союз, благословлённый небесами

— Смотри, — шепчет Чонгук на ухо Дживон и поднимает обе руки, складывая пальцы, чтобы закатное солнце упало на стену дома тенью кролика. Дживон звучно хихикает и сама тянется, чтобы повторить, а Чонгук наклоняет голову и улыбается её настойчивости, которой она так напоминает Тэхёна. Он помогает ей, касается, чтобы направить, и мягко смеётся, потому что, стоит кролику поменьше прибежать на стену, Дживон с криками подскакивает с травы и убегает к маме — показать, чему дядя её научил. Чонгук откидывает голову и закрывает глаза, подставляется под тёплые лучи солнца и сжимает пальцами траву. На шелест не реагирует — чувствует, кто к нему приближается. Кто закрывает солнце, на тихое мычание проводит сухими пальцами по щеке и останавливается. Приглашает прижаться. Чонгук не смеет отказаться от родной ласки, лишь привычно поворачивает голову и целует знакомый маленький шрам. — Прячешься от меня? — Жду, чтобы спрятаться с тобой от всех. — Не пристало женихам с церемонии убегать, душа моя, — со смехом бормочет Тэхён. Он опускается на плед рядом, обнимает рукой талию и прижимается головой к плечу. Солнце вновь ласкает лучами лицо, дома шумит празднование десяти лет со дня свадьбы — их с Тэхёном, — а Чонгук наклоняется, чтобы опереться на Тэхёна, и не спешит возвращаться. Не хочет. Здесь хорошо. Он мечтает о дне завтра, который они с Тэхёном разделят на двоих, уставший от дома, полного гостей с первых лучей солнца. Он искренне любит их большую семью, но сегодня, когда все собираются вместе, понимает, как сильно она выросла. Тогда, на день больше десяти лет назад, семьёй Чонгука был только он сам. Сегодня его оглушает смех детей, что являются племянниками и внуками Тэхёна и его самого, и разговоры братьев, сестёр и их супругов. Чужих людей в доме нет, все Чонгуку знакомы, любят его и любимы им. И их так много, и к вечеру его поглощает усталость — он искренне радуется, что семья, занятая празднованием, пока не замечает его пропажи. За исключением детей и Тэхёна. — После церемонии убежим? — расслабленно предлагает Чонгук и, следуя за пальцами на подбородке, разворачивается к Тэхёну для быстрого поцелуя. — Зачем убегать? В спальне нас не потревожат. — Ах, сон… — на выдохе и с мечтательной улыбкой тянет он, чем вновь Тэхёна смешит. — За церемонией свадьбы следует первая брачная ночь супругов, — хриплым шёпотом говорит Тэхён на ухо и прижимается губами к подбородку. — Ты же не хочешь нарушать традиции? Чонгук уходит от поцелуя, чтобы остановить и не дать вызвать больше эмоций, чем положено церемонией и традициями, о которых говорит Тэхён. Им не следует и сидеть так близко, переплетать пальцы и ловить потрескавшиеся губы друг друга, однако — Чонгук позволяет им эту слабость. Всё же традиции не так суровы в случае, когда за их спинами десять лет, а единым целым они стали так давно, что уже и не представляют, как можно по отдельности. — Если не дашь мне уснуть, так и быть, отложим сон на несколько минут. — А если уснёшь? Фраза не успевает сорваться с языка и застывает, стоит Дживон поспешно выбежать из дома и направиться прямо к ним. Ни к чему ей слышать. И видеть. — Оставлю это на твоей совести, — вместо того говорит Чонгук и, чуть отстранившись, чтобы не сидеть слишком близко, невинно улыбается. Тэхён не скрывает мягкости и нежности в улыбке, глазах и словно случайных прикосновениях его пальцев к ладони Чонгука. — Мне сказали позвать вас! — сразу сообщает Дживон. Значит, пора. Чонгук поднимается на ноги первым и протягивает руку, чтобы помочь Тэхёну и вновь переплести пальцы. И больше не отпускать, пока они идут за