. Вот такая вот у нас странная «любовь». ---------------------- 27 февраля 1981 года Пятничный вечер, я плетусь с которой по счету работы домой. Заебался работать. Зачем мы вообще должны работать? Пора переезжать в Африку собирать бананы. Ветер пробирает до костей. Отвратительная холодина, приходится зарываться в пальто чуть ли не с головой. И все же я бреду очень медленно, нехотя, лелея мысль о пачке сигарет — моя кончилась час назад. Худые ботинки месят чавкающую грязь, мешанину черного снега и еще черт знает чего. Стемнело давно, редкие рыжие фонари мигают среди голых щупалец деревьев. Сокращая дорогу через парк, я задумываюсь о том, чтобы ебнуться на тонкий лед канала и утопиться. Но прохожу по мосту и не делаю этого, правда потом жалею и уже у ворот подумываю вернуться. Дома меня не ждет ничего хорошего. Пасмурный, вечносерый Рем, с которым меня намертво склеило по жизни, громкие соседи, пустой холодильник. Нет, меня ждет полблока сигарет — уже хоть что-то. Но стоит ли полблока того, чтобы идти? Остается меньше ста ярдов, виден знакомый поворот, и ноги сами на автомате слегка поворачиваются, занося торс. Три шага, два, один… Кто-то крепко берет меня за плечо и настойчиво утягивает в темный закоулок за дощатым дырявым забором полуподвальной пивной с желтыми вывесками. Подняв равнодушный взгляд, я осматриваю незнакомца в дороговатой, по моим меркам, строгой одежде и крутом хомбурге , как из ебаного фильма. — Че? — во рту как раз скопилась вязкая смоляная слюна, и большой выдержки мне стоит не плюнуть ему прям на кожаную обувь. Он не кажется опасным. Вроде. Напоминает кого-то, кого я мог знать в прошлом. Может, стрельнет сигарету? У меня ведь дохуя знакомых, так-то, это вполне мог быть… ну… старый приятель или тот, кому я что-то должен. Хотя, когда я умудрился познакомиться с кем-то такого статуса и тем более ему задолжать?.. Мистер Грейнджер, конечно, был весьма представительным мужиком, но ему за сорок — а этот на вид почти как я. Человек вопросительно выгибает брови дугой, словно удивлен моим беспамятством. Ну а хули, нахуй мне всех помнить?.. — Сириус, — обращается он ко мне, не опуская руки. И неверяще повторяет: — Сириус. Мои глаза расширяются от ужаса. — Сириус, что ты здесь делаешь? Сердцебиение замедляется и останавливается как у впавшей в анабиоз лягушки. Надо бы закричать, но я даже рта не могу раскрыть, не говоря об извлечении из него каких-либо звуков. Надо бы бежать, уносить ноги, но разве есть в этом какой-то смысл? Вот и приплыли, ебанарот. Рука Этого сжимается крепче, болезненно впиваясь пальцами в плотный драп. Он выглядит крайне несчастным. За редкой завесой мокрых снежинок я вижу плотно сжатые, но трясущиеся светлые губы, темные мокрые ресницы, расширенные поры у розовеющего от непогоды носа. Пять минут назад я хотел сброситься с моста — но чем такая смерть хуже? — Я здесь живу, — ровным тоном отвечаю ему, будто мы виделись вчера, а не в прошлой жизни. С полным недовольства стоном он возводит глаза к небу, а потом смотрит на меня, как на последнего дурака. — Почему ты не уехал? — рука наконец разжимается, но теперь надо мной нависает он сам. Тонкий грозный воспитатель. — А почему я должен был уехать? — Я же предупреждал тебя. Ты не читал? — Ту ересь? Тихая скоротечная перепалка прерывается, лицо Барти искажается в злой гримасе. Очень страшно, да. Пропустив оскорбительный выпад, он палит: — Беллатриса неподалеку. Она тебя ищет, вообще-то. — Беллатриса? — че? Эта мразь здесь при чем? Утвердительный кивок, и мы замолкаем, пока я перевариваю интересную информацию. Как и Сириусов, других Беллатрис (ищущих Сириусов) в Лондоне хуй найдешь, поэтому речь точно идет о моей кузине. Барти не мог пальнуть наугад и попасть. Вопрос в другом — с хуя ли они вдвоем с Барти меня ищут? — Что за..? — тяну, но ничем не заканчиваю предложение. — Тебе лучше уехать, — в который раз заклинивает его. И с каких это пор Оно желает мне всего хорошего? Мне казалось, все его личности сговорились и решили убить меня, так что же сейчас изменилось? — Слушай, — согнав ступор, на помощь приходит маленький огненный язычок гнева, и я сердито тыкаю им ему в грудь. — Либо ты сейчас мне все нахрен объясняешь, либо проваливай. Не шелохнувшись и не опустив на мой палец взгляда, Барти тяжело смотрит мне прямо в глаза, тоже понемногу теряя терпение. — Ты слышал что-нибудь о «Пожирателях Смерти»? — Как все запущено. «Пожиратели смерти», чего только не придумает! Мотаю головой. — Это секта, шайка преступников, вершащая самосуд над маргиналами вроде тебя. И Беллатриса крайне жаждет тебя, позор семьи, грохнуть. Уже давно. — Нихуя себе, выдал, — я посмеиваюсь. — Какое сегодня число? Первое апреля? Барти долго и грязно ругается, кружа вокруг и случайно шугая облезлую кошку. Широко шагнув в мою сторону, он хватает меня за воротник и подтягивает близко, почти нос к носу, к своему перекошенному лицу. — Я абсолютно серьезен, — цедит он, а я не сдерживаю фырканье из-за «серьезен». — Так чего ты ждешь? Зови ее, я никуда не убегу. Давно мечтаю уйти на тот свет. Там хоть жопе не холодно. — Я… — заходясь в бешенстве, он рвано дышит, пуская мне в лицо клочки пара. — Я… Я не для того прикрывал твою задницу все это время, чтобы в один дурацкий день по твоей тупости все просрать! — А, скажи пожалуйста, нахуя ты это делал? Тебя кто-то просил?

МНЕ ВСЕ РАВНО. МНЕ ПОХУЙ НА ТЕБЯ.

Если он сейчас скажет «потому что я люблю тебя», я его ударю. Мне не нужно… не нужна его сраная любовь, его сумасшедшее почитание, усыпанное гремучей смесью непредсказуемости и... и… Разумеется, Барти говорит что-то, что полностью выбивает меня из равновесия: — Ты знаешь, кто убил Регулуса? В глазах темнеет за две секунды. Нет, я не знаю. Я так давно о нем не думал. Не видел его, его жалкое подобие, произведенное моей фантазией. Не вспоминал его.

Регулус Регулус Регулус Регулус Регулус Регулус Регулус Регулус

Я не знаю, кто убил Регулуса.

