Как и все вокруг

Когда Трэкер остаётся наедине с собой, он поглощается негативными мыслями об этом мире и о том, что осталось в прошлом. Друзей не осталось, очередная бутылка оказалась в переполненной корзине для мусора. Комната пустая, тёмная, тёплая, но внутри него холодно. Смотря в пустоту, он видит зеркало, наблюдая в нём того, кому хочет перерезать горло, ненавидя за то, кем стал в конце концов. Из его прошлых друзей только пухляша он находил более счастливым нежели себя. Он был счастливым, радостным, ничем не отличающимся от них, но время оказалось сильнее. Настроение пропало, друзьям наскучило, улыбка рассеялась, глаза потускнели, а шприц входит как нельзя лучше. Трэкер послал всё к черту и команду тоже, когда вместо трезвого ума пришёл оргазм в женское лоно. В один день он вырос в мужчину, лучшим другом которого стал дофамин. Парню казалось, что друзья и люди вокруг — дерьмо по сравнению с сексом. Эта девушка смогла подарить ему счастье, избавив от одиночества, прибавив красок, чтобы в момент любовное удовольствие для двоих превратилось в измену, беременность, аборт, расставание и групповуху. Сколько влагалищ повидал его член, сколько раз он искренне улыбался после очередного минета, кунилингуса, стимуляции, оргазма и дальнейших грязных мыслей. Когда Клара узнала о его гулянках с другими, она расплакалась, но пыталась поговорить с ним, вернуть его трезвость на место, стараясь показать, что она лучше, чем это. Её пара согласилась, дав обещание, что он больше не уйдёт, засыпая на её груди, видя сны солнечного прошлого, радуясь, что хоть кто-то принял его таким, каким он больше не являлся. Это продолжалось недолго. Он ушёл, оплодотворил пару шмар, подцепил заразу, заразив Клару, после спалив себя следующим утром, которое то ли стало для него роковым, то ли нет; он давно потерял чувство страха и ответственности за деяния перед миром и ней. Глубоко через сон он слышал, как она кричит со слезами и убегает прочь. А ему снилась прошлая жаркая ночь и то, как его девушка ревностно смотрит и дрочит на измену своего парня. И он не испытывал вины за содеянное. Трэкер просто устал быть обязанным этим людям. Столько дерьма нахватавшись, уже не помнит, что его так сломало. Но точно уверен, что его добило. Озабоченность и наивные поиски смысла жизни… которые привели его к могиле. Чем-то он был похож на того бедного парня, потерявшего любовь со временем, которого даже хоронить было некому. И это было удивительно для него самого, но… через очередную мастурбацию киски, он трезво, сдерживая боль, понимал, что очень скоро его не станет. Диагноз: ВИЧ. Вроде сокрушительная новость, а вроде бы ещё одна отстойная ситуация в жизни. Учитывая, сколько друзей и ночных бабочек появилось за пару месяцев, Трэкер снова начал улыбаться, зная, что не один. Только он мог улыбаться одновременно искренне и трагично. Трезвое понимание, каким животным он стал, кричало ему, что пора остановиться, ещё не поздно отбросить этих озабоченных людей и сесть на таблетки, имея возможность прожить лет десять или пятнадцать. Но парниша стоял на тихой улице и улыбался от осознания одного: теперь его больше ничего не держит. Это лишь стало мотивацией для него убиться зависимостью, наконец-то уйдя восвояси, даже не зная, что будет там. Но ему бы хотелось, чтобы повесившаяся Клара нашла лучшее место для себя, где бы она не была теперь. Он не скрывает того, что плачет. Плачет до новых «друзей», плачет после перехода новой стадии — СПИД. Ощущения ужасные. Оправдывается перед цыпочками, что заболел, но не критично. Ему никто не поверил, а посмотрев на него, было ясно, трезвого от него ничего не осталось. Следственно, и друзей тоже. Было парочку идентично спидозных шлюх, но и они пропали быстро: одна потеряла рассудок и вскрылась, другая и вовсе отжила своё, уступив место поджимающей судьбе больного, во всех смыслах, безобидного весельчака. Зато у парня появились дети, много детей, а он об этом даже не знает. Задумывался над тем, что стало с теми партнёршами, исчезнувшие после теста на беременность, но быстро стало плевать. И на Трэкера тоже стало всем наплевать. И теперь Трэкер сидит в тёмной комнате, смотрит взрослый фильм в плохом качестве из-за слабого интернета, и эякулирует новую порцию семени из гнившего и покрытого волдырями члена, обрисованного сыпью. Вокруг салфетки, пустые бутылки с жидким мылом, использованные презервативы, засохшая сперма на кровати, мокрая подушка и в центре всего этого на кресле сидит тощая, высокая, мёртвая фигура. И чёрт его знает, дышал ли он или нет, или в нём и вправду не осталось больше ничего живого. И не смотря на то, что через пару лет его бывшие друзья узнают о том, что он скончался в своей квартире, одиноко гния в тишине и темноте, он всё ещё пытается улыбнуться.