Дживон, пока разговаривают с семьёй, пока ступают по длинному ковру, ведущему к помосту. Десять лет назад Чонгук шёл один по чужому дому. Сегодня Тэхён идёт рядом, держит крепко, даже сжимает и сбивается с шага, отчего-то волнуясь. Чонгук, на удивление, волнуется тоже. Всё кажется новым, словно происходит впервые, словно Чонгуку вновь двадцать, словно Тэхёну — двадцать один, словно годы не остаются позади, а ждут их в будущем. Чонгук, когда Тэхён шепчет так, чтобы было слышно лишь одному, слова любви, понимает, почему спустя десять лет супружеские пары устраивают церемонию повторно. Чонгук не помнит многое — и вспоминает, когда видит то же. Тэхён вырос, возмужал, его волосы потеряли цвет, его взгляд больше не горит так, когда он смотрит на Чонгука. Там теперь не влюблённость юных парней, чья жизнь только начинается, — его наполняет любовь к такому же взрослому Чонгуку. Они не клянутся друг другу, а благодарят: за годы вместе, за то, что рядом и не отпускают рук, за исполнение старых клятв, за любовь, разделëнную на двоих и пронесëнную сквозь время. Чонгук не сдерживается. И в спальню уходит раньше не потому, что торопится, а из желания убежать от людей, прислониться к стене и позволить сентиментальным чувствам обернуться слезами. Он вдруг осознаёт, как много подарил ему Тэхён и как много он сам — Тэхёну. Десять лет. Десять лет, полных семейного тепла, признаний, поцелуев, разговоров в ночи и понимания, что значит быть с семьёй, быть семьëй, любить и принимать любовь. Влажность с щёк стирают пальцами, и Чонгук с трепетом выдыхает, испугавшись сначала, а после — податливо растёкшись, не желая скрываться от человека, которому позволит увидеть его любым. — Впервые вижу твои слёзы, — с удивлением шепчет Тэхён. Чонгук качает головой. Уже видел — просто оставил даже воспоминания далеко в прошлом. — Ты — их причина. — Никогда не хотел быть, — не то, чего Чонгук ожидает, поэтому открывает глаза и встречает обеспокоенный взгляд. — Это слёзы любви, — спешит успокоить. — Я видел, и ты плакал сегодня. — Ты прав, — говорит так, словно хочет возразить, но мирится. Потому что Чонгук прав. Тэхён действительно плакал — и не только сегодня, но и раньше, для него слёзы не так болезненны, как для Чонгука. — Пойдём, нужно помыться, пока вода не остыла, — Тэхён меняет тему, и Чонгук позволяет ему и поменять, и взять за руку, чтобы потянуть в сторону двери. Тэхён, на самом деле, тоже прав. Им действительно стоит помыться как можно быстрее, чтобы насладиться тёплой водой, а не обычной, прохладной и вызывающей мурашки и желание поскорее закончить и одеться. — Если следовать традиции, один из нас должен пойти первым, — напоминает Чонгук и улыбается, когда Тэхён в ответ насмешливо кланяется, прячется за дверью, ничего не скрывающей, и быстрыми движениями снимает ханбок под нежным взглядом. Не чувствует стеснения. Чонгуку нет нужды рассматривать тело перед собой — он его знает так хорошо, что может представить с закрытыми глазами, однако всё равно поворачивает голову и смотрит на стену. Сейчас всё кажется другим. Таким, как было годы назад, когда смущение владело мыслями, когда они только начинали изучать друг друга, прятали глаза и неловко смеялись, потому что получалось не всё. Многому предстояло научиться. И ещё больше — узнать друг о друге. — Чонгук-а. Чонгук возвращает потерянный взгляд и вздыхает, когда Тэхён ступает ближе и сам раздевает его. — Будь со мной, — ворчит он. — Прости, думаю о прошлом. — Скучаешь? — интересуется, и Чонгук в ответ отрицательно мычит. — Хорошо. Сегодня всё, пусть и служит напоминанием, иначе. Чонгуку нравится так — он привык