— Не говори, — хрипло, спустя вечность произношу я. — Не хочу знать. — Но ты догадываешься, — жестоко добивает он. — И если не хочешь того же самого для себя, пакуй чемоданы и вали нахуй из Лондона! — Куда? — ноги плохо держат меня. Будет той еще задачей добраться даже до дома. — Да хоть в Африку! Куда угодно! — осекшись, он понижает громкость на пару тонов. — Здесь тебе не дадут жизни! По глухим переулкам, окружными путями он быстро провожает меня до квартирной двери внутри подъезда — на улице нас было бы легко заметить. Время поджимает, и вскоре ему предстоит вернуться к своим кентам с «ничем», так что странные, обрывистые переговоры закругляются. — Зачем ты это делаешь для меня? — не удерживаюсь от последнего вопроса. — Раз ты водишься с этими «поедателями», зачем? — А мне больше нечем заняться, — буркнув, он отворачивается и удаляется. — Счастливого пути. — Ага, спасибо, — тихо отвечаю и, когда хлопает дверь подъезда, добавляю: — Пока. Рем возится на кухне с ужином — это понятно по характерным для него звукам скрежета лопатки по сковороде. Не заглядывая и не здороваясь, я на ходу снимаю верхнюю одежду, вхожу в нашу темную комнату и плашмя падаю на кровать. Слишком многое нужно обдумать. ------------------ / Вложена вырезка журнала с интервью группы «The Rolling stones» об альбоме «Sucking in the Seventies» / Я пришел ко многим самым разным выводам. Один из первых говорил о том, что Барти все-таки причастен к смерти Регулуса, хоть я и не знал, как и насколько. Но абсолютно точно, я был уверен, в этом ужасном преступлении участвовала Беллатриса — никому другому Регулус не мог быть нужен. Говорят, большую часть убийств совершают друзья и родственники жертвы. Хотя мне так и не удалось понять, зачем он понадобился ей. Шизанутая. Если она хотела таким образом выйти на меня, то выбрала совершенно неверную, нелепейшую стратегию, ведь я, «маргинал», вряд ли бы побежал спасать братца, с которым пять лет не виделся, разве нет? Возможно, она знала меня лучше, чем я мог предположить. И все же, смерть Рега была бесполезной, и тем сильнее теперь давила на меня. Второе, о чем я подумал — нежелание четвертоваться. Беллатриса всегда казалась мне чокнутой, и вместе с этими «Пожирателями Смерти» они могли придумать ебейший в своей грандиозности план по моему похищению, умерщвлению и захоронению. Мало ли что в этом мире творится! Возможно, никаких смертоносных обжор и не существует, а я зря нагоняю панику. Барти… Я не наделен сверхгениальным умом, который мог бы разобраться во всех этих загадках да переплетах. Почему Барти не пошел в полицию? Он, конечно, своеобразный человек. Жить начал не с той ноги. Полиция у него не в доверии. Но, один раз по мне пальнул, и уже все, значит, можно якшаться с убийцами? Ему нечего терять. Разве что… Уверен, Барти совсем слетел с катушек… Если все так, как он сказал, то… Он, наверное, всеми способами пытался меня достать, а когда понял, что погорячился, было поздно. Я не хочу думать, что он мог понять это во время ****************************** Барти сказал, что долго сдерживал ее поиски, особенно на руку сыграло время, когда мы всей компанией двинулись в Брайтон и сгинули с радаров. Все думали, что я уехал, но в начале этого года мой случайно засветившийся для кого-то из них еблет доказал обратное, и жажда Беллатрисы обрела новое дыхание. По словам Барти побег в Суррей или другое близкое к Лондону местечко не помогут — их связи тянутся, как грибница под землей. Пойти в полицию я не мог за неимением доказательств: кроме слов Барти и собственных умозаключений у меня ничего не было. Да и вся эта история реально звучала, как полнейшая чепуха. Вдумайтесь, шайка психопатов решила возложить на себя миссию по истреблению отребья! А теперь представьте суд, где обвинитель — нищий бывший наркоман, а обвиняемая — бывшая леди Блэк, «достойнейшая» особа. Кому из нас поверят? Лишь в третью очередь я начал прикидывать варианты для съеба. Понятно, Брайтон и остальные английские города отпадали; также плохо представлялась Шотландия, Ирландия и Уэльс. Слова насчет материка прочно застряли в моей голове. Тем заманчивее они казались вкупе с осознанием, что мне есть у кого там остановиться. Спустя день мозгового штурма я-таки завел себя, как шарманку, раскрыл рот и выложил все Рему, как на духу. В две головы легче думать. Конечно, сначала он тоже подумал, что я его разыгрываю — а кто бы не подумал? Потом все шишки перекинулись на бестолкового Барти, якобы запутавшегося в собственных бреднях, и мою наивность. Но я знал, что это не шутки. Только не с Беллатрисой. На следующий день мы пошли на телефонную станцию, чтобы купить карту для удешевления международного звонка. Уилл долго не брал трубку — я даже сперва испугался, что они переехали или сменили номер. Ебать он, конечно, удивился, мы ведь с… семьдесят восьмого? не разговаривали вот так, не через редкие письма и открытки. Неподробно обрисовав ситуацию в самых светлых тонах, я слезно выканючил из него «приглашение» приехать в гости — хотя бы на первое время. Безвизовый режим между Францией и Великобританией позволял нам с Лунатиком задержаться в Париже до трех месяцев, чем мы и собирались воспользоваться. Мнимое гостеприимство Пьюси, конечно, к такому не было готово. Денек был адовый. Сразу после звонка мы с документами наготове потопали уточнять законность перелета, типа, доказывать, что мы не злоумышленники и все такое, и только после получения разрешения отправились в банк, снимать остатки сбережений. Пришлось занять немного у мистера Люпина, все же билеты — это вам не на автобусе прокатиться. Тогда мы и не думали о том, как будем зарабатывать на хлеб во Франции. Ведь за любую рабочую деятельность, осуществляемую туристом, можно получить не только депортацию, но и охуенный штраф или даже срок. В те часы для меня (не уверен насчет Лунатика) было главным приоритетом съебаться подальше от Лондона. Остальное — потом, на месте. Закончив, единогласно решили ехать на передых к Доку и Кошечке, сообщать ебанутые новости: домой возвращаться опасно, учитывая, что наш район ежедневно шерстил непонятно, а адрес Поттеров давно спален. Волновать Элис с ребенком на руках не хотелось, а рассказывать что-то Фрэнку, с которым мы мало общались, толку столько же, как втолковывать что-то обезьяне, так что мы образно сослались на мои семейные проблемы и приняли всякие хорошие пожелания. Перелет намечался через целых двенадцать дней, в течение которых предстояло где-то кантоваться. Точно не у Лонгботтомов — об этом не шло и речи, в их однушке еле помещались они сами, тем более к ним каждый вечер приезжала мать Фрэнка, весьма брюзгливая дамочка консервативных взглядов. Чуть позже, спустя пару дней, мы сообщили о путешествии и Поттерам. Они снова протянули телефонную сеть. Что Джим, что Лили были в каком-то невменозе и долго не могли понять, о чем мы вообще толкуем. На фоне без перерыва орал Гарри. После сотого, наверное, повтора слова «Франция», Сохатый икнул, промямлил «се ля ви» и бросил трубку. Ну, позже им все повторно пересказали Лонгботтомы, можно было особо не волноваться за их информирование. Разве что за здоровье. Было бы херово вернуться прямиком на Поттеровские похороны, еще и ребенка перенять в наследство. Я ж типа крестный, хуестный… хорошо, что неофициально. Интересно, что сказали бы в церкви, если бы мы туда пришли?.. Иногда мне кажется, что это — единственное место, где я могу получить хоть какую-то помощь, потому приберегаю его на самый крайний случай. Чтоб слишком рано не разочаровываться. Попрощавшись с Элис, Фрэнком и Невиллом, мы поехали в сквот к каким-то Ремовым друзьям за три пизды в частный сектор, чуть ли не за город, и жили там до самого одиннадцатого числа. В первые дни весны Лунатик смотался в нашу съемку за пожитками, часть из которых мы продали тем самым друзьям, выручив небольшую сумму и оставшись налегке. Тогда же он расторг договор с арендодателем. Все было готово к покорению неизведанных материковых земель. / Внизу страницы схематично нарисован самолет в облаках / 11 марта 1981 года Вчерашний день рождения Лунатика прошел на чемоданах. Несмотря на то, что отлет назначен на вторую половину сегодняшнего дня, мы собирались зарание из-за Ремовой нервозности. Было бы что собирать! Рем взял на себя смелость проследить за тем, чтобы мы ни в коем случае ничего не забыли, ничего не упустили и больше сюда нахуй не возвращались. — Ну, вперед? — натянув губы, улыбается он мне в десять часов утра. — Ага, — зеваю я и, подхватив рюкзак, первым схожу с крыльца. Все племя в доме спят, только мы с какого-то хуя поднялись засветло и, жуя на ходу тосты, перелопачивали вещи по новому кругу. Но теперь это позади: вдыхая полной грудью мартовский воздух, мы идем по обочине плохо заасфальтированной дороги к ближайшей остановке. Впереди несколько пересадок, путь до аэропорта неблизкий и нелегкий. Подхватив тревогу Рема, я мысленно вспоминаю, что и куда запихал. Деньги во франках, папка с документами, билеты — в спинном отсеке; сам метадон, скорее всего, мне не разрешат провозить, поэтому он нашел себе нового хозяина еще вчера, а местный рецепт будет бесполезен в другой стране. Одежда — толстая и потоньше, кто знает, какая в Париже будет погода в мае? Гигиенические принадлежности, немного сухого печенья. Налегке, так налегке. Даже хорошо, что теперь мне не приходится всюду таскать с собой куртку Рега. Точно сам бы потерял. — Врежь мне, — прошу Лунатика, когда мы впритык успеваем к отправке «Станстед-экспресс», единственного поезда, который может довести нас до нужного аэропорта. — Но ты был прав. — Как сядем, так сразу, — запыхавшись, обещает он. Так быстро и срочно, как только возможно, мы проходим досмотр на вокзале и проносимся через высокие двери. Поезд уже стоит, и пробудет тут не больше пяти минут, а мы даже не знаем, как попасть на необходимую платформу — указатели только путают. Гул от бега наших ног эхом откликается от каменного пола, толстых стен и далекого гипсового потолка. По полукруглой лестнице мы сбегаем в подземный переход, и там боковым зрением я замечаю какое-то подозрительное движение. Лунатик бежит напролом, не думая ни о чем, кроме истекающего времени, но мое тело машинально замедляется, сбавляя ход. И очень зря, потому что высокая фигура в невзрачном плаще стремительно бросается в мою сторону. Никакой безопасности. С заячьим визгом я отскакиваю правее, пытаясь ее обогнуть и догнать Рема. Тот, обернувшись на шум, останавливается и замирает, как цапля, не двигаясь ни взад, ни вперед. — Помоги! — я отчаянно и безрезультатно зову его, и он немного дергается, но снова будто натыкается на невидимую стену. В распалившемся игривом азарте фигура в капюшоне закрывает мне проход, расставляя руки и вприпрыжку блокируя любые поползновения. Не видя иного выхода, я подныриваю под локоть, и тот, как гильотина, схлопывается с боком, ловко меня прижимая. Глухое клокотание из глубины плаща перерастает в безумное хихиканье, и по нему, а также по знакомой смертельной хватке узловатой кисти я узнаю ее. — Давно не виделись, братишка, — ухохатывается Беллатриса, сжимая меня уже двумя руками, будто в одной из детских игр. Короткая, но накаленная борьба между нами разворачивается на равных. Я, может, далеко не самый сильный парень, и здоровье с выносливостью у меня не очень, но и Беллатриса, насколько мне известно, тоже не посещает культуристских клубов. Ее оружием всегда были не мышцы, а подручные средства, которые, конечно, она не могла сюда пронести. Что с ножом, что с огнестрелом любого бы задержали на досмотре, если не подкупить проверяющего или не схитрить по-другому, в чем очень хочется сомневаться. Например, Беллатриса могла догадаться пронести в стеклянной бутылке из-под воды килоту, и разбить сейчас это приспособление о мой лоб. Или задушить шейным платком. — ****, убери руки! — вырываясь, кричу я. — Зачем, я же только тебя поймала? — острое колено больно бьет в ребра, а локтевой захват напрягается, сжимаясь и душа меня. — Какой глупый мальчик, так… — отдавливаю ей ногу. — тебе… — той же пяткой врезаю по голени. — и надо! Я ебашу затылком назад, пытаясь достать до челюсти или носа, но натыкаюсь на пустоту — слишком далеко. Где чертова полиция, когда она так нужна? Нет, нет, нет, не нужна — не хватало опоздать на самолет! Как из скафандра, в отдалении слышу боевой клич. С воем на нашу шаткую конструкцию налетает пинающийся Лунатик: — Пошла нахуй, ебанашка! Кажется, он вмазывает кулаком ей в висок. Мышцы немного мягчеют, и я выныриваю из ее рук: как раз вовремя, ибо дверь со стороны вокзала открывается, впуская последних опаздывающих пассажиров. На всякий случай ударив мою ебанутую сестрицу еще и в живот, Рем крадет меня и, сграбастав охапкой, несется через коридор к каким-то лестницам. Я ничего не вижу из-за спутавшейся челки, упавшей на лицо, и полутьмы в глазах от недостатка кислорода. В них проясняется, когда мы выбираемся на открытый перрон. — Стойте, твари! — шипит что-то внизу. — Блять! — ругается Лунатик. — Беги, я ее задержу! Он наваливается на стеклянную дверь всей своей мощью, не давая Беллатрисе выйти. Другие люди, к счастью, решают воспользоваться проходом с другой стороны. Я бегу к вышедшей проводнице, осматривающей, все ли вошли, и юркаю в тамбур. — Подождите! — задыхаясь, говорю ей, нагнувшейся закрывать двери. — Мы и так задерживаемся, — сварливо говорит она. — Пожалуйста, одну секунду! Со своего места я вижу, как Рем, толкнув двери вовнутрь, скидывает Беллатрису вниз, словно шар для боулинга, и сломя голову бежит к нам. Остается молиться, чтобы нас не задержали в аэропорте. — Это пиздец, нахуй, — спустя пять минут делюсь с Ремом в туалете, где мы судорожно курим, цепляясь за сигареты и друг за друга в надежде не хлопнуться в обморок от страха. — Охуенный первый день полного совершеннолетия, — истерично усмехается Лунатик, роняя пепел на рукав. Посмеиваясь, рвано его сдувает. — Главное, чтобы не накатали заяву за драку. — Эта мымра — вряд ли, ей самой