***

Раббл искренне любил и считал их своей семьёй, которой у него никогда не было. После восемнадцатилетия его вышвырнули из детского дома как из тюрьмы для неудачников, которым он стал в конце своей жизни. Сразу же после начала новой, пухлому мальчику в душе посчастливилось посмотреть в карие глаза, осмотревшись, обнаружив вокруг себя семь человек, в глазах которых отражался лучик света; это был обычный солнечный день, но в памяти Раббла он был слишком тёплым и радостным, чтобы определять его как «всего лишь». Их объятья, улыбки, ласковые тона голоса сглаживали раны и шрамы, оставленные детством, проведённым в тюрьме, которую они называли «спасением для отвергнутых». Он лил слёзы перед ними, благодарный им за то, что они рядом, получая в ответ взаимную реакцию, полную любви. Именно они дали ему шуточное прозвище — Крепыш. Его никто никогда не любил, и даже после всего, что он пытался сделать, Раббл просто задался одним вопросом: «умереть в толпе чужих людей или в одиночестве, обнимая себя в последний раз?». То ли судьба, то ли банальное невезенье, но мальчик попал не в то окружение, чтобы перед смертью видеть и слышать ангельский голосок, ведь по ночам он постоянно слышал крики, оскорбления, смех, видел смеющихся сверстников, злые лица, устремлённые на него сверху вниз и чувствовал фантомную боль: рёбра опять продавливаются под чьим-то ботинком, или, в худшем случае, шкафом, «случайно» упавшим на него по чьей-то воле. Схваченный и скрученный, опущенный на дно унитаза, видевший обоссанные новые кроссовки, купленные за деньги, отобранные за домом, потраченные на сигареты и алкоголь пятнадцатилетними детьми. В конце концов опущенный на колени, лишь бы его простили, полюбили, хотя бы отпустили. С самого детства и даже после свободы над ним всё ещё издевались, только теперь это были флэшбэки, галлюцинации и чувство одиночества, даже если их не было рядом. Семья значила для него гораздо больше, чем это было устроено в учебниках. Обретя семью, Крепыш всё равно никогда не узнаёт имён своих родителей, и никогда не увидит их лица. Но время не стоит на месте, и снова смеющийся ребёнок бегает вместе со своими друзьями, играя в догонялки, обсуждая весёлые темы, взаимно поддерживая тех, кто вытащил его из грязи. Обещание всегда быть вместе надолго закрепилось в его голове и он дал слово не только им, но и себе, что никогда их не бросит, ведь банально не сможет жить без них. Влившее в него уверенность, его же и разбило. Раббл просто видел во всём хорошее, уверенный в долгой и временной связи между ними, совсем не зная о том, что рано или поздно всему приходит конец, а стоявшие рядом с тобой, державшие тебя за руки, разорвали собственные узы и ушли, вытоптав перед собой трещавший по швам мостик, обрушившийся и раздавивший парня семь раз. И снова Раббл выходит живой, но избитый жизнью, смотря на спины своей семьи, плача, с трудом веря в то, что его страдания пошли по кругу, а развернувшись, увидел ничего; Крепыш потратил слишком много времени на тех, от кого зависел, что привело к рассыпанию его дорожки, оставив после себя обрыв, давая ему выбор: стоять на месте, ничего не делая или сделать один шаг, закончив всё здесь и сейчас. Несамостоятельный, неуклюжий, пухлый, с высоким голосом мальчик, который просто хотел дружить. Лежа в этой коробке, уставший, трясущийся, голодный, замёрзший Раббл осознаёт причину, по которой он и его друзья оказались там, где они больше друг друга никогда не увидят. Лишь повзрослев, набравшись энергии, амбиций, веры в себя и оставив всё, тобой любимое, ты сможешь построить ступеньки к собственному замку, наступая на трупы отдавших своё время, чтобы ты обрёл внутренний покой, аккуратно двигаясь дальше. Крепыш не готов был взрослеть так быстро. Улыбавшиеся ему такой же яркой улыбкой, теперь используют её, чтобы радовать собственных детей, одним из которых был Раббл, похороненный в снегу. Жарко, слишком жарко… Порванное, грязное пальто выброшено в сторону, а из-за сильной жары мужчина лёг в сугроб, дабы охладиться. Он слышит знакомый голос слева, поворачивая голову, видя Трэкера на фоне оранжевого солнца, говорящий ему, что он простудится. Но всё хорошо, мальчик просто делает звезду, раскидывая руки в стороны, оставляя в заледеневшем состоянии с улыбкой и закрытыми глазами. И лишь изредка, проходящие мимо, люди могут что-то заприметить в снегу, идя далее, не подозревая, что тот, кто горел добротой ярче всех, покрылся льдом, оставив после себя холодные открытые глаза и лопнувшие синие губы на треснутом лице.