к лёгкости, когда Тэхён спокойно раздевает его и обнимает за талию, чтобы усадить на скамью и сесть рядом. Они сидят очень близко, и Чонгуку не нужно даже наклоняться, чтобы чувствовать тепло тела рядом. Ближе, наверное, можно только услышать стук сердца. Чонгук его и без того помнит. — Каррагинан? — предлагает Тэхён и протягивает баночку. — Как ты хочешь? Чонгук забирает её, лишь чтобы отнести на полку — в стремлении не разбить случайно, как часто бывает — и вернуться обратно. Он не знает, как он хочет. — Решим позже, — отвечает на удивлённый взгляд. Делает шаг и останавливается напротив со взглядом вниз, туда, где Тэхён сидит, наклонив голову и внимательно следя за всем, что Чонгук делает. Уже мокрые волосы липнут к лицу, и Чонгук аккуратно ведёт пальцами, вплетает и оттягивает назад. Тэхён любит такую ласку. Настолько, что закрывает глаза, послушно расслабляется под ладонями да тихо стонет, стоит Чонгуку собрать волосы в кулак, а стон его эхом расходится по телу Чонгука, напоминая, почему они здесь. — Нравится? — точно не знает ответ. Чонгук улыбается и качает головой. Конечно, нравится. Если бы только могло быть иначе… Нет, Чонгук бы и в том случае не смог не восхититься не столько телом, сколько тем, как много всего оно прячет за шрамами, морщинами и отметинами. Чонгуку нравится, насколько хорошо Тэхён сложен, но гораздо больше — что Чонгук видел каждое изменение и был рядом с Тэхёном, когда он получал новый опыт и обретал жизненную мудрость, спотыкался, падал и поднимался на ноги. И что бы ни происходило, было то одно, что никогда не менялось. Взгляд, которым Тэхён смотрел на Чонгука. И смотрит сейчас, когда Чонгук вновь затихает и ему приходится дотянуться до чаши и облить их двоих остывшей водой, пока она не стала до мурашек и дрожи холодной. — Ты так пропадаешь в себе лишь после того, как доходишь в близости до конца, — задумчиво тянет Тэхëн и медленно натирает мылом грудь, старательно обходя соски. Чонгук, стоит ему заметить осторожность, удивлённо улыбается. Тэхён не хочет придавать влиянию чувств резкость и яркость. — Устал? Ляжем спать? — Не могу поверить, что судьба подарила мне тебя. Губы Тэхёна трогает ласковая улыбка, и он мягко ведёт ладонями от груди вниз — Чонгук замирает в ожидании, но Тэхён останавливается на талии, обхватывает и тянет ещё ближе. Чонгук послушно делает шаг. Дыханием обжигает чувствительную кожу, руки падают на плечи, когда Тэхён наклоняется вперёд, и сжимают. Тэхён ничего не делает, а Чонгук уже цепляется за него в ожидании, потому что Тэхён смотрит потемневшими глазами, дышит чаще и опускает взгляд ниже, на губы, грудь, живот. Тянет. Раздумывает. Рассматривает. — Не думаешь, что здесь холодно? — неожиданно спрашивает Тэхён, запрокинув голову. Чонгук резко выдыхает. — Надо закончить и вернуться в спальню, — собравшись с силами, соглашается он и тянется, чтобы смыть водой мыло. Тэхён, кажется, расстраивается. — Ты ждал другого ответа. — Ты прав. — Мы не будем заниматься близостью здесь, — хмуро предупреждает, потому что знает: разнеженный сейчас Тэхён не захочет никуда идти. Чонгук считает их маленькой традицией каждый раз после омовения убеждать Тэхёна, что кровать будет удобнее, несмотря на необходимость после вернуться и смыть следы. Мягкие подушки и спальня, расположенная во внутренней части дома, откуда тепло никуда не уходит, намного лучше узкой деревянной скамьи и прохлады банной комнаты. Вздох Тэхёна кажется ещё тяжелее и печальнее — Чонгук, хихикнув, возвращается в его объятия и наклоняется, чтобы обхватить руками лицо и медленно поцеловать в лоб. Тэхён довольно растекается в руках