хуже будет. А вот служащие… Здесь воняет мочой и грохот колес слышен лучше, чем в основной части вагона. — Подкупим их шоколадкой, — мы оба прыскаем. — И своей солнечной улыбкой. — Солнечной, потому что зубы желтые? — А ты как думал? Остаток пути обсуждаем, как она могла нас вычислить и подловить на вокзале. Так ни к чему и не приходим. Без приключений мы прибываем в аэропорт и грузимся в эконом-класс. По сравнению с тем, в чем мы поучаствовали, предсамолетная беготня — сущие пустяки, к тому же у нас одна ручная кладь, без багажа. Рем впервые летит на самолете, так что я благочестиво уступаю ему второе из двух место в центре ряда, поближе к окну, и он то и дело туда поглядывает. Перелет выпадает как раз на золотой час — даже я любуюсь в видный мне кусочек иллюминатора на окрашенные в персиково-розовый облака. — Блин, — говорит Рем, потирая пальцами внутренние стороны ушных раковин. — Эта хрень перебивает все удовольствие. — И ты сейчас об этом думаешь? — горяченным шепотом вопрошаю я. — О заложенных ушах? Нас чуть не убили пару часов назад! — Тебя, — шутливо он пихает меня в плечо. — Тебя бы тоже ебнули, как свидетеля. И моего друга-опущенца. — Вот не повезло, — наигранно вздыхает Лунатик. — Как думаешь, что проще — перестать нам дружить или перестать быть опущенцами? Мы невесело смеемся и до самого приземления ни о чем не говорим. Накрыв подлокотник курткой, переплетаем на нем потные пальцы, крепко держась. Кажется, расцепи их — самолет рухнет. Уилл встречает нас у выхода из французского аэропорта. Без косичек, просто мелко-кучерявый, но еще более загорелый, чем раньше, и с ослепительной белозубой улыбкой. — Salut! Quoi de neuf? — налетаю на него с братанскими объятиями. — Я все еще херово базарю по-багетски, — меня прикладывают ладонью по спине сильнее, чем я бы того хотел. — Так давно не слышал нормальной английской речи! Прошу вас! — Будем рады услужить твоим ушкам, — поддеваю пальцем свисающие с мочки колечки. Уилл довольно щурится, и, чуть скромнее поприветствовав Рема, уводит нас в город. — Мы живем далеко от центра, — предупреждает он. — Мильон часов ехать. — Мильон, — прыскаю я, Рем слева от меня тоже. — Вы говорите, как коренной француз. — Иди ты, — королевским жестом отмахивается Уилл. — Скажи лучше, с какого перепугу вы с господином Люпином решили попутешествовать вместе? Я насчет… э-э-э… Ну, а как там Барти? Он тактично прочищает горло, переводя тему. Тоже неудачно. — Это невероятно долгая, но захватывающая история, — завлекательно начинаю я. — Которой мы не прочь поделиться за парой чашечек английского чая у тебя дома. — Будет сделано, сэр, — он приподнимает невидимую шляпу и пропускает нас первыми в непривычный французский автобус. -------------------------- Пьюси, как и большинство иммигрантов, жили в съемной дыре вблизи рынка Марше-Сен-Кантен в округе «10», Анкло-Сен-Лоран. На начало восьмидесятых пришелся крупный пик миграции во Францию, и Уилл, как англо- и совсем немного арабоговорящий человек, без труда нашел себе нехитрую работенку, где не требовалось глубокого знания языка. Его супруга, напротив, училась с небывалым усердием: в ее планах было начать карьеру, как только немного подрастет их дочь. Уилл был невероятно горд, когда демонстрировал нам своего годовалого ребенка. Я помнил Эдриана совсем милипиздрическим, на фотографии из древнего письма Уилла: размером он был не больше его предплечья вместе с ладонью. За это время он неприлично вымахал и научился лопотать несвязную дичь, а пушистые волосы ему собирали в пучки, что делало его похожим на Микки-Мауса. / вложено две фотографии: 1. Широкая комната без людей. Внутри раскладной диван, детская кровать, шкаф, узкий шифоньер и старый телевизор на ножке-подставке. 2. Коридор подъезда. Пол и нижняя часть стен выстланы мелкоквадратной плиткой, в конце прохода находится лестница, по которой кто-то спускается. / Не горя желанием сидеть ни у кого на шее, следующим же утром вместо того, чтобы отправиться на увеселительную прогулку по улицам Парижа, я и Рем пошли хвостом за Уиллом искать черную работу. Да, это было опасно и непродуманно, но другой возможности достать денег у нас не имелось. Лучше так, чем воровство. На крайний случай я составил запасной план, где встал бы мельчайшим звеном в наркотической торговой сети (крайний, потому что я не знал Парижа, лучших точек и тайных переходов, спасающих от правоохранителей). Но до этого, мы надеялись, не дойдет. К счастью, Пьюси приткнул нас на какую-то стройку, одну из сотни, которые полным ходом развернулись в столице. На фоне основной массы рабочих наши белые английские морды выглядели еще ничего: в случае внеплановой проверки до нас бы стали докапываться в последнюю очередь. Мы вкалывали с утра до вечера, мозоля ладони и стирая их же в кровь. Но все — и пыль, и грязь, и тяжелый полурабский труд, за который мы получали сущую мелочь, и постоянный страх быть пойманными и депортированными — все это было лучше смеха Беллатрисы. Выдохнув — и свободно вдохнув — в новом городе, я серьезно задумался, чем же мог ТАК ей насолить. Между нами никогда не было особо теплых отношений, но и терок тоже. Как самая старшая из трех сестер, она почти не проводила времени со мной или Регом (в отличие от Нарциссы или даже Андромеды), но все знали о ее фанатичной увлеченности всякими родовыми аристократическими штучками. Едва закончив школу, Беллатриса вышла замуж за какого-то деда голубых кровей и ускакала жить-поживать в богатстве и радости. Интересно их жизнь помотала, наверное — это ж надо было умудриться вступить в секту… Нет, что это я. Любой жестокий движ был вполне в духе Беллатрисы. Она, небось, эту секту и основала. Вопрос в другом. Как туда попал Барти и где они познакомились? Мой мозг рисовал разные картины, как она подбирает его голодного и несчастного посреди зимы и приводит в какой-нибудь подвал, где они все живут. Или как она сначала хочет его убить, как какого-нибудь бомжа, а потом… а потом это он на нее кидается, и она видит в нем свояка? Я не рассказал всего Уиллу, но тот ни капли не был удивлен, когда узнал, чем промышляет Барти. «Всегда знал, что по малому дурка плачет», — качал он головой. / Вложен туристический рекламный флаер на французском языке / Мы с Лунатиком срывались на каторгах два-через-два дня. И если в первый выходной, откинув ноги, отсыпались и, может, немного помогали по дому, то во второй обязательно вылезали в свет. Особенно этому был рад Рем, никогда не покидавший родных Англии и Уэльса. Но он быстро разочаровался, как, скорее всего, и все приезжавшие туристы. Развалины Парижа напоминали катастрофу. К началу восьмидесятых власти полностью угробили его: не тронув малоэтажный центр, они разместили небоскребы в Ла Дефансе, а за сразу Триумфальной аркой понастроили черт знает чего, уничтожив привычный пригород. Остальными отдаленными районами, в том числе и нашим, занимался какой-то архитектор дьявола, уродовавший старые здания свежими лесами и жилыми башнями. Количество строек увеличивалось с каждым днем в геометрической прогрессии — людям оставалось только молиться, что власти осознают степень учиненной ими разрухи и поменяют стилевое направление. В Лувре практически ничего не изменилось. Ну, конечно, только последний идиот будет трогать историческую часть с главными достопримечательностями, благодаря которым в Париж стекается столько платежеспособного народа. Мы с Ремом пошатались там пару дней, оглядывая дорогущие магазины и фешенебельные гостиницы, но чувствовали себя до такой степени неуютно и чужеродно, что поспешили откатиться в ставшие привычными трущобы. Чуть дольше задержались в четвертом округе Отель-де-Виля: в Марэ было очень красиво (а еще он как цветами усажен французскими гей-клубами). Правда, у нас не хватало денег ни на клубы, ни на посещение Нотр-Дама или галереи Помпиду, да даже на забегаловки Латинского квартала. Мы ходили туда-сюда, как маленькие беспризорники, и голодными завистливыми глазками пожирали все это великолепие. Прямо на ходу делились влажными фантазиями, как поселились бы в двухэтажной квартире с джакузи, балконом, выходящим прямиком на Эйфелеву башню, и устроили там «repaire de maraudeurs» [логово мародеров]. Упоролись героином и померли в роскоши. Но этому, казалось, никогда не суждено сбыться. Накопив немного, через полмесяца мы, стыдившиеся оббирать Пьюси, переехали в какой-то притон все в том же Сен-Лоране. В кои-то веки мне пригодилось знание французского, хоть и немного — не все мигранты могли нормально на нем говорить, а ни с кем другим мы практически не общались. Но зато французский помог мне раздобыть паленый рецепт на метадон! Вы не представляете, как тяжело было себя контролировать, зная, что теперь можно получать его в неограниченных количествах! Париж отличался от Лондона явно в лучшую сторону. Карнавальная атмосфера вселяла в нас ощущение безнаказанности — никто нас не знал, никто и не узнает. Две птицы свободного полета, только голодраные и едва парящие. Отчасти мечты оставались бы мечтами, если бы не одна замечательная встреча. 18 апреля 1981 года — Я так не хочу никуда завтра идти, — ною я Лунатику. — Сегодня, — поправляет он. — Уже полночь. — Господи Иисусе… Наш второй выходной жадно пожирает ночь. Мы сидим на бордюре площади Бастилии, тайком попивая пиво из одной бутылки. Кажется, шум стихает здесь только под утро, на часок: везде, куда ни посмотри, клубы, кафе, рестораны и ни одного трезвого человека. Рем вытряхивает последние капли себе в горло и встает, чтобы выкинуть пустую бутылку в ближайшую урну. Я хочу растечься прямо здесь: — У меня спина, кажется, сорвана… — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — устало спрашивает он. — Ничего. Совесть скоро убьет меня. Это по моей милости Рем застрял тут со мной, из-за меня, беспомощного сопляка, он работает неясно где. Хотя, никто не заставлял его ехать со мной, и его работа в Лондоне не так уж сильно отличается от этой. — Можем не идти, — поступает от него неуверенное предложение. — Ага, а жрать мы что будем? — Но твоя спина… — Похуй. Пошли уже домой. — Ладно. Мы с трудом отрываемся от бордюра и, устало качаясь, идем в направлении к метро. Будний день, еще час до закрытия. И семь до выхода на работу. Надо бы успеть хоть немного поспать. В поезде тоже годится. Со свинцовыми веками мы бредем через столпотворение — грязные, вонючие и трясущиеся без химии в крови. Случайно завалившись набок, я сталкиваюсь плечом с каким-то парнем в крутом розовом костюме, который не заставляет ждать разборок: — Эй! Синхронно я и Рем разворачиваемся к нему, не предпринимая попыток ни уйти, ни замахнуться. «Как же похуй» — можно прочитать по нам. Чувак роняет еще одно «э-э-эй», долгое и вопросительное, а потом называет меня по имени. — Сириус? Это серьезно ты? Я так устал, что не понимаю, английский это или французский. Разлепив глаза, я вглядываюсь в его лицо. Глаза-жучки, широкий нос с острыми крыльями, топорщащиеся во все стороны короткие русые волосы. Нет, я его не знаю. Ебаный в рот, не весна, а сезон непонятных встреч. — Сириус, это же я! — он пьян, и тяжело повисает на мне. Спина сейчас хрустнет и сломается. — Люк! До меня не сразу доходит. Слой за слоем мозговых оболочек срываются воспоминания, перелистываются страницы моей памяти. Так, так, так… Люк! — Ебануться, — мне не верится в действительность происходящего. — Это реально ты? — Да! — счастливо агакает он. — Представляешь! — Что ты тут делаешь? Снять его помогает Рем, придерживающий нас обоих. Компания, в которой шел Люк, останавливается в пяти ярдах дальше и беспокойно оглядывается, но быстро его находит (конечно, так сверкает) и возвращается. — Я теперь здесь живу, — косой язык Люка заплетается, речь очень неразборчивая. — Пошлите с нами? Он кричит назад что-то на французском — что-то, чего даже я не понимаю. Пожав плечами, ловлю взгляд Лунатика, и он, удивительно, тоже пожимает плечами. Наши мысли вновь встречаются, и не проходит мгновения, как мы уже идем вслед за Люком, не ползущим на четвереньках только благодаря поддержке Рема. — Ты не поверишь, братан, ты не поверишь… — без конца посмеивается тот, не внося никакой конкретики. Всю дорогу до метро он бросается этим «не поверишь», вгоняя в меня желание либо ему уебать, либо наорать. Мы всей гурьбой добираемся до Монсо, откуда двигаемся, равномерными частями отсеивая парней и девушек. Большая группа отделяется у какого-то моднявого бара, мы же (я и Рем, ведущий Люка) продолжаем идти. Бесконечная улица Батиньоль не имеет ни конца, ни края. Тут уже не так шумно, редкие прохожие и люди за стеклянными стенами ресторанов — сплошь «взрослые» взрослые. — Куда мы, Люк? — засомневавшись в правильности своего решения, дергаю его за рукав дорогущей шелковой рубашки. Сомневаюсь, что он купил ее за свои деньги. — Ко мне, — отрыжка. — домой. Веришь, нет? — Верю, бля, — безнадежно бросаю руку, семеня дальше. Когда мы заходим в один из крутых белых домов, вера во мне начинает таять. Такое чувство, что Люк перебрал и принял свои желания за действительность. Он долбится в одну дверь, безуспешно пытаясь ее открыть. — Лунатик, — шепчу краем губ. — Пошли, а? — Merde! — Люк картинно хлопает себя по лбу. — Не тот этаж! Без особых надежд мы поднимаемся еще выше. Но когда его ключ с шестого раза попадает в замочную скважину квартиры на четвертом этаже, проворачивается и соблазнительно щелкает, я щипаю себя за шею. Может, это я принял мечту за явь? — Ахуеть, — захожу последним, с учтивой аккуратностью закрывая дверь. — Ахуеть хоромы. Люк, упав на отполированный рыжий паркет, ржет как конь. Правильно, Рем, хватит его держать, побереги руки. Хата просто ошеломительная: высокие белые стены с золотой отделкой, на сводчатом потолке — гигантская люстра с подвесками-стекляшками. Всюду светлые мраморные кадки с цветами, мебель из дорогой породы древесины. Все пышит богатством. И немного безликостью. Как будто мы забрались в выставленное на продажу. — Эй, ты точно тут живешь? — подпинываю его носком ноги. — Не