***

На асфальте валялся труп десятилетнего мальчика с семью пулевыми отверстиями, а кровь вытекала из него и из его рта ручьём, уплывая вниз, смешиваясь с рекой, налитой от дождя. Бедняга просто вышел на улицу, чтобы выбросить мусор в контейнер, как неожиданно услышал шорох за углом, видя толпу темнокожих вооружённых уличных псов, среди которых находился пятнадцатилетний Зума, который просто хотел выжить… и мальчик, встретивший их, выглядел так, словно у него определённо были деньги. Среди всех преступников, у него одного не было маски, но те, кто называли его своим младшим братом решили научить его законам разрисованных улиц, дав TEC-9 и указание выбить из белого мальчика сначала всю дурь, а затем дух, пока его мама и папа-полицейский готовятся отправить сына в пятый класс, не подозревая о жестоко избитом, изрезанном и застреленном теле за их домом в переулке. Зума просто хотел найти денег на пропитание, с болью в сердце понимая, что это возможно, только выживая с такими зверями, делая всё, что скажут. Его примут и поделятся едой только, если он сделает это. Он даже заплакать не мог. Зума был в шоке, а всё, что он слышит, чувствует и видит сейчас — звуки дождя, собачий холод, шок и тремор и безжизненные глаза. Мальчик плакал и просил о пощаде, пока тот оставлял ему синяки, ушибы, ломал рёбра, разбивал голову и топтал череп своим кроссовкам, «веселясь» вместе со своими «братьями». Никто из его друзей так и не узнал об этом, за исключением одного, простившего его. Зума ещё в ранние годы бросил криминал, слез с веществ, свёл татуировки, бросил курить, пить и решил встать на более приемлемый путь. Посмотрев на него, многие сказали, что он добился своего. Из тощего подростка он превратился в накаченного мужчину. И крысу. Зума сдал всех, кто имел отношение к той банде, а все из них получили от нескольких лет до пары десяток. И только он один смог избежать правосудия, хоть и знал, что инцидент, проливший кровь невинного ребёнка несколько лет назад, на руках ублюдков, мотающих пожизненный срок. Но убийца не спал, не мог, он всё ещё слышал, как этот мальчик кричит и плачет. Как он задыхается от боли в животе, куда его пнули, выбив из него весь воздух. То, как он ревёт от боли, зовя маму на помощь. Из всех, кто там был, Томми посмотрел именно на него, ища в нём справедливость и надежду. Но Зума снова ударил его ногой, сломав нос. Плачь, крики, слёзы, взгляд, очередь из ПП, кровь, смерть — ему всё ещё это снится. Живя в собственном доме, имея дорогую машину, пачки денег и M9 в тумбочке, Зума чувствует вину, убеждая себя в том, что обрёл это, заплатив одной невинной маленькой жизнью. И он не может отпустить это, зная, сколько ещё бездомных детей ходят по улицам и грызут друг другу глотки, чтобы выжить. И он не может спать по ночам, зная, что однажды, они придут за ним и выпустят в него очередь в отместку за сдачу его банды копам. Он сдал тех, кто дал ему кров, как семья, в ответ обретя спокойствие и богатство. Зума счастлив и благодарен своему другу-полицейскому за хранение тайны, положивший руку на плечо, успокаивая, говоря, что дитя улиц может спать спокойно. И воспитанник улицы смотрит на гордого хранителя закона с благодарностью, радующийся знать их гордость за него, смотря, как он спасает людей на пляже, учит детей сноубордингу, мотивирует людей заняться спортом, да и просто делая всё, чтобы доказать: жизнь Томми была отнята не напрасно. Сколько бы они не утешали его, он никогда не простит себе тот роковой пасмурный день, живя в кошмарах, видя группу вооружённых людей в главе с Томми, выпускающего весь магазин в тело и черепушку Зумы, всё ещё оставаясь в сознании, пробуя на вкус все те увечья, что нанёс чёрный белому мальчишке. Каждое утро спасатель вскакивает с холодным потом, дрожью, крича, прося прощения у того, кто уже никого не простит и его родителей, более не испытывая и не зная радость, что жила в их чаде. Каждую ночь сидит на диване, боясь укладываться в кровать, в любом случае зная, что и кто ему присниться. Зума ломается, снова достаёт пистолет, убирает с предохранителя, приставляет к виску и немеет, дрожа от страха и стресса. Сейчас всё закончится, возмездие свершится, родители Томми будут спать спокойно. Успокоение только одно: как бы больно не было мальчику, он бы не желал зла тому, кто лишил его шанса увидеть все краски мира. Лишь простив человека с душой мерзавца, наша совесть обретает покой, и мы становимся лучше тех, кого копают под мораль. Могильный камень с именем и датой рождения вызывает у Зумы небольшие потрескивания в голове, но встряхнув ею пару раз, становится лучше. Маленький букет с ландышами у мемориала ослабляет хватку, дышать становится легче, жизнь продолжается, а Зума уходит с улыбкой и слезами на глазах, оставляя Томми в покое. В уличные времена Зума убивал людей и после, но больше никогда не замахивался на тех, кто этого не заслуживал. Смерть иных людей хоть и взывала к совести, но крики мальчика брали эстафету в свои руки. Зума не просит прощения, он просит людей быть лучше, чем они есть, заслуживая спокойной жизни, заботясь о тех, кто беззащитен даже в старости. Улыбка невинных детей добавляет красок жизни Зумы, радуясь, что это поколение имеет всё, чтобы не быть одинокими. Даже его друзья всё ещё занимают отдельное место в его жизни, уже не помня их лица, не помня голосов, не помня улыбки, но всё ещё храня огонь в сердце. Зума смотрит на него без единой капли осуждения, мысленно усмехаясь, видя собственную жизнь, проносящуюся у него перед глазами. Звук выстрела разносится по всей ночной улице, незнакомец в чёрном уходит восвояси, пересчитывая выручку за выполненную просьбу. Салон автомобиля заполняется мозговым соком, голова откинута назад, глаза прикрыты, равновесие восстановлено.