и падает назад, оперевшись на стенку и вынудив Чонгука нагнуться сильнее. Улыбается, подставляется под поцелуи и мягко смеётся, пока пальцами давит на спину и заботливо придерживает — помогает устоять в неудобной позе. И после, стоит Чонгуку устать, перехватывает за талию и усаживает на колени. Чонгук качает головой. — Будь терпеливее, хëн. — Мы так давно не занимались близостью, — тоска в голосе Тэхëна ощутима настолько, что Чонгук хочет успокоить и возразить, потому что несколько дней — не такой большой срок. — С проникновением, — продолжает Тэхëн, и Чонгук кивает, вместо слов выгибается навстречу пальцам и оставляет на плече отметины под давлением ладоней. Тут Тэхён прав. — Я соскучился по тебе, — шепчет Чонгук. Огонь внутри стремительно разрастается. — Но нам нужно вернуться в спальню, — всё же настаивает он. — Пойдём. Одна минута, и я буду полностью твоим. — Зачем ждать минуту, если я могу насладиться тобой сейчас? Чонгук устало качает головой. Он не отвечает, уставший от упрямства Тэхёна, поднимается с колен, и Тэхëн смиренно следует за ним. Он улыбается, и Чонгук не может сдержать ответной улыбки, пока надевает на него чогори, завязывает пояс и одевается сам. Раздевавший их Тэхён теперь не помогает ничем, ему нравится Чонгука отвлекать — прикосновениями, поцелуями, даже тяжëлым взглядом, который Чонгук чувствует всем телом. Чогори прикрывает наготу, но он всё равно ощущает себя голым. Он нетерпелив. Коридор кажется таким длинным, Чонгук не сдерживает облегчения, когда Тэхëн, наконец, закрывает дверь спальни и разворачивается к нему. Он делает шаг. Чонгук медленно отходит к кровати и с трепетом прикрывает глаза, когда Тэхëн приближается к нему и поднимает руку, чтобы с нежностью провести пальцами по его щеке. — Сегодня всё иначе, — шëпотом признаëтся Тэхëн. — Мы словно впервые. Как тогда. — Помнишь нашу первую ночь? — мягко спрашивает Чонгук и, скинув с плеч чогори, опускается на кровать. Тэхён, раздетый Чонгуком, следует за ним, и Чонгук не сдерживает довольного вдоха, когда чувствует его вес на ногах. — Иначе и быть не может. — Правда? А что помнишь? — Тебя, — выдыхает Тэхëн, а Чонгук поднимает голову и ловит его взгляд, полный любви и восхищения. Словно он не здесь. Не только здесь, но и там, в воспоминаниях. — Помню, впервые раздел тебя. Ты был таким… Уязвимым. Открытым. Я не мог поверить, что ты такой для меня. Только для меня. — Всегда для тебя. — И ты был очень хрупким. Я боялся своими прикосновениями сломать тебя. И увидеть в твоих глазах разочарование после того, как… Был первым. — Ты бы никогда не увидел, — качнув головой, с улыбкой заверяет Чонгук и наклоняется к плечу Тэхëна, чтобы мягко поцеловать, чуть прикусить и оставить ещё один поцелуй. Он так хорошо понимает каждое слово Тэхëна — он чувствовал совершенно то же самое. — Знаю. — Отчего же боялся? — Тогда не знал. — Мог бы спросить. — Спросить? Ты, верно, не помнишь, как смущался, — тон голоса меняется, и Чонгук с интересом возвращается к его лицу, чтобы понять, с какой эмоцией Тэхëн говорит. Дразнит. Чонгук тоже умеет. Он тянется к губам Тэхёна за поцелуем и, когда чувствует, что Тэхён расслаблен, подхватывает его под бëдрами и переворачивает на кровать. Тэхëн реагирует удивлением — он не ожидал подобного от Чонгука, что, отстранившись, дарит улыбку и, не давая понять его желаний, опускается ниже, ловит губами его возбуждение и отзывается довольством. Тэхëн на неожиданно сильную ласку реагирует хриплым стоном и выгибается навстречу, чтобы после упасть вновь на одеяло, смять его пальцами и простонать имя Чонгука. Чонгук редко так делает — и оттого всякий