брешешь? — Аi-je l'air d'un mente-е-е-еur? — No-o-o-on, — отвечаю с той же насмешливостью. Просунув голову в гостиную, вижу разбросанные шмотки, явно ему принадлежащие. Не врет. Поднимаем его за руки и ноги, наугад перетаскивая в первую попавшуюся комнату, удачно оказавшуюся спальней. Цвета здесь потемнее — витиеватые обои оттенка морской волны, чуть более насыщенные занавески в пол. И невероятно огромная двуспальная кровать с балдахином, на которой поместились бы не только мы втроем, но и вся компашка Люка. Врубив свет еще одной люстры, любопытно оглядываюсь и, помимо масляных картин и явно выполненного на заказ туалетного столика, замечаю в углу сейф. — Что за хрень, Голдстейн? — обретает дар речи Рем. Разлегшийся на мягкой кровати Люк счастливо нам скалится. — Вина, может? Достаньте в холодосе. Рем тише мыши выходит из комнаты и шебуршится в недрах квартиры около трех минут, охая и матерясь. Возвращается с каким-то белым шато, но без бокалов. Деревня. Мне насрать, как, впрочем, и Люку, успевшему за это время прикорнуть. — Пиздец, — шепчет Рем, сделав первый глоток. — Может, не будем его будить? Пусть спит себе. Утром разберемся. — Ага, — согласно киваю болванчиком. — Дай сюда! Отбираю бутылку и щедро отхлебываю. Вкусная хрень, хоть и вяжет. Пиздец. — Из грязи в князи, — смеюсь я, выключая свет и закрывая дверь в спальню. — Хуле он тут забыл? — Рем возмущенно размахивает руками. Мы дислоцируемся на широкий диван с кучей подушек в главной комнате и передаем друг другу бутылку, только в этот раз не с дешевым пивом, а с дорогущим нектаром. Курить не решаемся — вдруг сигналка? — Да это наверняка не его, — высказываю я предположение. — А чье? — А ты подумай, — многозначительно отпускаю ему. Рем не хочет думать. — Вспомни, где мы с ним познакомились. — О, — рот его округляется подобно горлышку бутылки. — Ясно. Оставив бутылку наполовину пустой, мы долго шароебимся по роскошным палатам. Оставляем наполняться горячей водой и пеной большую ванну с системой пузырей, обчищаем кухню, полную еды, и выносим на балкон подушки, чтобы жрать и курить одновременно. — Знаешь, этот вид тоже неплохой, — со знанием дела говорит Рем. — Не Эйфелева Башня… — Тут недалеко, вроде, — вспоминаю я. — Если пойти по улице, что в честь Лондона… — Фу, не напоминай, — кривится Рем. — …И перейти Сену, там рукой подать. Мы обжираемся бутербродами со всем, что только смогли найти. Обляпавшись икрой и каким-то белым мясным соусом, мы начинаем пожирать горстями виноград без косточек, как последние свиньи. — Ебануться, куда нас занесло, — тяжело вздыхает объевшийся Рем с сигаретой в зубах. — Жаль, что завтра придется разъебываться обратно. — Думаешь? — Это ты мне говоришь? Пуляюсь в Рема виноградиной — мало ли ненастоящий? Забрав все с балкона, мы внаглую заваливаемся в ванную вместе с новой бутылкой, залезаем в воду вдвоем. Бр-р, я прямо чувствую, как грязь с меня слезает корками! Рем ныряет с головой, барахтается и выползает с гномьей шапкой из розоватой пены. Дую на нее, а он, с зажмуренными глазами, тоже на меня в ответ. — С чего ты решил, что он нас завтра не выгонит? — шкрябая свою грязную тушку ногтями, спрашиваю у него. Именно поэтому я и предложил воспользоваться всеми местными благами. Пока не поздно. — Вдруг его папик утром объявится? — А вдруг нет? — Когда ты начал полагаться на «вдруг»? Не узнаю тебя. — С тех пор, как нас чуть не прихлопнула твоя ебнутая кузина, — он чешется, как собака. — Ладно. Даже если этот хмырь завтра не прискочет, Люку все равно нет резона нас тут держать. Взбаламутив воду, он пересаживается на другую сторону и упирается ступнями в бортик позади меня. Интересное положение. А еще он сломал всю пену, и теперь я вижу кусты на его письке. — Вы же старые друзья, — граблями он собирает остатки пены к себе, чертыхается и доливает еще из бутылька фаллической формы. Пахнет розами. — И что? Именно, что старые. Мы сто лет не общались. — Ну так заобщайтесь заново. Ну, или мы могли бы просто его обнести, — то ли в шутку, то ли всерьез говорит Рем. — Ага, хуевая благодарочка за роскошный ночлег. Хочешь, чтоб нас депортнули? Он медленно угукает: — Сразу в тюрячку. Чтоб никакие жруны не достали. — А если их тоже пересажают… Я нежусь в горячей воде, подставляя уставшие места струйкам пузырей. Черт, где они достали эту чудо-ванну? Нихуево отмокнув за час (и использовав почти все средства, до которых добрались, ну, кроме зубных щеток), мы, две чистые, прекрасные русалочки в белоснежных, как свежий кокаин, гостевых халатах, выползаем и покидаем полную пара ванную. Походив по оставшимся комнатам — кабинету-библиотеке и двум другим спальням, останавливаемся в той, у которой вид на ту же сторону, что и балкон. Там кровать поменьше, но все равно с лихвой вмещает нас двоих. Окно от пола до потолка приоткрыто, и ветер развевает светлые занавески. Нырнув под скользское шелковое одеяло голышом, мы растягиваемся на мягчайшей, словно сто перин принцессы на горошине, постели, и привычно сплетаемся в руконожный клубок. — Это охуенно, — вместо спокойной ночи. Рем воняет розами. Я мгновенно отрубаюсь, сладко к нему прижавшись и пуская слюну на грудак. Кажется, проходит меньше пяти минут, как нас растормашивает чья-то жеманная пясть: — Эй, голубки! Свежим огурцом над нами порхает Люк. В бежевом банном халате, с мокрыми волосами и какой-то зеленой хуйней на лице. Е-мае, парижский и лондонский Люки просто не могут быть одним и тем же человеком! — Доброго дня! — он валится поверх нашего одеяла, чудом не распахивая халата. Не хочется мне разглядывать, что под ним. Он слишком громкий и жизнерадостный. В разошторенные окна бьет косой свет — значит, сейчас вторая половина дня. Возможно, близится время чая. С утробным ворчанием просыпается Рем: под тарахтение Люка спать просто невозможно. — …я и думаю, что за два бомжа притаились во второй спальне? А потом как вспомнил! Блин, здорово, что спустя столько лет вы до сих пор вместе! Какими судьбами? Решили покорять город Любви? Ну, с бомжами он загнул-то. Но тут я смотрю на Рема, и… да, мы помылись, но заросшие рожи выглядят отвратно. В который раз пересказываем нашу до невозможности укороченную историю, и после Люк предлагает нам позавтракать — он встал еще два часа назад и успел заказать что-то из ресторана на первом этаже. Жуя на кухне невьебенные тосты с авокадо и нераспознаваемой вкусной хуйней, я спрашиваю: — Как тебя, блять, так занесло? Фыркнув, Люк пускается в долгое повествование, словно только и ждал моей отмашки. Оказывается, чуть позже того временного промежутка, как заглохла наша переписка, он вернулся в Лондон, где пустился во все тяжкие. Вот прям так — собрал вещи и рванул первым автобусом, никого не предупредив. Скитаясь по сцене, переходил от одной кочевой группы нарков к другой, пока не опустился на самое дно, откуда его, как в сказке, за шкирку достал добрый старикан, ну, из тех, которые мечтают перевоспитать грязного виллана под себя и сделать собственной безропотной игрушкой. Поймал, значит, Люк золотой билет на лету. Прибился к берегам богатой жилки и строит из себя очистившегося добросердечного парнишу, готового полжизни лизать старперский зад. Жаль только, что брак с ним не заключишь — наследства никакого. — Я, кстати, хожу на заочные курсы при универе, — делится он, похлопывающим движением пальца убирая со рта крошки. — Правда не помню, по чему именно. — Засранец, — завистливо трогаю его гладкую голень большим пальцем ноги. — Отвали, — отложив манеры, он заглатывает остатки бутерброда, как настоящий пройдоха, и улыбается с полным ртом. — Вы, кстати, можете немного задержаться. Котик уехал по делам в Брюссель, его не будет еще целый месяц. Я не полетел, у него там другая любовница. Рем давится. Понимаю. «Котик». Бу-э, гадость. У него хоть писька стоит, интересно, у котика? Естественно, мы задерживаемся — о другом не может идти и речи. Этим теплым субботним вечером Люк собирается на очередной выгул: грех с такими деньжищами сидеть в четырех стенах. Как два домашних шпица, мы тоже собираемся — нам сдают на вечер модные шмотки, мы бреемся, и, пока на лицах засыхает какая-то глина (которую Рем, к моему изумлению, покладисто соглашается на себя намазать), Люк прилизывает наши ужасные волосы в подобия красивых причесок, подстригая неровные кончики кухонными ножницами. Салон красоты, нахуй. В без пяти восемь Люк заказывает такси. — Я в ахуе, Люк, — который раз за этот день говорю я. — Твой «котик» — миллиардер? — Нет, — хитро улыбается он. — Не хотите по дорожке перед выходом? — Хотим, — слишком быстро соглашается Рем. Речь о кокаине. Идеально чистом снежке, который мне страшно занюхивать: вдруг сердце остановится от перенапряжения? Спарываю половинку отведенного мне объема и вздрагиваю от морозной свежести, ледяным ведром окатившей с головы до ног. Рем управляется со своей в один присест и добивает мою, бесстрашный черт. — Мне не так уж много оставили, на самом деле, я давно все потратил, — объясняет взбудоражившийся Люк, поправляя легкий макияж через карманное зеркальце. — Котик боится, что я нанюхаюсь и умру. — Раньше него? — отпускает Рем, и мы все смеемся. — Но ты все равно нюхаешь, — резонно замечаю я. — У меня свои обходные пути. Водитель везет нас по некрасивым улочкам от центра, в неблагополучные места, где не рекомендуют останавливаться с детьми. Захлопнув серую дверь, я внимательно осматриваюсь и охреневаю. Потму что мы в Пигале. — Ты охренел?! — накидываюсь на Люка чуть ли не с кулаками. Он проворно уворачивается, не забывая хлопать ресницами в притворном «что не так?» — Я давно этим не занимаюсь! А Рем — тем более! — Я и не предлагал. Мы просто походим, повертим хвостами… — Сейчас довертишься! Меня заламывает Рем, с шипением приказывающий успокоиться. Он-то куда?!! Мир сошел с ума!!! Поспорив, все же мы идем, как выразился Голдстейн, «вертеть хвостами». Ходим туда-сюда, как два пажа, а наш хозяин стреляет глазками в потенциальных угощателей. И всего через десять минут на него клюет какой-то пузатый лысык, меньше всего подходящий для клички «котик». Я и Рем заплетаемся в какое-то ужасно дорогое заведение, но мужик явно не настроен обхаживать всех троих, о чем свидетельствует его недовольное выражение лица. Н-да, ловить нечего. Понурившись, отваливаемся от них и навостряемся на выход, но нас как нельзя кстати окликивают: — Hé, les garçons! С улыбкой до ушей я угодливо разворачиваюсь на каблуках и салютую двум пожилым леди. Что ж, немного поиграть в жиголо даже лучше, чем ублажать лысых толстяков. Рем оживленно подхватывает меня под руку, и мы в ногу подходим к столику у окна. Я вежливо здороваюсь, представляя нас, а кокаиновый Лунатик кивает, как заведенный, роняя «салюты». Моего французского едва хватает на простой разговор и рассказ о себе, но выдумываю я очень складно и виртуозно. По представленной версии я и Рем — парижские абитуриенты, выбирающие колледж, которые остановились у родственников и совершенно случайно, по чистому незнанию забрели в «незнакомый» квартал. Женщины делают вид, что верят, и заказывают нам по коктейлю. — Et pourquoi se tait-il? — та, что с тугими седыми завитками и длинным мундштуком между морщинистых красных губ кивает на Рема. — Il est… un peu timide , — сочиняю я, под столом нажимая тесной Люковой туфлей ему на ногу. — Oui? [Да?] Напрасно я надеюсь, что его знаний достаточно для ответа. Блять, ну нахрена он в школе выбрал немецкий? — А? — он, сверкая зрачками-монетками, ошалело и громковато переспрашивает, не переставая пялиться в окно. Да, огоньки там очень завораживающие. — Stupide anglais . Вторая старушенция подкатывает глаза, на что Рем оскорбленно возвращается в реальность: — Я не stupide. — Неужели? — скрипуче обращается она к нему напрямую. — Тебе, дорогуша, стоит выучить французский, если собираешься здесь учиться. — Я со… — он непонимающе вскидывает на меня брови, но быстро улавливает запах пиздежа. — А-а, да, обязательно. Простите, мэм, мне ужасно неловко. Они переглядываются, как две старшеклассницы, и довольно улыбаются. Вечер, перешедший в ночь, походит вполне неплохо: нас угощают выпивкой и причудливой мини-едой для богатеев, вроде сыра с плесенью и сырой говяжьей вырезки. Мы соглашаемся на несколько медленных танцев. Я веду свою «кошу», как и полагается джентльмену — уроки дома Блэков, неужто, пригодились. Лунатик весьма странно перебирает ногами, и его спутница, ввиду разницы в росте (но, мне кажется, таки умышленно), кладет руку ему на задницу, обтянутую подстреленными черными брюками Люка, и перенимает главенство. Мне очень смешно. Думается, что к закрытию они нас отпустят, и мы вернемся к Люку, который вроде собирается ехать домой. Но нам предлагают денег, что, по моим подсчетам, равняется почти сотке стерлингов — и кто мы такие, чтобы отказываться? Махнув Люку, я с Лунатиком продолжаем мило беседовать на смеси английского и французского, плавно перемещаясь на улицу, а потом, на заказной машине, в помпезный районишко, где и разделяемся. Рема уводят, все так же держа за зад, в многоэтажный дом над банком, а меня тоже куда-то, я сильно не вглядываюсь. Хата моей мадемуазель победнее «кошачьей», но тоже ничего. Несложно догадаться, чем мы занимаемся. Везет, что еще в красном квартале я изъял у Люка немного кокса, и трахать рухлядь не так противно, хоть она сухая, как наждачка. И пахнет, как моя бабушка Ирма. Ну, сотка на дороге не валяется, вот что я вам скажу, да и залететь она от меня не сможет, хоть я трижды в нее кончу. Это намного лучше, чем весь день пахать на стройке за гораздо меньшую сумму, и эту истину я просек давным-давно… ----------------------------- С великим трудом, найдя друг друга следующим днем, мы отыскали обратный путь до обители Люка. Для этого пришлось вернуться в центр и по памяти добираться до нужной улицы. Он удивился нашему возвращению — думал, мы растворились в ночи вместе с его одежкой. Мы остались у него. На самом деле Люк в Париже практически не завел никаких знакомств, перебивался случайными компаниями и