***

Бизнесмен с чемоданом, полным денег, идёт в дождливую погоду, ворча про себя, что потерял ключи от новенькой Lamborghini, обращая внимание в переулок, видя тощий силуэт, продолжая идти дальше. Муж и жена гуляют с ребёнком в коляске в солнечный день, обратив взор в переулок, видя трясущегося от голода человека, возвращая взор к своему чаду, обещая себе не бросать его к таким, как «оно». Группа детей и подростков, гулявшая этим вечером, одетая, умытая и сытая видят в переулке в темноте фигуру, дрожавшую от страха и холода, смотревшая на них белыми зрачками внутри чёрной радужной оболочки, одновременно прося держаться подальше и шепча о помощи, хотя бы об одном кусочке. Дети отступили, посчитав, что это монстр, манящий детей к себе, утаскивающий их далеко и навсегда, в то время как подростки бросили ему пару огрызков, смеясь над тем, как он яростно поглощает сырные палочки на пару с хот-догами, слыша в своей адрес ежедневные умозаключения про «бомжарство» и «жалость». Группа друзей, состоящая из неадекватных юношей и раскрепощённых блядей, выпившая немало спиртного, закуривая ещё одной сигарой, только что вышедшая из клуба, услышала в переулке шорох, заметив кого-то, рыщущего в помойках. Глаза сузились, страх подступил снова, а осколки, кинутой в него бутылки, разлетелись в стороны, порезав лицо. Толпа не стала повторять дважды, довольствуясь тем, как переулочный «рейк» убежал в тень, споткнувшись и упав от бессилия, но продолжая бежать, слыша оскорбления и ещё один звук разбитой бутылки, не долетевшей до вредителя совсем чуть-чуть. Как его только не называли, а Рокки не отрицает, может даже улыбается, ночью покрикивая в грязную подушку. Горячая вода соблазнительно гладила костлявое тельце, обмазанное гелем для душа, почерневшее от массы грязи, пыли и крови, утекая в слив. Температура воды из-под душа казалась столь сексуальна, что хотелось остаться здесь навсегда. Помытые волосы лишились паразитов, но пепельный цвет остался при нём, словно вживлённый. Жёлтые зубы, отсутствие мяса на костях, торчащие рёбра, родимые пятна, ушибы и синяки; только сейчас, смотря в зеркало, бродяга находит это ужасающим, боясь самого себя. И снова желание спрятаться в тень, убежать, броситься под машину. Стук в дверь, возвращение в реальность, Рокки от страха поворачивается на звук, пряча половину лица руками, а Зума просто говорит ему, что горячая еда готова и ему лучше поторапливаться, пока она не остыла. Пятнистый робким голосом отозвался благодарностью, так и не придя в себя от осознания того, что сквозь года, проведённые на свалке, Рокки приютили. Температура в дýше невероятно манящая, но в душé — доводящая до слёз — и горечи и счастья: спустя столько страданий он обрёл возможность почувствовать себя в социуме, попробовать на вкус жизнь человека, а не зверя, пытаясь растянуть это удовольствие до переломного момента, пока его не схватили за шкирку и не вышвырнули на сырой асфальт; длинные нестриженные ногти царапают бицепсы от осознания общественной натуры, прекрасно зная их власть, стоящую на деньгах, но не делая ничего, чтобы хотя бы дети имели крышу над головой, и он смог обрести дом, не испытывая облегчения, осознавая вновь: сколько ему пришлось выживать, чтобы начать жить. На кухне горел свет, пахло очень вкусно, никакого разнообразия блюд, но ему бóльшего и не надо было. За столом сидят друзья Зумы, устремившие взгляд на скромного парня в зелёной футболке и шортах, ласково улыбающиеся и приглашающие его садится, согревая в кругу, сев с самым первым человеком в его жизни, который протянул ребёнку руку помощи. Сзади темнокожего парня стояли несколько человек, озабоченно смотря в выцветшие глазки; вроде бы карие. Он подозвал его, протягивая пустую руку, которая, как он понял позже, содержала в себе яркое будущее голодного и больного сироты, а это — в сотни раз ценнее, чем подкидыши со стороны обеспеченного общества. Самое страшное, что увидели они, это лицо мальчика: оно принадлежало старику. Ему было от силы пятнадцать, и только переместив взор на волосы бездомного, они поняли, что дело не в краске, грязи или генетики… Это был стресс. А его глаза… обрели «взгляд на две тысячи ярдов». Лишь только он мог травмировать своё тело одиночеством, контактируя только с самим собой, потеряв былую молодость уже навсегда. Лишь через несколько лет они узнают истинную причину проявленного милосердия со стороны Зумы, но, рано или поздно, время придёт. Главное, что Рокки больше не один. Отныне никаких