ночь меня избавит от моих оков

В этот момент сердце Римуса бьется словно как-то по-особенному… Когда Сириус касается его — нежно, ласково, мягко — грубо, резко, тяжело — неважно, — он не понимает его ли это вообще сердце. Будто вены и аорты смешались и образовали одну большую трубку, по которой любовь, обожание, тепло Сириуса — всё наполняет его уже и так полный тёплых чувств орган. Способен ли он вообще выдержать такую нагрузку? Ночью. Всё всегда происходит ночью. Именно это время снимает с Римуса оковы — не настоящие, разумеется. Он больше может не прятаться, не стесняться себя. Они с Сириусом оба могут быть вместе — наедине друг с другом. И тогда мурашки на коже Римуса начинают танцевать вальс. И дыхание превывисто. И сам себя он чувствует нечеловеком. — Так… красиво, — говорит Сириус, когда они курят на балконе, — луна сегодня прекрасна, правда? Лучи от фонаря падают прямо на лицо Римуса, создавая чёткие тени от носа и ресниц. Римус стоит, поижавшись боком к Сириусу, и понимает, что и правда прекрасная. — Да, красивая, что умереть можно, — вспоминает он эту фразу и очень даже замысловатый ответ, означающий, что его чувства к Сириусу взаимны. — Такое ощущение, что луна светит. Ну, как солнце. Хотя она такая маленькая. — Сириус слабо улыбается и докуривает свою сигарету. Когда она уже лежит потушенная в пепельнице, он берёт Римуса за руку и подносит его сигарету к своим губам. Но дым не вдыхает — просто ждёт, — нельзя много курить, Лунатик. У Римуса в груди точно фейерверки. Это факт. Он прямо чувствует — красные — желание, синие — спокойствие и умиротворение рядом с Сириусом, жёлтые — радость, что ночи идти ещё долго — искры. Ему иногда кажется, что они выходят из него наружу, и все способны их лицезреть. — Пойдём, — зовёт его Сириус, — я хочу полежать с тобой. Он всегда так говорит, когда хочет заняться с ним любовью, сексом и ещё кучей синонимов этого слова. Но Римус поедпочитает думать, что именно любовью. И вот тогда-то и просыпается вся ночная нечисть. Власть теперь пренадлежит им. Сначала они, конечно, лежат — просто обнимаются. Потом кто-то из них начинает целовать второго — и вот они уже нагие и возбужденные. И никто об этом не знает. А почему они вообще держат это в секрете? И почему ни одна душа до сих пор не догадалась об их отношениях? Сириусу очень нравится целовать глаза Римуса и облизывать его ресницы. И Римусу это тоже нравится. Но, правда, Сириус не любит, когда так делают ему. Да и не важно это совсем. Римус, вместо этого, кусает его за плечи. Оковы пали — нечисть поселилась в разуме Римуса. Он становится зверем, тварью. Кусает Сириуса, посасывает, облизывает его кожу. И тот блаженно стонет. И просит ещё. От кандалов освобождается и он. И все его тайные желания становятся явью. Сириус хочет, чтобы Римус провел языком по его груди — по соскам. Влажно, мягко, но в то же время уверенно. Чтобы руки Римуса ласкали Сириуса там. И чтобы они прижималсь друг к другу так крепко, как только возможно. Как правило они остаются наедине после заката. То есть всего несколько ночей в неделю. И для Римуса это чертовски мало. Какого хрена они вообще должны скрываться? Он поговорит об этом с Сириусом потом — настало утро — значит, ничего за пределами этих стен не должно переходить черту обыкновенной дружбы. И всё то, что ещё несколько часов назад было явью, сейчас — ничто. То, как Сириус, лёжа прямо сверху на Римусе, и смотря ему в глаза, дрочил ему, — но лишь для того, чтобы подразнить его. Заканчивать вот так он не собирался. Это такая игра. Хотя Римусу она не очень нравится — ему не терпится получить удовольствие сразу и, может, начать все заново, — Сириус по-настоящему наслаждался ею. А Римус видит это и поэтому позволяет Сириусу играть в эти мучительно медленные игры. Римус работает как положено в будни; сидит в кругу друзей в выходные — просто живёт, — а тело — руки, губы, член — все равно помнят, чувствуют Сириуса. Иногда это приятно и помогает справиться с чем-то нехорошим, а иногда — мешает. Прикроет глаза, а там Сириус. «И самое смешное, что об этом действительно знаем только мы, — думает Римус, — даже Джеймс — нет». — Когда мне придти? — спрашивает Римус, — или ты — ко мне? — А во сколько сегодня закат? — смеётся Сириус в ответ, но все же отвечает по делу: — ты же знаешь, что в любое время, когда только захочешь. Но с работы я вернусь точно после девяти. Вечером они вместе учатся готовить лапшу из какой-то дурацкой книги рецептов. — Отвратительно, — смеётся Сириус, выглядит он устало, но все равно старается быть активным. Римус не знает стоит ли сегодня начинать разговор, который он постоянно откладывает. Сириус и так устал за этот день. Но когда, если не сегодня? По правде говоря, все дни по-своему тяжёлы, да и станут ли они легче, если ничего не делать? — Да, — говорит Римус и понимает, что рутина, по типу готовки, с Сириусом ощущается как-то иначе — легче, — слишком солёно. Римус смотрит на Сириуса, и ему кажется, что в глазах Сириуса нет тех «фейерверков», которые чувствует он сам, находясь рядом с ним. Может он просто не хочет быть с ним, и поэтому не торопится рассказывать об их отношениях друзьям? Почему они скрываются? — Ты чего? — спрашивает Сириус, кладя свою ладонь тому на плечо, — какой-то ты… грустный. — Бродяга. — Говорит Римус, решительно настроенный разобраться во всём сейчас. — Почему мы не говорим о нас другим? Джеймсу? Лили? Питеру, в конце концов… — Я думал, что ты, — нахмурив брови, отвечает Сириус, — в смысле, что тебе нужно время, чтобы… не знаю — привыкнуть ко всему? — Мы вместе уже почти два месяца… Они смотрят друг на друга, и оба — ошеломленно. Неловко. Вдруг Сириус встаёт из-за стола и идёт куда-то. Что-то ищет. — Что ты?.. — Римус не понимает, что собирается сделать Сириус, поэтому встаёт из-за стола, так то сделал Блэк. — Я пишу текст для сообщения. Разошлем его всем — пусть знают, что мы вместе, — говорит, ища ручку, Сириус. Не находит — берет в руки карандаш, — привет, нет, лучше… да… — размышляет он полувслух. Римус просто стоит в замешательстве. — «Доброго вам вечера, мы (Сириус и Римус) встречаемся». Так? или лучше… — Ты придурок, Сириус! — Римус чувствует, что теперь, кажется, больше не способен контролировать свои губы, которые сейчас уже растянулись в смущённой улыбке. Не зря он начал этот разговор.