редкими встречами с одногруппниками, так что был рад нашему появлению. Мы так убого относились к Панде, а в итоге как нас принял Люк?.. Мы этого не заслуживали. Но совесть меня не мучила. Одним конфетки, а вторым объедки — и уже завтра все перевернется с ног на голову. Жизнь не создана, чтобы жалеть о чем-то. / С правой стороны страницы путем заштриховывания клеточек схематично изображено несколько городских достопримечательностей / В воскресенье мы никуда не пошли, разве что в пекарню неподалеку, булки с которой сточили на набережной. А в понедельник, освободив жилплощадь в мигрантском квартале, мы с концами перебрались к Люку. Иногда мечты все же сбываются. Я охуеть как завидовал Голдстейну. Жизнь, как у него, мне вообще не светила. Мы перемежали ночные вылазки с отвязным отдыхом — все, на что мы с Ремом глазели весь месяц, оказалось в прямейшем доступе. Любое заведение, любое место, как ислючительно развлекательное, так и для умников, вроде Рема, открыло нам свои помпезные двери. Бывало, мы разбредались кто куда, виденье праздности не всегда у всех совпадало. Я зачастую пропадал в клубах, где / страница пропущена / В конце апреля французы активизировались — начались президентские выборы. Победил один социалистический хер, что было ебать как странно на фоне остальной консервной Западной Европы. Усевшись на хлебный трон, Миттеран еще пуще раскатал парижскую перестройку. Хорошо, что мы перестали подрабатывать чернорабочими, а то б сдохли под завалами кирпичей. / Вложена фотография Сириуса Блэка и Люка Голдстейна на фоне Триумфальной арки, запечатлено вечером. Подпись сзади кривым почерком: «Моему любимому Сириусу Блэку». / Это было великолепно. Не обремененные героином, холеные и свежие, по будням мы, как элитные **********и, расхаживали по всяким злачным местам, о которых Люк знал все-превсе. Цепляли великовозрастных одиноких дам и кавалеров, готовых за интересный вечер и поддельное внимание к собственной персоне наложить золотую кучу. Разница уровней двух родов проституций поражали: откуда мне было знать, что так можно. Или на Англию это не распространяется? Во Франции, конечно, до этого я ни за что не смог бы такое провернуть — без Люковой благотворительности на нас с Ремом бы не посмотрел ни один кошак. Сам Рем был в ахуе, но приятном. Охмурять бабушек у него выходило просто зачетно, и выкладывали они обычно куда больше мужчин, так что я тоже понемногу переквалифицировался. И Люк, заметив наше однонаправленное рвение, завернул в женскую сторону, накаляя конкуренцию и сбивая нам цену. Однажды я на него даже накричал за это — он-то и так при бабле, нахуй мешать зарабатывать нам? / На поле нарисован Ремус Люпин в платье и шляпе с пером / В общем, Лунатик крайне страстно подошел к выполнению недообещания нашим первым «клиенткам», купив в каком-то букинистическом англо-французский разговорник и начав изучать простые фразы. Втроем мы расширяли нашу легенду о грядущем поступлении в колледж — «выбрали» специализацию и все такое. Сириус-модельер, Люк-журналист и Ремус-физик, три лондонских гения-красавчика. И не придерешься: нашу деятельность (сводящуюся к выпрашиванию подарков) нельзя было назвать «работой», как ни посмотри. Да, на горизонте маячила угроза преждевременного возвращения его дедка, но она была слишком далека, чтобы обращать на нее внимание. Мы просто жили на полную катушку, накапливая растраченную массу путем поглощения вкуснейших кушаний. Я продолжал сидеть на метадоне (не понижая дозировку, но и не повышая), а к кокаину прибегал только если секс предлагал не самый приятный человек. / Вложена открытка с изображением Эйфелевой башни в сердечках / 11 мая 1981 года Люку нравится наша идея хавать на балконе, почти все трапезы мы проводим там. Но сейчас ранее утро, он без задних ног дрыхнет после нашего ночного мега-похода, только Лунатику какого-то хера не спится. Он встает в семь утра и бесцельно слоняется по большой пустой квартире, пощипывая несвежую булку и мешая мне отдыхать. Я слишком привык к его теплу и просто физическому наличию под боком, без него как без половины тела. — Луна-а-а-ати-и-и-и-ик, — гнусавлю я, перекатываясь по широкой постели. — Чего ты там ходишь, как неупокоенный дух? Через пять секунд надо мной вздыхает грустная лошадь и сыплются крошки. — Хожу и хожу. — Ты не даешь мне спать своими хождениями. — Если я залезу в кровать, то накрошу, и ты точно не заснешь, — он сопротивляется моим чарам и пятится обратно к двери. — Ну ты гандон, — встаю вместе с одеялом, чтобы последовать за духом. — С чего бы? Толкнув его, я заворачиваю на кухню — попить воды и захватить что-нибудь вкусного. У Люка волшебный холодильник: я никогда не видел, чтобы он что-то покупал, но там всегда что-то есть. Чистая магия. (Ладно, на самом деле у котика есть домработники). С занятыми руками (и ртом) бодаю Рема лбом и указываю на балкон. Так мы и занимаем традиционную позицию на подушках. И по подушке за спины. Лучше нельзя представить. — Это так странно, — говорит Рем, отложив булочку и занявшись холодным куском какого-то печеного мясца. — Что именно? — во мне просыпается аппетит, и я запихиваюсь всем подряд. Такими темпами скоро придется худеть… — Ну то, что мы живем, как короли, — он выпрямляется. — Хотя месяц назад думали, что с канавы не вылезем. — Ах, Рем, — похлопываю жирной рукой по его футболке. На ней остается отпечаток в форме моих пальцев. — Жизнь такая непредсказуемая. Месяц назад ты не думал, что станешь профессионалом во флирте с бабками. Он давится соком. Бью его по спине, одновременно вытирая ладонь, пока кашель не прекращается. — Да, — сипит Рем. — Ты прав. Подумать только, где мы очутились… Мне не хочется расстраивать Лунатика пессимистическим прогнозом, что хорошее долго не длится. Как бы мы его ни поддерживали. — Повезло, что мы встретили Люка, — хмыкаю вместо этого, зачерпывая рукой остатки салата. — Повезло, — неожиданно стихает он. — Что мы с тобой вообще встретились. — Да? — теперь я давлюсь, а меня спасают. — А может, если бы не встретились, мы бы и не сторчались. — По отдельности сторчались бы еще быстрее. В его словах есть доля правды. Наверное. Помнится, все мои рецидивы случались именно в присутствии Лунатика. Но он, наоборот, всегда равнялся на меня, замедляясь в своем изощренном самоубийстве. — Знаешь, — начинаю я неуверенно. — Наверное, это все-таки судьба. Ты и я. Его лицо принимает странное выражение. Морщится, потом разглаживается, потом он откусывает от банана, долго жует… Я наблюдаю за всем этим, не зная, чего от него ждать. От переизбытка сложных эмоций возьмёт и выбросит меня с балкона, чтоб неповадно было. — То есть, — он делает могучий глоток. — мы… думаешь, да? — Что «да»? — специально включаю дурачка, добиваясь реальных слов. — Да ничего. Желтая шкурка кладется на пол. Поток теплого ветра встреплевает наши лохматые волосы; люди бегают внизу, иногда задирая головы и посматривая на нас. Вряд ли, конечно, они нас слышат. Центр — шумное место, какое время суток бы ни было. — Придурок, — опершись на руку, как на рычаг, тянусь к нему и быстро клюю в висок рядом с ухом, которое моментально вспыхивает. Я не могу без него, а он не может без меня. Разрывы всегда давались нам слишком болезненно. Он тоже должен это понимать. И понимает — слишком страдальческое у него сейчас лицо. Того гляди, взорвется от перенапряжения. Много раз я предлагал ему четко обозначить, кто мы друг другу, столько же получал отказов. Рано, поздно, не та погода. Понемногу мне удалось приоткрыть щель его раковины, поманить внутреннее содержимое. Но пока я этого добивался, надобность словесно подтверждать наш статус отпала. Мы семья. — Ты, — Рем делает шумный вдох-выдох. — Ты от меня не… не отделаешься. А ты, ну? Эм…  Ага. Не идеально, но от него другого не требуется. И все-таки не могу не вспетушиться: — Отсоси — потом проси. Могу себе позволить. Терпения едва хватило. — Прямо на балконе? — сарказм сейчас затопит весь город. — Ага, — отвечаю в тон ему. — Только давай сначала откроем входную дверь, чтоб копы зря в звонок не звонили. ---------------------- Ну, все, походу, на словах мы расписались. То есть, типа, все было почти как раньше, только по-серьезному, ха. Теперь мы не могли ебаться с кем-то на стороне, только если за это не предлагали сумму, и все эти парочковые штучки… Ну, я не про букеты и шоколад, конечно. Просто все как-то немного изменилось. Стало точно ясно, что у нас нет никого ближе, чем мы сами. / Вложена фотография, где Люк Голдстейн наносит макияж Ремусу Люпину перед дорогим туалетным столиком, уставленным косметикой / Старик вернулся спустя пару дней, поэтому пришлось спешно сворачиваться и возвращаться обратно «в грязь». К этому времени нас хорошо обучили всякому вымогательному дерьму, так что в этот раз мы не должны были пропасть. С Люком общаться не переставали, да и его спонсор был рад, что «котенок» завел друзей. Жаль, что третий месяц был на исходе, скоро уезжать. Разве что мы оба могли жениться на женщинах, с которыми столь весело проводили время, и осесть во Франции до конца своих дней. Ну, если бы представляли для них что-то более стоящее, чем мальчики на один вечер. Последний месяц здесь я и Рем провели на «заработках», если это можно так назвать, и заглядывая к Пьюси — когда еще выпадет возможность встретиться? В общих чертах, копить было на что: помимо обычной жизни и поддержания себя в мало-мальски пристойном виде, появилась необходимость достать денег на билеты и бюрократию. Нет, Лондон нам все еще претил. В этот раз Рем перенес автобусную поездку куда спокойнее, чем самолетные сборы, хоть и не забывал поторапливать меня. Амстердам, следующая точка. Как и в тот раз, режим Великобритании с Нидерландами и Нидерландов с Францией позволял свободно перемещаться через границу лицам с туристическими целями. Кроме столицы мы хотели заглянуть также в Роттердам и еще много куда. Ага, разбежались. Ровно так же, как в Париже, начинать пришлось с самых низов, в местном случае — с района Йордан, а конкретно — с одной облюбованной скамейки недалеко от общественного центра. Вещи хранили в камере на первом этаже. Каждый день, умывшись и напудрившись в туалете, мы выбирались в Старый Центр, где был свой Красный квартал, но, к сожалению, не пользовались успехом. Ни английский, ни французский, ни немецкий не были помощниками в нидерландской среде. / Вложен лист с удивительно красивым городским пейзажем, выполненным черной тушью. В его центре располагается речной канал и пустая лодка / Очень редко удавалось подцепить какого-нибудь иностранца, но, понятное дело, они не были щедры на подарки. Считалось хорошим уловом, если нас угощали едой, Рем пиздец как этому радовался — два месяца французской стряпни вызывали у него тошноту от одного упоминания улиток и лягушек. Да и мне смена кухни пришлась по душе. Йордан полнился маленькими каналами и потайными двориками, по которым я и Рем могли бы бродить ночи напролет, если бы не высокий уровень опасности ночных улиц. Особенно для молодых иностранцев. Шастая по окрестностям, мы наткнулись на несколько интересных местечек. Одним из таких была крошечная художественная мастерская, где паренек, пробующий себя в разных стезях искусства, набил нам парные татуировки ручной иглой. Короче говоря, мы обзавелись самым тупым и банальным, что только можно себе представить. Имя «Сириус» выцарапалось на нешрамированном участке ребра Рема, имя «Ремус» — у меня на кисти, потому что свободного места было в недостатке, да я и не стремался набивать что-то на видных местах. Будто мне карьеру строить. Там же я попросил набить созвездие Льва, которое и так мне всегда напоминала мышь, а в исполнении горе-мастера и вовсе меньше всего походило на что-то звездное. Прости, Рег, за такую «вечную память». Ты стал утюгом. / Внизу страницы нарисована мышь в черном кудрявом парике / Деньги кончались. Жили мы, по большей части, на то, что удалось наскрести весной. Вкусив плод безделья, мы расхотели работать. Да какой смысл в этой работе! Живешь, батрачишься, а все проходит мимо тебя! Я лучше снова оголодаю до костей… мы просто плотнее стянули ремни, расходовали нажратую массу и сокращали употребление, хоть это и негативно сказывалось на нашем состоянии. Несмотря на амстердамскую вседозволенность, почему-то у нас возникли проблемы с тем, чтобы достать метадон. Незнание языка, без него было крайне тяжело, это как пытаться держаться на плаву в открытом море. / Вложен лист трансферной бумаги со смазанным черным рисунком / Поняв к концу июня, что ловить нам нечего, из Старого Центра мы, как умные взрослые бомжи (вообще-то ищущие колледж), понемногу перетекали в Кольцевой канал, пестривший ночными клубами, и просто отрывались. В итоге мы познакомились с девчонками, которые говорили на ломанном английском и отчаянно искали приключений — они приютили нас на пару недель в своей комнатушке. Отпад! Помимо них там жила лютая куча других студенток. Те хотели нас вытурить, но мы прилюдно объявили о своем гействе, и, благодаря стереотипам о гейской чистоплотности и хорошем отношении к женщинам, нам разрешили ненадолго остаться. Дуры. В Йордан возвращаться не хотелось. Там как раз разворачивались глобальные сносы и застройки (они все, блин, опомнились в восьмидесятых?), гнилое местечко оборудовалось всякими инфраструктурами, необходимыми для нормального человеческого существования. Электричество там, вода. Бомжей всех повыгоняли. По понедельникам на пару часов неподалеку от девчоночей хаты открывался интересный блошиный рынок. Вспоминая лондонский опыт, я не очень хотел туда соваться, но как-то раз мы просто проходили мимо и нехило так отоварились. Не помню, что конкретно там наворовали, но карманы существенно потяжелели. / Схематично нарисовано грустное лицо / Я не мог поверить, что я и Лунатик наконец-то официально вместе, но думал, что наши отношения будут длиться до гроба, и даже после смерти мы останемся неразлучны. Между нами не было никакой романтики, которой так противился Рем, но дружба, служившая прочнейшим фундаментом, тащила все на себе. Подумать только. Я и Рем. Листните назад, в начало. Это же невозможно. 