объедков, никаких мокрых разорванных тряпок, никаких взглядов презрения со стороны везучих зажравшихся богачей. Он будет жить с Зумой столько, сколько ему понадобится для реабилитации, всегда имея волю обратиться за помощью к семье по тяжёлым судьбам. Он больше не один… и эта мысль заставила его невольно улыбнуться первый раз в жизни. Рокки смотрит на крутящийся потолочный вентилятор, а лампа кажется немного яркой для уставших глаз. Немного плохо, тошно, болит голова, ощущения не самые лучшие, но желание провести эвтаназию с каждым днём растёт всё больше и чаще, а вспоминают о нём всё меньше и реже. Даже Зума пропал с радаров, которому он дал обещание всегда быть рядом в благодарность за заботу, даже несмотря на его криминальное тяжёлое прошлое. И обида закрадывается в него глубоко и, словно, навсегда, потому что внутри с новыми дождливыми сутками приходит понимание, что Рокки не сдержит своё обещание, ведь ему осталось недолго. Как бы ему хотелось провести ещё немного времени, окружённый живым теплом, смотря в их глаза, обретая краску в собственных, любя очами. Постоянно говорит себе обратное, борясь с голосом в голове, в конце концов принимая тот факт, что его бросили. Глаза слезятся, душа ноет, Рокки не прощает их, потому что они ни в чём не виноваты. Время берёт своё, его — подходит к концу. Каждый их них пережил личный Ад, чтобы впасть в бездну, а он — всего лишь ещё один человек. Где бы они не были сейчас, где бы он не оказался, открыв глаза после, он всем разбитым и больным сердцем желаем им всего наилучшего, не виня ни в чём, что бы они не услышали. Шёпот в голове, «седой» не спорит: у него никого нет, и это причина, по которой он не хочет ненавидеть тех, кто оставил его в койке, готовый взять всю вину на себя, лишь бы его снова обняли, согрели, пожелали спокойной ночи, ощущая собственными руками, как его тело с каждым часом становится всё холоднее и безжизненнее. По его просьбе за него написали письмо, адресованное всем, особенно лучшему другу. Этот месяц станет для него последним. Через неделю его усыпят, так будет лучше для его состояния. Монитор слева пикает чаще, чем его друзья желали ему поправляться скорее. Зрение давно расплылось, глаза больше не выдерживают. Аппарат жизнеобеспечения сделал всё, что мог. Казалось, лицо онемело, улыбнуться невозможно, когда в воспоминаниях солнце, но на душе опять льёт дождь. Рокки страшно. Каждый ночь ему снились щенки, утопленные в ведре, среди которых был пятнистый, больной и слабый щенок. Он не боится воды, но боится после смерти плавать в бездонном и безграничном чёрном океане, даже не видя солнечных лучей, пробивающихся сверху. Холодно… То ли грустно, то ли расстройство, то ли осталось немного. Причина одна: детство. Жизнь на улице убивала его медленно, а инфекции прокрались незаметно и жили в нём достаточно, чтобы больше никогда не излечится. Незначительные или значительные — не имело значения, их гибрид породил в Рокки список тех инфекций, что с годами перешли в стадию вирусов, дабы наступила последняя: рак. И это изуродовало его окончательно. Тощий, старый, седой, лысый, «безглазый», а теперь и вегетативный. Это не лишило инвалида улыбки, он всё ещё был счастлив, впервые издав первый смех в окружении любимых людей, продолжая смеяться, пока позволяли его лёгкие; единственное, что выходило из его рта за последнее время — кровь и кровавая рвота; горло истерзано наждачной бумагой. Слеза скатилась по щеке. Взгляд прикован к пустоте. Ему не было и двадцати пяти, а в лёгких уже недостаток воздуха. Больно. Следующее утро началось с новой стадии: онемение ног. Ослабели из-за костей, также как и всё остальное тело. Что снаружи, что внутри Рокки был повреждён без шанса на излечение. И он знал это, только теперь думал о лучшем. Не считал, сколько прошло времени, уйдя в себя, чтобы услышать знакомые голоса, говорящие ему посмотреть на небо. Яркий свет слепит глаза, сменяясь солнцем, выглядывающим из туч. После долгих лет серая рутина сменяется оранжевой палитрой, разукрашивая небо и мир вокруг в синие, зелёные и жёлтые цвета, украшая картину музыкой птиц. Комната и вентилятор рассеиваются, сигналы аппаратуры замедляются, яркий свет больше не причиняет боль. Он не дожил до эвтаназии, снова впав в одиночество. И сама мысль о том, что сейчас всё закончится, привела монитор в бешенство, а за ним и докторов. Рокки не двигается, в полузакрытых глазах больше нет искры, а голоса друзей заглушил вечный писк монитора. Слеза скатилась по щеке.