раз, как он решается, Тэхëн вспыхивает и растекается по кровати, теряется в словах, начинает фразу и не заканчивает. Его хватает на одно лишь слово — имя Чонгука, которое он неустанно повторяет. — Я хотел, — наконец, собравшись, выдыхает Тэхëн. Чонгук отстраняется, оставляя ласку, краснеет на громкий влажный звук, последовавший за этим, и возвращается к лицу. Тэхён рукой давит на затылок, прося опуститься ниже для поцелуя. Чонгук, конечно, не сопротивляется. — Не нужно, сегодня всё для тебя, — нежно шепчет Чонгук в губы. Тэхëн громко усмехается. — Кто сказал? — звучит вдруг смело. — Я. — Проверим? Чонгук не успевает среагировать — Тэхëн подхватывает его и валит на одеяло рядом. Нависает сразу же, чтобы не позволить вернуться к прежней позе, и, конечно, следует за своими желаниями. Чонгук смиренно вздыхает, готовый потеряться в себе, потому что он гораздо чувствительнее Тэхëна. И Тэхëн это знает. И Тэхëн пользуется этим. Чонгук срывается на стон ещё до того, как Тэхëн обхватывает ладонью и накрывает губами. Сразу двигается, и Чонгук не может ни смотреть, ни дышать. Он горит — возможно, от смущения, что не оставляет его с первой ночи и спустя столько лет всякий раз, когда Тэхён делает так, возможно, от того, как Тэхëна много, как он знает тело Чонгука, с какой уверенностью он подводит его к грани. Безумие овладевает сознанием. Чонгук сбивается со счëта, сколько раз Тэхён останавливает сумасшествие в момент, когда остаётся сделать лишь один шаг, сорваться с обрыва и взлететь так высоко. Он теряется во времени, в происходящем, в осознании себя. Тэхëн так искусен в такой ласке, более умел, более раскован, чем Чонгук. Она полюбилась ему ещё в их первую ночь, и пусть прошло десять лет — в любую их близость Чонгук в руках Тэхëна распадается, а Тэхён собирает его заново лишь ради того, чтобы снова толкнуть в пропасть и удержать за мгновение до падения. Он чутко реагирует на каждый выдох, каждое движение, каждое слово Чонгука. Он чувствует предел терпения Чонгука, когда заканчивается наслаждение и начинается усталость. Он не позволяет к этому пределу приблизиться — толкает за край так, что всё тело Чонгука замирает в напряжении на мгновение, а после ярко вспыхивает и распадается обессиленно по кровати, не пытаясь даже прислушиваться к шëпоту Тэхёна, что заканчивать и не желает. Он не даёт возможности восстановить силы, оставляет поцелуи на пылающей коже и к просьбам Чонгука словно и вовсе не прислушивается. — Неужели ты так скучал по мне? — собравшись с силами, слабо спрашивает Чонгук. Тэхëн отвечает ему мычанием в кожу и отстраняется, чтобы нависнуть над ним и улыбнуться, глядя в глаза. Его довольство и нетерпение Чонгук чувствует всем телом, он жмурится и устало качает головой, но ведëт ладонями по спине, обводя пальцами каждый изгиб, обхватывает ногами его бëдра и приподнимается за поцелуем. Тэхëн удерживает их двоих — Чонгук знает, ему это не составляет труда. В силе Тэхëну уступают, кажется, все жители их деревни — так думать Чонгуку нравится едва ли не настолько же, насколько ощущать под пальцами сильное и упитанное тело кузнеца. И хотя их тела имеют лишь незначительные отличия, в таком положении Чонгук Тэхëна, он признаёт в глубине души, удержал бы лишь с дрожью в руках и сосредоточенностью совсем не на поцелуе. А Тэхëн — справляется. Устаёт, но слабости не показывает. И всё же — легко поддаётся, когда Чонгук тянет его на себя и опускается спиной на кровать. Теперь вес Тэхёна чувствует он. И не только вес, но и дрожь, и возбуждение, наполняющее всё тело и отражающееся в прикосновениях, во взгляде, в сердцебиении. — Каррагинан, — просит