14 июля 1981 года Ебаный телефон. Как жаль, что возможность отрезать провода настрого запрещена. — Блять, иди возьми, — Рем с головой прячется под одеяло, для верности залезая под подушку. Мы вернулись пару часов назад из казино с ебаным джек-потом и прикорнули на кушетке в коридоре. Никаких ставок и игр, мы не настолько тупые, но пара англичан клюнула на наши размалеванные глупые мордашки и отсыпала часть выигрыша за туалетный перепихон. Рем буквально наступал себе на шею, не в силах противиться халяве. Зато теперь мы тоже своего рода богачи, можем позволить себе не шастать по любовным проспектам какое-то время. Купить, что ли, кокаина… Телефон разрывается больше десяти минут. Я не ебу, кто может звонить этим девчонкам, разве что кто-то из их ухажеров. Но ухажеры не стали бы звонить в половину седьмого, думаю. Почему никто не берет трубку?! Скатившись на пыльный холодный линолеум, проклиная свет, я ползу в сторону ебливого черного детонатора. Подтягиваюсь на руках по тумбочке и срываю облезлую трубку: — АЛЛО?!! — Сириус! — голос Сохатого слышать я никак не ожидал. — Сохатый? — прочищаю ухо мизинцем. — Какого…? Перебравшись в Амстердам, мы снова звонили Элис и Фрэнку, сообщая новый номер в четвертый раз. Скорее всего, они передавали его Поттерам, правда непонятно, зачем — телефоном-то они практически не пользуются. Но у Поттера, очевидно, жопа загорелась, иначе смысл ему звонить в такую рань?.. — Сириус, — повторяет он, и мне не чудится всхлипывание. — Что? — у меня холодеет внизу спины. — Что, бля? — Это пиздец, — слова едва угадываются. — Пиздец, Бродяга, они ‘осталли ‘онг-бот-то-мов. — Кто?.. Воздух превращается в липкую вату, забивающуюся в глаза, уши, нос и рот. Взмокшие ладони слабеют, и трубка удерживается в них на грани падения. Нас разделяют триста тридцать три мили, но я все равно слышу, как плачет Джеймс. — Тебе надо на суд, — судорожно говорит он спустя минуту, как только осознает, что время кончается. — д‘ад-цать пер-во-го. — Кого-то задержан? — я тих и не слышу себя. На голову будто надели скафандр. — Целая банда. Четверо. Одна женщина, наглухо отбита-а-а… Он захлебывается в сдавленных рыданиях. Время поджимает. У меня колет сердце, мне не хочется ни о чем его спрашивать, но я не могу не узнать: — Что с Лонгботтомами? — …больнице. Гудки прерывают его на половине предложения, но мне достаточно. Если бы были в морге, он бы так и сказал. У меня нет слов. Швыряю трубку в стену. Не звучал ли я слишком сухо и сдержанно? Я в шоке, я не мог выдать адекватной реакции, но осознание накрывает меня прямо здесь и сейчас, постепенно, крупица за крупицей. Заваливаюсь к Рему на кушетку, импульсно вздрагивая, и в одну секунду разлетаюсь в громком плаче. — Что случилось?! — подрывается он, хватая меня под челюстью. Я так устал. Так устал, но все равно плачу. — Почему-у все умира-ра-ю-ют?.. Поняв, что только что сморозил, стенаю громче, обмякая в его руках. Зачем я это сказал?.. Никто же не умер. Пока что. — Кто умер?!! Я вырываюсь и утыкаюсь в свои ладони. Какой же жалкий. Рем сначала принимается поглаживать меня по спине, неразборчиво что-то выпытывая, потом вскакивает с кровати и начинает мерить узкий, заваленный всякой хуйней коридор шагами, стуча пятками. Стук, стук, стук, стук… Жара. Далекий автомобильный шум и пиканье птиц. — Никто, блять, я и-и-идиот! — злобно икаю на самого себя. — Пора нам возвращаться в Лондон. Рем выглядит крайне обескуражено, замерев с занесенной ногой. И стоит в этой позе все время, что я излагаю наш с Джимом диалог. ---------------------------- 21 июля 1981 года. Я сижу рядом с Андромедой ни жив, ни мертв. Чуть дальше нас мои мама и папа и Малфои. Парой рядов ниже — миссис Лонгботтом и мистер и миссис Стоун. Напротив нас — уважаемый суд, а внизу, в защитной кабине, Они. Беллатриса, ее муж, брат мужа. И Барти Крауч. Как оказалось, пока я и Рем прятались заграницей, правительству удалось изловить значительную часть сектантов, хотя личность их главаря до сих пор остается неустановленной. И эта четверка извергов, замучившая Фрэнка и Кошечку, осталась бы на свободе, если бы не длинный язык одного из ненадежных соучастников. Я дал показания против всех, в особенности против Беллатрисы, но и слова не мог выдавить, чтобы усугубить положение Барти. Он стрелял в меня из пистолета, он приложил руку к зверскому убийству моего брата, он следил за мной и пробирался в квартиру Джеймса, он пытал Элис и Фрэнка. Но он все еще был Барти. Ебаным, блять, Барти. ЕБАНЫЙ БАРТИ Лейстрейндж-старший все заседание проводит с невероятно скучающим и надменным лицом, младший выглядит нервным и затравленным: он уткнулся взглядом в пол и не поднимает его, даже когда к нему обращаются напрямую. Зато моя дорогая Белла восседает на скамье, как властительница мира, не меньше. Углядев меня, она кидается на решетки и сыплет угрозами, пока ее не утихомиривает охрана. Хуже всех выглядит Барти, будто непонимающий, что здесь забыл. То смотрит на свои ладони, то прикладывает их к лицу. Это не может быть наркотическим эффектом — все дни до суда их держали в следственном изоляторе. Хотя Барти всегда удавалось достать самые немыслимые вещи в любых ситуациях, в этот раз он никак не мог изъебнуться. Ебаный… Разбирательство тянется долго и нудно, я упускаю его нить в самом начале. Глаза мои прикованы к яростной Беллатрисе, пришедшей в бешенство от моей близости и в то же время недосягаемости, и к Барти, который смотрит на главного судью большими глазами. В конце заседания этот мужчина в официальной мантии и с дурацкой щеткой вместо усов выносит заключительный приговор: — …Были выслушаны все доказывающие вину свидетельства. Беллатриса Друэлла Лестрейндж, Родольфус Корвус Лестрейндж, Рабатан Даррен Лестрейндж и Бартемиус Каспер Крауч-младший, вы обвиняетесь в продолжительных пытках, причинивших тяжкие телесные повреждения и непоправимый психический вред, Фрэнсису Эрику Лонгботтом и Элис Джин Лонгботтом по причине розыска Сириуса Ориона Блэка для спланированного убийства. — Я в этом не участвовал! — громко и ожесточенно кричит Барти, резким жестом убирая длинную челку с глаз. — Клянусь! — Также вы обвиняетесь в жестоком убийстве и/или соучастию в искомом Регулуса Аркрутуса Блэка от тысяча девятьсот семьдесят девятого года по тем же причинам и двадцати девяти других убийств, членовредительтве и сбыту наркотических веществ. При слове «Регулус» я вздрагиваю, как от удара. Беллатриса натягивает ехидную усмешку и переглядывается с Родольфусом. Это зверство. — Эй! — вопит Барти. — И я прошу присяжных... — судья игнорирует все выкрики. — Эй! — скалясь, он встает и, быстро подойдя к решетке, втискивается между прутьев худым острым лицом, блестящим от слез. — Отец! Слышишь меня?! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! Я ПРЯМО ЗДЕСЬ, ПОСМОТРИ!!! Он безумно бьется о прутья, и подошедшие силовики отгоняют его вглубь камеры дубинками. — И я прошу присяжных, — громыхает судья во всю силу легких, — избравших для Лестренджей мерой наказания пожизненный срок заключения в тюрьме ******* ****** * **, поднять руки. Мрачно торжествуя, все присутствующие, в том числе и я, быстро вскидывают руки. Молоточек гулко стучит, и мужчина продолжает: — Прошу присяжных, согласных с помещением Бартемиуса Крауча-младшего на принудительное лечение в психиатрическую лечебницу ********** * ** города Лондон, поднять руки. Зал с неуверенно поднимающимися руками пронзает отчаянный крик. Я завис с полусогнутой рукой. Не мне решать его судьбу. Барти возвращается к решеткам: — Нет! Только не туда! Не отправляйте меня туда! Засуньте меня в тюрьму со всеми! Я ХОЧУ В ТЮРЬМУ!!! Слышится гудение. Барти мечется по клетке загнанным зверем, пока ее отпирает конвой. Лестрейнджи, не оказывая никакого сопротивления, поднимаются со скамьи. Не спросившая разрешения Беллатриса обращается к судьям: — Можете запирать нас на сто замков! Хозяин освободит нас! Мы одни верны ему, он осыплет нас благодарностями, вот увидите! Слабый Барти трепыхается, вырываясь из мощных рук охраны. Присутствующие неодобрительно, с насмешкой начинают шептаться, кто-то бросает оскорбление. Лестрейнджи грациозно покидают зал, но Крауч продолжает упираться. — Я же твой сын! — безнадежно кричит он. — Не отправляй меня туда! — Молчать! У меня нет сына, — голос главного судьи жестоко перекрывает тихий гомон. — У меня никогда не было сына! Барти пинают в лодыжки, и у него подгибаются ноги. Скрутив, мужчины уводят его за пределы помещения. У двойных дверей он в последний раз вскидывает голову и в последний раз бросает на меня тяжелый взгляд, полный не озвученных мыслей. Вскоре люди начинают расходиться, первыми — Блэки, даже не взглянув на меня и Андромеду. — Пошли, — стиснув мой локоть, поднимается она. Ей приходится потянуть раз или два, потому что я не в состоянии двигаться. Ее родную сестру только что приговорили к пожизненному сроку — откуда в Андромеде столько хладнокровия? Лишь по выходе из каменного холода на уличную жару у меня отлегает от сердца. У ступенек нас дожидается Ремус. — Если хочешь, можешь заглянуть на чай, — не особенно дружелюбно говорит Андромеда. — Всем нам не помешает обсудить это дерьмо. — Да, — глухо откликаюсь я, спускаясь по лестнице. — Люпин тоже, — неопределенно она кивает на его долговязую фигуру. — Ага. На своем автомобиле она увозит нас в пригород, в свой частный дом. Сидя на заднем сидении с Ремом, я крепко держусь двумя черно-синими забитыми руками за его предплечье, впитывая тепло. Ни он, ни Андромеда ничего не говорят: та, как и я, обдумывает произошедшее и подбирает слова, а ему просто нечего говорить. Похоронной процессией мы заходим в маленький одноэтажный дом, обитый сайдингом. Здороваемся с Тедом, проходим на кухню и дожидаемся свиста чайника. В проход открытой двери видно телевизор: идет дневной выпуск новостей. Где-то на заднем дворе носится Нимфадора, даже с улицы умудряясь переорать диктора. Я до сих пор держу Рема за руку. На экране крупным планом показывают лицо Барти Крауча, искаженное гневом. — …Сын ************ лондонского судьи Бартемиуса Крауча-старшего… Нимфадора врывается на кухню и спотыкается о выставленные ноги-палки Ремуса, падая и разбивая подбородок. Она не начинает плакать, только дурашливо крякает и бежит дальше. Экранного Барти в смирительной рубашке жестко пакуют в санитарку. — …на момент приговора Краучу-младшему исполнилось всего девятнадцать лет… Рем подбирает ноги и тепло улыбается проказливой девчонке, по-детски ругающейся на него. Двери машины в телевизоре закрываются, и я прошу Теда выключить вещание. — Мама сказала, ты выздоровел, — авторитетно заявляет Нимфадора, измазавшаяся шоколадом. — Да, — уныло подтверждаю я. — И Рем тоже. — Класс, — умыкнув конфету в яркой обертке, она по стенке оббегает Рема с его ногами-ловушками и вылетает обратно на улицу. ---------------------------- Все ощущалось неестественным и ненастоящим. Я жил у Поттеров, Рем — у своего отца. Это ужасно. Это ужасно. Отец Рема радовался, что его сын бросил наркотики. Мой отец до сих пор не признавал моего существования. Наверное, он винил меня в смерти Регулуса. Все они негласно винили меня. Отец Барти… Фрэнк и Элис. Это ужасно. Выйдя из комы через два месяца, они разрушили все наши надежды. Оба от пыток тронулись умом, и все молились, чтобы лечение оказалось действенным. Потому что Элис не узнавала собственного сына, а Фрэнк видел в матери врага. Они лежали в государственной психушке. Крауча поместили в исправительный центр для душевнобольных, совершивших тяжкие преступные деяния. Я не представлял, что тогда испытывал Барти, которого предали все на свете. Который больше всего боялся оказаться в дурке. Что бы я думал или сделал на его месте?.. Я бы задушил самого себя, если бы мне не связали бы руки. / В стопке идет череда пустых смятых листов / Андромеда делала вид, что произошедшее ее не тронуло, но я видел ахуй в ее глазах. Я видел ахуй в глазах Лили и Джеймса, осознававших, что вместо Лонгботтомов убийцы могли прийти к ним. Они до сих пор периодически кололись, но реже, чем раньше. Не знаю, наверное, это годовалый Гарри как-то повлиял на их чувство ответственности. У него были черные волосы, у Гарри, топорщащиеся прям как у Джима, и миндалевидные глаза Лили. Ему было вечно нечем себя развлечь, и он ползал по бывшему Логову, докапываясь то до меня, то до Лили, иногда зависая перед разукрашенными Питом стенами. Кстати говоря, на фоне общего горя мы снова сошлись с Хвостом. Наша дружба не была прежней, как и любая моя дружба с кем-либо. Он все так же играл в своей дурацкой группе и резался на сцене. Помимо этого, его банда кровопускателей иногда устраивала небольшие дебоши — это в духе Питера, он всегда тяготел к разного рода вандализму. Пару раз их ловили, некоторые даже успели посидеть, но Пит, ловкая крыса, всегда изворачивался и выходил сухим из воды. Он стал еще мрачнее, еще анемичнее, а речи его вгоняли в дегтярную тоску. Где потерялся мой Пит, слушающий Битлов и покуривающий травку? Жизнь несправедлива. Мы оба очень тяжело переживали трагедию, случившуюся с Лонгботтомами. Вдвоем с ним пытались навестить их, но нас развернули в приемном покое — ни Фрэнк, ни Элис не были вменяемы даже для простого «привет». Малыш Невилл теперь жил с бабушкой, мамой Фрэнка, и вряд ли в будущем что-то могло измениться. Я был раздавлен. Возвращение в Лондон оказалось хуже, чем я мог себе представить. Лучше бы я поднапрягся и нашел себе жену во Франции, получил гражданство и остался там навсегда. / Пустой лист / Не справляясь с вернувшимися кошмарами, посменно меняющимися с бессонницей, утопая в апатии и захлебываясь в нервных срывах, я опять начал принимать героин. Без него мне было очень плохо и страшно, я не мог существовать, не дрожа всем телом. Все было намного хуже, чем после смерти Регулуса. И героин сделал все еще отвратительнее. Один вдох, и он вернулся.