***

Всё не было так просто. Судьба не была предрешена. Но однажды огонь загорел в нём буквально. Не прошло много времени, чтобы обрести своё предназначение. И для этого потребовалось увидеть своими глазами, как шипит, лопается и отваливается кожа, как в лёгкие прокрадывается гарь и как твои родители истошно кричат, медленно умирая, но мучительно страдая на глазах у подростка в их же доме. Два тела превратились в хрустящую корочку, которую мальчик разглядывал в упор, лёжа на коленях, запертый в двухэтажном доме, окружённый пламенем, медленно сводимый с ума мыслью о том, что после психологической травмы, он испытывает самую сильную боль хрупким телом. Он начал кашлять, дым повсюду, дверь окрашивается в чёрный уголь, огонь пробивается, паника взывает к плачу, крикам о помощи и безысходности. Радовало лишь одно: родные здесь, с ним, сынок не один, ведь даже после смерти твоя семья всегда будет с тобой. Пламя взмыло, затанцевав как огню угодно, балки снизу не выдерживали, пол проваливается, трупы ныряют в печь, а то, что было домом для счастливой семьи, развалилось, став их могилой. Страх, боль, шок, осознание произошедшего, а теперь и эмоции. Дикий рёв Маршалла, полный скорби, тоски и душевной боли, разнёсся на всю улицу, плача и крича в асфальт, не обращая внимание на пожарных вокруг, зато прекрасна зная и видя, как твои родители раздавлены и похоронены под обломками того, где тебя растили; теперь только конечности, торчащие из-под кусков деревьев. Спустя минуту память вернулась на место, когда от казни его спас пожарный, взобравшийся на балкон, крича ребёнку прыгать к нему. А ребёнок в шоке. Мокрые глаза устремлены на спасателя, а из-за рта только крики и мольбы о помощи; бедный мальчик от отчаяния просит спасти того, кто сгорел заживо, а всё, что ты мог сделать, сидеть в комнате, закрывшись, — по роковой ошибке — чтобы задержать огонь, слыша долбёжку родителей в дверь, открывая, отлетая в сторону, с ужасом наблюдая, как два самых важных для тебя человека, вместо успокоений и поглаживания по головке, бьются в агонии на полу, обратив на тебя внимание только в последний раз и то, глазами, наполненные болью. Заглянув в глаза родителям, он увидел не любовь и ласку, а просьбу прекратить их мучения. Жертва несчастного случая дрожал от страха, шока, холода, всё ещё смотря в пропасть. Больше не кричит, не плачет. Больше ничего не чувствует. Маршалл осматривается по сторонам, а вокруг никого. Только люди, выполняющие свой долг, не обращающие внимание на него. Они всего лишь делают свою работу, гася огонь ежедневно, спасая жизни, но рискуя собой. Он спасён, и теперь никому не нужен. Всё это время сидел на холодном асфальте, слыша только крики, видя только пламя, но никто к нему не прикоснулся. И это зажгло в Маршалле глобальное понимание: жизнь одна и она — только твоя, береги её и себя, ведь для других твоя судьба безразлична. Ночь. Последний огонь потух, сзади него сирена скорой помощи, врачи трогают его, проверяя на наличие травм, спрашивая, в порядке ли, но в голове Маршалла спичка. Отдав бедную девочку докторам на осмотр, снова взявшись за шланг, пожарный гасил огонь интенсивной струёй воды, в одно мгновенье позабыв о сильной отдаче воды, погрузившись в раздумья, смотря на танец пламени, как сквозь время. Он только что спас девочку от аналогичной участи, отдав её родителям, которые не горели у неё на глазах. И где-то внутри это разжигало ненависть и несправедливость. Сколько тушит, сколько рискует, сколько помнит, сколько спасает, но все они благодарят только Бога. Он делает это не ради чужих жизней, не ради невинных детей, а ради них. Они бы им гордились, хоть и последнее, виданное им, это психологическое изнасилование. Поза пожарного, вооружённого шлангом, стала для него символом. Увиденное им в детство, дало ему понять, чего он хочет, и от чего желает защитить мир, а смерть семьи — главная причина, следственно опора его жизненного пути и призвания. Что бы он не сделал, как бы они его не благодарили, всё начинается с истоков: того самого дня, того самого пожара, той самой точки невозврата. И очень часто он думает, что было бы, оставшись он вместе с ними. Это была бы пытка, но насколько она жестокая в сравнении с флешбэками и кошмарами, наполненными воплями, горящими телами, разговаривающими мертвецами, и родителями, которые винят во всём его, лёжа на том самом полу, изувеченные тем самым языком пламени. И он горел тоже: горел в доме, а родители ушли; горел в комнате, смотря в окно, видя родных снаружи, застывших на месте; горел, видя безжизненные лица, утопая в огненной ванне, скованный лавой; горел в огненном океане, наблюдая за тем, как весь мир пародирует его крики. И смотрел как вся планета танцует, целуя языком огненные цунами, торнадо, вулканы, лаву из-под трещин из-за землетрясений. А он стоял, целёхонький, залипший на человеческие страдания, порождённые всего лишь одной разрушительной стихией, которую он поклялся испарить другой стихией, присущей его супруге. Огонь в торговом центре потушен, чёрное облако дыма устремилось в небо, люди расходятся, покой граждан снова обретён, а Маршалл просто рад смотреть и знать, что хотя бы один ребёнок может спать в объятьях родителей, не смотря назад. Пожертвовав спокойной жизнью, предпочтя долг, Маршалл сломался. Шли годы, его друзья продолжали гореть в аду, огонь распространялся всё дальше, выше и шире, а в разуме образовалась пороховая бочка, а новый год как искра — раз за разом всё ярче и ярче. Заведя новую семью, как того бы хотели Дэвид и Лора, герой своего города не смог убежать от призраков окончательно. Бегая по пороховому полю, он лишь оставлял за собой след, вспыхивающий, разжигая всё, что осталось позади. Позади он оставил всех, кто заменил ему родителей. И время забрало их, когда Маршалл и