Чонгук. Тэхëн кивает и поднимается, чтобы вытащить прозрачную баночку с густой жидкостью из водорослей. Приподнявшийся Чонгук внимательно за ним наблюдает и мягко улыбается, когда Тэхëн опускается на кровать рядом с ним с вопросом в глазах. Он ждёт решения Чонгука. — Нашу первую ночь ты подарил мне, — тихо начинает Чонгук, но Тэхён, усмехнувшись, медленно качает головой. — Той ночью ты подарил мне гораздо больше, чем я тебе, — отзывается он. Возражать Чонгук не решается — не хочет. Он тянется к Тэхëну и чуть давит на плечи, призывая его опуститься на спину. Сам нависает, забирает из рук баночку и ловит губами громкий вдох. Приходится приложить усилие, чтобы открыть уже засохшую крышку. Так долго они ею не пользовались. Чонгук и не помнит, сколько прошло времени. — Хотел бы я, чтобы каждая наша ночь была такой, — с новым вздохом, сорвавшимся с губ, когда Чонгук касается его смазанными пальцами. — Тогда бы нам быстро наскучило. — Как удовольствие может наскучить? — Тэхëн, — в голосе Чонгука проскальзывает усталость. — Мы бы не ждали каждой нашей ночи так, если бы она стала частью наших будней. И я не позволил бы тебе отдыхать меньше, чем ты отдыхаешь сейчас. Тебе нужен сон. — Хорошо, что завтра нам не придётся вставать на рассвете. — Нам совсем не придётся вставать, — улыбнувшись, напоминает Чонгук. — Только наш день, — зажмурившись и от приятности таких касаний, и от мечтаний о грядущем дне, тянет Тэхëн. Чонгук кивает и не сдерживается — приподнимается, позволяет пальцам выскользнуть и медленно Тэхëна целует, вкладывая в поцелуй всю любовь, что неожиданно кажется такой сильной и яркой. — Ты так медлителен сегодня. — Ты нетерпелив, — качнув головой, замечает Чонгук. — В нашу первую ночь нет места торопливости. Мы неопытны. Я боюсь причинить тебе боль, я хочу насладиться каждым твоим вдохом, я хочу изучить всё твоё тело. И я волнуюсь. Я безумно волнуюсь, что тебе не понравится и ты пожалеешь, что стал моим мужем. — Я никогда не пожалею. — Я не знаю об этом. Никто не скажет мне, сумеем ли мы пронести нашу любовь через года, но я так хочу верить в это, Тэхëн. Я мечтаю прожить с тобой целую жизнь, просыпаться каждый день рядом с тобой, засыпать в одной кровати. Чувствовать тепло твоего тела. Ощущать сладость поцелуев. И через десять лет понимать, что любви к тебе не стало меньше и уже никогда не станет, потому что мы давно одно целое. — Сколько же в тебе света, Чонгук, — восхищëнно шепчет Тэхëн. — Не говори про свет, пока я ублажаю тебя. — Не стоит? — с искренним удивлением переспрашивает Тэхëн и, когда Чонгук в ответ качает с улыбкой головой, в притворном ужасе прижимает руки к груди. Чонгук тихо смеётся. — Меня не устраивает близость, в которой я не могу говорить о твоём внутреннем свете, чистоте и невинности. — Чистоте и невинности? — Именно. — Я не чист и совершенно не невинен, — забавляясь, поправляет Тэхëна Чонгук. Он подтверждение собственных слов охватывает его возбуждение ладонью, что в разы усиливает удовольствие от ласк пальцами. Тэхëн, подобного не ожидавший, срывается на хриплый стон. В улыбке Чонгука проскальзывает довольство. — Я устал ждать, — требовательно проговаривает Тэхëн и приподнимается, чтобы потянуть Чонгука на себя. Приходится поменять положение именно так, как Тэхëн того желает, устроиться между разведëнных ног и прижаться к нему всем телом. — Ты достаточно возбуждëн? Чонгук отвечает ему мычанием. Тэхëн и сам чувствует. — Но я долго не смогу дойти до конца. Ты устанешь. — Хочу устать от удовольствия, а не ожидания. — Хорошо, — со смехом шепчет, соглашаясь, Чонгук, мягко Тэхëна целует и приподнимается на