Спасибо. Я очень скучал.

Я не отвечал ему. Намеренно игнорировал. А он напоминал, какой я никчемный и до чего себя довел.

Ты почти выбрался. Неужели Беллатриса и Барти Крауч смогли тебе помешать? Нет, это ты мешаешь сам себе. Урод. Тебе оставалось всего ничего.

Это было наглой ложью. Мне никогда не было суждено выбраться из этого болота. Один раз = навсегда. С Беллатрисой или без нее, с Краучем, с Ремом, с Поттерами и Жопами с Кошечками. В любом случае. В любой из параллельных реальностей Сириусу Блэку уготовано страдать. После суда над Лестрейнджами дело «Пожирателей» стало значительно продвигаться. Один за одним полиция отлавливала ебанутых и упекала за решетку — чуть ли не в каждом газетном выпуске или сводке новостей по телеку можно было прочитать/услышать заголовок о новом пойманном преступнике. Однако их предводитель все еще оставался анонимным, и никому не удавалось выйти на его след. Озлобившись положением дел, сектанты принялись работать с утроенной силой. Чем чаще всплывали их имена в новостях, тем чаще возникали известия о жертвах отравленных наркотиков, которые они распространяли. Я был предельно осторожен и покупал только у проверенных лиц, а перед тем, как нюхнуть, делился с Сохатым или Лили. Да, вот такой я чмошный, трусливый предатель. А еще скрывал все от Рема — он-то, в отличие от меня, оставался чистым. Вроде. Может, он тоже считал себя предателем.