Эверест женились и зачали ребёнка. Будущий отец уверял себя и жену, что их новая жизнь будет прекрасна, и она верила ему, ведь её сердце сияло, пока душа мужа постепенно выгорала. С каждой новой смертью его друзей огонь разгорался сильнее. И пожарный решил потушить его спиртным. Неясно, могли ли они изменить конец своей истории, если бы он самостоятельно не отправил самого себя туда, где погибла его семья. Когда последняя капля воды вытекла из шланга, Маршалл подсел на успокоительные, начал принимать их слишком часто, уйдя не туда. Разочарованный результатами, спасатель, на грани увольнения, пошёл по стопам Трэкера и начал успокаивать себя алкоголем, расстроившись достаточно, чтобы разорвать собственную душу на части, испепелив последние трезвые нотки разума. Эверест не смогла излечить алкоголизм своей любви, сколько бы не начала рыдать от безысходности. Слишком многое прошло через его тело, чтобы организм не выдержал. Всё, что годами, доводил до идеала, но в конце концов, иммунитет выгорел: наркотики, табак, алкоголь, депрессия свели на нет здоровье Маршалла, а чуть позже и вовсе привели к потере рассудка. Эверест ему поверила, наконец-то счастливая знать, что он может исправиться. Он посчитал, что обретя чадо, он сможет измениться, ради неё, ради будущего сына, ради погибших родителей и друзей, ради Чейза. Представив, сколько доброты и счастья он наконец поселит в сердце, сам аж не заметил, как обманул свой мозг, ведь всё ещё считал, что думает трезво. Даже если это и было правдой первое время, его же инициатива обернулась переломным моментом, чиркнув спичкой. День, когда Маршалл заложил гнилое семя в свою супругу, стал отсчётом каждой секунды до финального выстрела, потерявшего себя, героя. Как он не пытался, сколько не обещал, сколько не держался, он не смог убежать от того, что там случилось. Не смог принять то, как его друзья убивают сами себя личными изощрёнными травмами, обретая мёртвую тишину в одиночестве. И даже его лучший друг оказался на грани между жизнью и смертью. И он снова приступил к употреблению всего, что только приближало безработного и забытого к тому, чтобы захлебнуться в пене. Маршалл ударил Эверест. И извинился. Затем снова, и снова, и снова. Месяц за месяцем, бутылка за бутылкой, ссоры, ругань, драки, слёзы, извинения, девятый месяц беременности. Постаревший и исхудавший отец наблюдал, как его нездоровая и избитая жена рожает того, кто должен был спасти папу от самозабвенья. Не помнит, как тут оказался, но в голове всплывают разговоры о том, как он любит Эверест, любит их чадо, обещания, что он изменится, и теперь Маршалл сможет отпустить прошлое, двигаясь вперёд, чтя память тех, кто отдал жизни, дабы они ни в чём не нуждались. Он не кричал. Он не плакал. Он не двигался. Он не дышал. Он не выдержал. Эверест и Маршалл смотрели на то, что должно было быть их мотивацией и лучом надежды в светлом будущем. И оно было мертво. Будущее, психика, счастье, их сын — всё это сгорело, развалившись и исчезнув в пустоту. И всё внутри Маршалла перестало существовать. Он не слышал криков, не видел насилия, не ощущал боли. Он просто ничего не чувствовал. И лишь вопль Эверест нарушил гробовое молчание, перейдя от слёз к самому душераздирающим плачу, рыданиям, крикам, или то, что Маршалл слышал не только каждый сон, но и каждую ночь от жены. Это был тот самый день, когда неуклюжий весельчак с большим сердцем встретился со смертью. Сколько прошло времени? Сколько прошло дней? Отцу мертвеца казалось, что всё произошло за несколько мгновений, и он не проронил ни слова. Он просто слышал, как женщина согнула ноги в колени, обняв себя, сидя у стены и продолжая кричать без остановки. Маршалл всё слышал, но ему было наплевать, больше не предпринимая попыток стать лучше, избавиться от призраков, забыть прошлое, начать заново, успокоить жену. Герой, спасатель, пожарный, отец, муж, друг — кем бы он ни был, он больше никто и ничто, не значащий ни грамма для родителей, жителей, друзей и семьи. Его близкие родились в топливной плаценте, с рождения аккуратно горя, сгорая, рассыпаясь, рассеиваясь. И даже те, кто остались, загорелись одним взмахом его воли, слабости и травмы. И только ему решать, когда он с этим покончит. Дэвид и Лора учили его быть ответственным, добрым, храбрым и героем для тех, кто будет с ним рядом, когда мама и папа больше не в силах будут за ним бежать. Их сын дал им слово: всегда защищать их честь и чтить память, какая бы стихия не попыталась снести его с верного пути или даже уничтожить. Команда — вот главная его сила, способная свернуть горы. С каждой новой утратой он лишь становился сильнее снаружи, внутри продолжая трескаться, давя на педаль газа, усиливая напор, но слёзы предательски разжигали пламя, не заметив, как и сам уже становился всё ближе к тому, чтобы встретить родителей. Огонь — его стихия, жизнь, психологическая травма. И последние адекватные мысли Маршалла — завершить путь так, как он горел, рвясь через все трудности жизни, потерявшись где-то внутри себя. Эверест больше не сможет направлять его, отныне не имеющая шанса вернуться оттуда, куда её закинула передозировка таблетками. Маршалл не хотел, чтобы так получилось, но чтобы отпустить прошлое, нужно уйти самому, веря, что Эверест в лучшем мире, а Маршаллу пора отправляться в Ад. Мысль о воссоединении с семьёй будоражила сознание, страх испытать боль подавлен куклой Вуду, а он стоит в выкопанной, голыми, содранными в мясо, пальцами, яме, поворачивая взгляд налево, с улыбкой смотря на могильные камни родных. Где-то сзади валяется красная канистра, а в истерзанной руке маленькая зажигалка. Его семья, друзья, жена и сын не вернутся по воле движения пальцем, но воспламенив одного человека, все жертвы судьбы обретают мир. Маршалл исполнил свой долг, он наконец-то счастлив.