руках, чтобы, зажмурившись, медленно погрузиться в замершего на вдохе, но расслабленного и не позволяющего себе напрячься Тэхëна. Сам Чонгук напряжён. Он чувствует, что Тэхён подготовлен недостаточно, а потому — старается держать контроль над каждым движением. Он не хочет причинить боли. Слишком много времени прошло. И пусть они оба уже привыкли к неприятным ощущениям, поначалу сопровождающим близость после долгого её отсутствия, Чонгук не может себе позволить их усилить неосторожностью и поспешностью. Хотя Тэхён, конечно, желает иного. Он нетерпелив, ему мало Чонгука, он не считает, что им стоит быть осторожными, потому что навредить ему Чонгук не сможет, если сам не приложит усилий для этого. И всё же он сдерживается и выражает возбуждение лишь в поцелуях и том, как сжимает Чонгука руками. И сжимается сам — уже когда Чонгук облегчённо на него опускается, выдыхает и прикрывает глаза, чтобы сразу тихо простонать от ярких ощущений, уже им забытых. Требуется время, чтобы привыкнуть, даже не Тэхёну, а именно ему, потому что Тэхён, знающий, как им двоим нравится, о жалости не ведает, к его стонам не прислушивается и вынуждает Чонгука начать толкаться самому, чтобы вернуть себе контроль. До грани Тэхён доходит слишком быстро и потому просит Чонгука остановиться и чуть поменять положение — он не хочет заканчивать настолько раньше него. Чонгук понимает. Тэхён требует, чтобы он сосредоточился на собственном удовольствии, и Чонгук сдвигается так, чтобы слышать теперь не стоны, а рваные вдохи. Возбуждение нарастает. Тэхён сжимается идеально, шепчет слова любви и улыбается на ответные слова Чонгука, оглаживает ладонями его плечи, собирает и оттягивает волосы, отвлекает поцелуями. Ему нравится так, Чонгук знает. В близости он любит совсем не физическое удовольствие, а возможность выразить любовь и наполнить ею всю спальню. И пусть с нарастанием наслаждения фразы становятся всё более прерывистыми, и порой то Чонгук, то Тэхён и вовсе забывают, о чём говорили до этого, они не позволяют разговору раствориться в тишине. Хриплый шёпот, смешанный с тихими стонами, для Чонгука едва ли не важнее ощущений сжимающегося Тэхёна. Как бы Тэхён ни хотел, растянуть его удовольствие не получается — Чонгук, почувствовавший, как близок он к грани, не останавливается и не меняет положение. Он возвращается мыслями и вниманием к его удовольствию. Он не оставляет Тэхёну возможности уйти от наслаждения, напряжение собирается в его теле, чтобы не позволить ему оступиться и допустить неосторожное и лишнее сейчас движение. Удовольствие Тэхёна он знает едва ли не лучше собственного и расслабляется лишь после того, как Тэхён достигает его высшей меры, распадается по кровати и полностью уходит в ощущения. Теперь Чонгук начинает действительно заботиться о себе, но старается не причинять слишком чувствительному Тэхёну боли. Возбуждение нарастает вновь. Удовольствие начинает сплетаться, готовое вырваться, а Тэхён вскоре сжимается, находит его губы и целует, шепчет признания, благодарности и обещания. Чонгук его даже не слышит, только чувствует дыхание и его руки, однако ему хватает и этого. Грань приближается стремительно. Чонгук, следуя за словами Тэхёна, отпускает себя и позволяет ощущениям поглотить его полностью, а удовольствию вырваться яркой вспышкой перед глазами. Тэхён прижимает его к себе. Тэхён сжимается сильнее. Тэхён держит его так бережно и, когда Чонгук возвращается, целует его уже гораздо мягче и с нежной улыбкой. — Сомневаюсь, что это было достаточно невинно для нашей первой ночи, — шепчет Тэхён. Смысл его слов Чонгук понимает не сразу, зато после — тихо