Ты самый худший человек, которого я знаю.

А я много кого знаю.

Поттеры, поддерживая свою зависимость и пытаясь при этом растить ребенка, находились в постоянных поисках способов легкой наживы. Однажды, вернувшись домой с небольшой пачкой бабла после жаркого часа с одной престарелой леди (иногда я поднимал немного кэша таким образом, но у меня редко это выходило, да и без Люка прекрасную внешность было не сохранять), я застал их невероятно счастливыми. При этом относительно трезвыми — это что-то новенькое. Собрав остатки некогда умных мозгов Лили, эти двое вложили свои сбережения в какую-то хуету. Они поставили все: все деньги, квартиру, все имущество, чуть ли не собственные органы. Я никогда не разбирался в акциях, разницах валют и прочей сложной экономической херне. Все это было по части Лили, а Джим просто всегда с ней во всем соглашался, делая интеллектуальный вид. Отмахнувшись от предложения внести часть своих средств, которых у меня вообще, блять, не было, я забыл об этом и продолжил бесцельно существовать в их квартире. Несколько дней в неделю я покидал их, давая потрахаться или чем они там таким супер-секретным занимались, заезжая к Рему и мистеру Люпину. По факту, Лунатика самого пора было называть «мистером Люпином», но к нему это вообще никак не клеилось. Со своей короткой стрижкой, изможденным видом и синяками под глазами он не тянул даже не «сэра», оставаясь дурацким Ремом. / Несколько страниц невозвратно залиты чернилами / …разок побывал в тайном святилище Питера. Он жил один в невероятно узкой и темной студии, где и мебели толком не было, а окно круглые сутки закрывала выкрашенная в черный штора. В качестве освещения он использовал церковные свечи, которые можно купить за бесценок или, в общем-то, просто стырить. Жуткая срань. Немудрено, чем он в итоге закончил. Ориентировочно через полмесяца, после того как Поттеры завели ежедневную привычку следить за биржами и непонятными графиками, Дэвид Боуи и Queen запилили совместный синл — «Under pressure». Мотив был весел. Слова не очень. Голосу в моей голове она пиздец как вставляла. Я никогда не был хорошим. Никто из нас. Я, по-правде, наверное, не знал ни одного хорошего человека. А он знал, по его словам. Храню любовь, но она так изрезана и порвана на части... Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Любовь.. Любовь... Любовь.. Любовь... Наверное, я никогда никого не любил. Даже Рема. Все это было понарошку. Дешевые игры, чтобы заполнить свободное время и ноющие дыры в груди. Театр марионеток. Все оказалось тупым и напрасным. Безумие смеётся под давлением, мы раскалываемся. Разве мы не можем дать себе ещё один шанс? Почему бы нам не дать любви ещё один шанс? Почему бы нам не дать любви, дать любви, дать любви, дать любви, дать любви, дать любви, дать любви, дать любви? Потому что любовь — такое старомодное слово, Любовь взывает тебя заботиться о людях, что на краю гибели, Любовь вызывает тебя изменить наше отношение к себе. Это наш последний танец... Наш фатальный пиздец. 31 октября – 1 ноября 1981 года — Держи, — сую в салатовую струпьеватую руку нужную сумму, воровато оглядываюсь и убегаю со пакетиком во внутреннем кармане. Я где-то между центром Лондона и домом Поттеров. Взяв сразу несколько конвертов, собираюсь реализовать нормальный героин этой ночью. Надо же мне на что-то жить? За свою осторожность и долгожительство я прослыл среди торчков ровным парнем, которому можно доверять. В свою очередь я знаю своих «ровных парней», у которых можно закупаться без риска, и местоположение которых я никому не сливаю. Не нуждаюсь в конкуренции. Разве что Джим и Лилз знают о некоторых — такая вот символическая плата от меня за проперживание их напольного матраса. Гарри всегда в восторге от игр со мной. Раскрашивает мои татуировки фломастерами. Все честно. Перед моим походом я должен зайти к Поттерам, чтобы оставить часть веса. Дела у нас идут неплохо — на днях эти бестолочи взяли в комиссионке древний телек, чтобы следить за новостями в прямом эфире. Хуевая идея, на мой скромный взгляд. Лучше жить в неведении. Я до сих пор натыкаюсь по ночам на страшное лицо Барти в окружении санитаров. Они знают, что я должен скоро вернуться, поэтому вероятность обнаружить их в неестественном положении малюсенькая. И все равно меня не покидает странное чувство, что что-то эдакое должно произойти. Уже через пять часов мне исполнится двадцать два, может дело в этом? На грохочущем гробо-лифте я поднимаюсь на одиннадцатый этаж, нужная кнопка находится наощупь несмотря на то, что больше года я здесь нахуй не появлялся. И ключ попадает в замок с первого раза. — Эй, чуваки! — свищу, скидывая туфли. — Я дома! Гарри опять заходится в плаче, еще и телевизор орет на полную мощность. — Эй, какого хера? — я многое могу понять, но то, что никто из них ничего не предпринимает относительно ребенка — не могу. Они что, обдолбались до такой степени, что с пола подняться не могут? На секунду задерживаюсь перед зеркалом, завязывая волосы в хвост и поправляя потекший карандаш под глазами. Подарок Питера к грядущей днюхе. — Блять, Сохатый! — громкость болезненно шкрябает уши даже в коридоре. Влетев в тапочки, злостным шарканьем захожу в комнату. С утра ничего не изменилось — тот же срач, выстроенный лабиринтом, и ползающий меж его стен Гарри. Лили и Джеймс лежат перед телеком в абсолютном объебосе. Матерясь, подгребаю к ним. Ну, конечно. Когда-нибудь это должно было случиться. В руке у Джима ручка, под жопой какой-то блокнот. Он белый, как полотно, под глазами синева, сухие губы приоткрыты. Редкие волосы с проседью торчат во все стороны, поверх них — треснутые очки. Рядом валяется шприц. — Алло, нахуй, — пошлепываю его по холодной скуле и сам холодею. Лили лежит в паре футах от него, свернутая калачиком. Правая рука выброшена, и из ее кровавого месива торчит второй шприц (ебать, богатеи, разбазаривать сразу две машины). — Блять, нахуй, что такое? — бормочу я, оттягивая Джиму веки и проверяя дыхание. Нихуя. Замечаю, что все-таки в комнате что-то изменилось. Беспорядок сильнее, чем обычно, хотя канал включен их любимый (теперь) — главный, новостной. Всюду валяются бумажные листки с какими-то цифрами. Вспоминаю, что днем они ходили по своим банковским делам. — Блять-блять-блять, — я растерянно хожу по кругу, не зная, что делать. Гарри надрывается до срыва голоса. Подбираю его на руки. Может, они еще придут в себя? Как глупо. Гробовую тишину разрубает телефонный звонок, и я едва не роняю ребенка от страха. Фильм ужасов наяву. — Алло? — высоким голосом спрашиваю я. — Сириус, это ты? — на другом конце Питер. Это необычно, но меня сейчас ничего не удивляет. — Да. Ты что-то хотел? — Да, блять, — он тоже звучит не очень. — На самом деле, я в жопе. Нужна ваша помощь. — Звонил Лунатику? — Не дозвонился. Вы можете прийти? Хотя бы вдвоем с Джеймсом. — Э-э-э… — я оглядываюсь на два предположительных трупа. Рука, занятая всхлипывающим Гарри, грозит вскоре отвалиться. — Наверное, только я… Но… насколько все серьезно? — Полный пиздец, Бродяга, — боже, как давно меня не называли Бродягой. — Тут куча копперов и все такое. — Не размутили свою заварушку? — Мы даже не начали, — мрачно говорит он. — Но… в общем, жесть. Мне нужна твоя помощь. Я хочу поскорее от них отвязаться, ты же так хорошо пизи́шь... У меня мало времени, копперы сказали, что я могу позвонить кому-то одному. И он, конечно, сначала позвонил Рему. Резонно. Из нас троих он больше всего подходит на роль улаживателя говна. — В этот раз должен был быть полный пиздец, — повторяет Питер. — Мои хотят довести все до конца. Но я не знаю, хочу ли я… — Я скоро буду, Хвостик, не переживай. Он называет адрес, и я надеваю ужасно натирающие туфли обратно. Забываю оставить дома наркотики, но отвожу Гарри к бабульке, что живет этажом ниже. Хах, надо будет предложить Рему вдвоем ее охомутать и отжать квартиру. Ебаные Поттеры, что за подстава! Уходя, щемя душу я надеюсь, что Лили и Джеймс очнутся. Такие заядлые торчки по-любому должны очухаться, это наше кредо. Молитва. Худшие выживают несмотря ни на что. Я несусь в указанную точку сломя голову. Мне не хватает дыхания, а сердце бешено колотится от подступающей паники. Надо было вызвать скорую. Похуй, что денег нет. Такое же чувство спускалось ко мне в марте, в день перелета. Тогда все обошлось, но, чую, в этот раз будет не так просто. Прибываю на место через сорок минут от звонка. На оцепленной улице и впрямь толпа: пара полицейских тачек, ебать-не-встать сколько самих копперов, собаки. Кучка одетых в черное метал-хедов, среди них различаю белую голову Питера. Зачем он меня позвал? Что я могу сделать в этой, по сути, безнадежной ситуации? Почему всю ответственность всегда сгружают на меня? Сделяй фто-то, Си’иус! — Эй, ты! — меня задерживает мужик в форме, ухватывая за плечо. Поднимаю руки: — Я Сириус Блэк, мне позвонил по телефону Питер Петтигрю. За каким-то хером меня толкают к шайке Хвоста, будто соучастника. Что они им про меня наплели? Я ведь даже не похож на их друга. — Эй, Бродяга, — Питер ловит меня за руку и крепко стискивает. — Спасибо, что пришел. — Что происходит? — шепотом спрашиваю у него. — Там Джим с Лили помирают, зачем ты меня выдернул? Он не отвечает. Жалостливо посмотрев мне в глаза, убирает соломенные волосы за уши и обнимает меня. Охуев — он впервые под чем-то тяжелым? —, отстраняюсь. Неосознанно хмурюсь, отступив, насколько это возможно, и повторяю вопрос. Вокруг гавкают собаки, копы на дистанции ведут допрос и уговаривают их сложить оружие. Какое оружие? Что, бля?.. Пит выглядит очень сожалеющим, впервые за всю свою жизнь. — Прости, — только и говорит он мне. Я смотрю в его светло-голубые круглые глаза. В последний раз.

Все никак не наступает этот миг. И вот ты потратил всю жизнь, ожидая этот момент. А когда, наконец, увидел, что он настал — он прошел мимо и оставил тебя разбитым.

Позади раздается дикий, душераздирающий вопль, предзнаменующий бело-оранжевую вспышку. Ударная волна сметает все вокруг, за грохотом врубаются автомобильные сигнализации. Меня отшвыривает на полицейского, вместе мы падаем на землю. За поднявшейся пылью ничего не видно — только пламя и ошметки… чего-то. А потом взрывается одна из машин. Глаза застилает багровая пелена. Какой сейчас год?

Семьдесят седьмой, ты идиот?

Нет, это ты идиот. Я медленно прикасаюсь к виску — течет из него. Сквозь звон в ушах слышу, как кто-то кричит. Все, как в прошлый раз. Кто-то смеется. Разражается безумным хохотом. Это Барти?

Нет, это ты.

Мир поглощает темнота. Покрытый копотью, окровавленный я просыпаюсь не в больнице, а в клетке. Охуенный день рождения. Да. По сути, все началось именно в мой день рождения. Начало большой, долгой истории череды пиздецов. Анальные бусы, от маленьких к большим. И закончилась эта история тоже в мой день рождения, спустя целых шесть лет. Голова гудит и будто бы начинена опилками. От попытки о чем-нибудь подумать, меня начинает мутить. Пытаюсь поспать. Вдруг это опять сон во сне. Вдруг я до сих пор в наркологической клинике? Сейчас проснусь, а ничего и не было. Все живы-здоровы. Сон яркий и обрывочный. Жесткая нара давит на выпирающие из тела костяшки. Я пытаюсь спать. Спать. Чтобы все пропало. Утром ничего не меняется. В голове чуть яснее, но ненамного. Все не так. Что будет дальше?

Посмотрим.

---------------------- После оказания помощи мне предъявили кучу обвинений. Мертвые дружки Питера выставили меня соучастником, и хоть у копов к их несостыковочным высказываниям было много вопросов, это сыграло свою роль. Той ночью при мне нашли ни много ни мало — дохуя — отравленного героина, который я хотел продать. Чертов мудила, толкнувший мне это, я ведь сам хотел его нюхать тоже! Теперь копы были уверены, что я имею прочные связи с сектантами, и дело Беллатрисы взяло новый поворот. Мое родство (гении, она же хотела меня ебнуть) укрепило их подозрения. Возможно, они думали, что я и есть тот самый Хозяин, кто их поймет. Джеймса и Лили Поттер нашла мертвыми соседка, которой я оставил Гарри и ключи от квартиры. В их крови тоже был яд. Это тоже повесили на меня. Хотя я уверен, что они в тот день прогорели на своей бирже и самостоятельно решились на золотой укол. Секундная истерика в духе Сохатого. Во взрыве погибло тринадцать человек. Всех членов группы Питера, включая его самого, и нескольких полицейских разорвало на мелкие кусочки — это было их последнее дело перед отправкой в потусторонний мир. Просто бедный Питер хотел попрощаться с друзьями. Слабовольное ничтожество. Мне не дали встретиться ни с Ремусом, ни с Андромедой. Государственный адвокат молчал. Правительству надо было как можно скорее спихнуть на кого-то все свои проблемы и закрыть позорное дело, а Сириус Блэк всегда был идеальным кандидатом на эту роль. Днем состоялся второй в моей жизни суд, только теперь судили меня, и суд этот был закрытым. Мне впаяли пожизненное в ******* ***** * **. И жизнь в нарколожке, блять, была демоверсией этого фатального пиздеца.