смеётся, качает головой и устало прикрывает глаза, не желая ни шевелиться, ни отстраняться от Тэхёна. — Ты слишком меня утомил, — бормочет он в горячую кожу и чуть прикусывает её, оставляя отметину. Тэхён усмехается. — Ты даже не скажешь, что нам нужно смыть все следы перед сном? — Нам нужно, — несмотря на усталость, всё же упрямо шепчет Чонгук и вынуждает себя подняться, осторожно выскользнуть и отстраниться. Головокружение заставляет зажмуриться. Всё его тело дрожит. — Не думай, что я отступлю от принципов. Ты не убедишь меня лечь спать грязными. — Ты ведь и на ногах устоять не сможешь. Может быть, ещё немного отдохнём? — Чонгук знает, в вопросе Тэхёна содержится подвох. И всё же он согласно кивает и со вздохом возвращается в его объятия, прижимается головой к его плечу и прикрывает глаза, слушая его тихий шёпот. Тэхён всегда так быстро восстанавливается после близости, в отличие от самого Чонгука. Он не знает, почему так — что бы он ни делал, он чувствует себя слишком слабым и желающим лишь отдыха, объятий и поцелуев. Несмотря на это, всегда именно он убеждает Тэхёна ополоснуться, пока Тэхён сопротивляется. Иногда ему удаётся усыпить Чонгука словами. Однако — не этой ночью. Пусть слабость и не желает отступать, убеждая Чонгука уснуть в самых безопасных, тёплых, мягких и горячий объятиях, он всё же не проваливается в сон, а отстраняется, усмехается слабо на недовольство Тэхёна и встаёт на ноги, пошатнувшись. Тэхён его ловит, притягивает к себе и вновь спрашивает, не стоит ли им сначала поспать. — Не стоит, — упрямо бормочет Чонгук. — Это не займёт больше минуты, а проснёмся мы чистыми. Особенно ты. — Если ты уснёшь, пока я буду мыться, я не принесу тебя обратно. — Сколько бы раз ты меня ни пугал, просыпаюсь я всегда в кровати, а не в банной, — хихикнув, напоминает Чонгук ему в плечо и устало прикрывает глаза, следуя за Тэхёном, куда его ведут. Он даже не сразу понимает, почему Тэхён давит ему на плечи, но послушно опускается на скамью и лишь вздрагивает, когда вода охлаждает разгорячённое тело и вызывает и мурашки, и желание уйти в сторону. Он откидывается на стену. Всё равно поток воды вскоре прекращается — Тэхён обращается к себе. И хорошо. Теперь Чонгука ничего не отвлекает, и усталость постепенно берёт верх, оттесняя любые звуки и мысли. Он сквозь сон только слышит, как его с тяжёлым вздохом поднимают на руки, а после — раскидывается по мягкой кровати и не сдерживает улыбки, когда его слух улавливает и ворчание Тэхёна. — Я так тебя люблю, — собравшись с силами, тянет он в надежде, что его слабый голос Тэхён сумеет понять. Ворчание прекращается — Тэхён прислушивается. Чонгук прикладывает усилия, чтобы повернуться и прижаться к нему, уткнувшись в мокрую кожу. — Спасибо тебе… За всё. Не только за эту ночь. Ты столько мне подарил… — Спи, Чонгук, — в голосе Тэхёна звучит нежность. — Твой Чонгук? — Мой, — со вздохом отзывается Тэхён. — А ты — мой, — может быть, проговаривает Чонгук. Он не уверен, где заканчиваются его мысли и начинается речь. Сон уже снова завладевает сознанием. Заснуть он себе позволяет, лишь когда слышит ответное «и я люблю тебя, Чонгук». Он уверен, что улыбается. По крайней мере, он хочет улыбнуться. А просыпается он с любовью, до краёв наполняющей сердце, приятной негой в теле и осознанием, что Тэхён — всё ещё всецело его. Его любимый, его супруг, его семья. Его судьба. Человек, подаренный ему небесами. Тот, рядом с кем он ни разу не усомнился в правильности принятого десять лет назад решения, не пожалел о любви, не познал боли и страданий. И, он уверен, не пожалеет. Не зря ведь их союз был благословлён небесами.