***

Чейз с детства ни в чём не нуждался. Деньги, дом, тепло, семья — казалось, с рождения быть счастливым являлось обязанностью. Хоть и не был выводком богатой семьи, жил он роскошнее и спокойнее каждого из прошлого. Этим он не гордился. Ему были присущи скромность, отвага, честь, ответственность, защита слабых, уважение к старшим. Он не совершал ошибок, за исключением тех, что не вредили кому-либо, кроме него. Возникал вопрос: что поставило его на путь благородства и рыцарства? Воспитание или детская травма? Всё это превратилось в шутку, которую уже слабо воспринимаешь всерьёз, но факт: суицид не возникает просто из ничего. Осматриваясь вокруг, он продолжает видеть смерти, убийства, кровь и вены. Неясно, что он сделал такого, чтобы страдать больше всех. Чейз пытался закалить себя духом и телом, что казалось удачным в подростковом возрасте. Но смотря в зеркало, любуясь продолговатыми и огромными шрамами, всматриваясь в уставшие коричневые глаза, грязные волосы и швы на венах левой руки, бывалая сила куда-то пропадает. Закрыв глаза, всплывают слёзы, раны, друзья, прошлое, яркое детство, служба и что-то ещё, что тоже подохло жестокой пыткой. Лёжа на полу, в ванне, пролетает жизнь перед глазами, желание вернуться назад и спасти всех от кульминации. Простить все грехи самому себе, извиниться перед покойными друзьями, вернуть времена, когда сдержать улыбку было сложнее, чем улыбнуться насильно. На разбитом лице всплывает улыбка, но не от радости, а от забавы. Ведь именно он был столбом дружбы, обязанный держать всех вместе как команду. Не выбирал между друзьями и родителями, поставивший приоритеты по местам, написав кровью в разбитой голове всего лишь два имени, дабы, сгорая заживо, видя разорванные тела друзей, Чейз не забывал, кто подарил ему жизнь и кто отдал её за него. Но у него не получилось сдержать себя, не восстановив баланс кровью. Желание повернуть время вспять кажется Уокеру смешным, прогоняя прочь детские сказки, рассматривая полицейский жетон в руке в комнате, поглощённой ночью, обнимая правой рукой Скай, спавшую на мужской груди. Сначала думал, что жизнь прекрасна и всё только начинается. Затем посчитал, что такова жизнь и нужно двигаться дальше, отпустив прошлое и мертвецов. После — что-то пошло не так… и теперь Чейз вообще не ебёт, как справляться со всем этим. С чего начать, кого и как хоронить, стоит ли чтить память, правильно ли жить так, дабы души ушедших родных не жалели о зачатии того, кто не оправдал ожиданий. Разбитые губы целуют макушку оставшейся в живых, гладя шелковистые блондинистые волосы, укладывая подбородок на голову, закрывая глаза, только чтобы снова приснился кошмар, в котором подросток держит за голову застреленного мужчину, периферийным зрением видя убитую женщину, оборачиваясь назад, смотря как отец и мать обнимают сына, говоря о своей глубокой гордости, обещая быть рядом, не смотря ни на что. И Чейз выбрал этот путь не случайно. Всё ещё страшно. Ещё маленький ребёнок с опущенным подбородком смотрел на хранителей порядка, защищающих городок от вредоносных источников, патрулируя улицы на чёрных машинах, восхищая парня крутостью. Чейз не преисполняется радостью, чтобы признать, якобы не ошибся с выбором будущего. Даже если бы мать с отцом всё детство просили незрелое чадо стать архангелом города, даже это не было бы основной причиной надеть полицейскую форму и избивать преступников до полусмерти, разбивая кулаки, выбивая пальцы. Для него физическая боль — ничто, по сравнению с душевной. Последствия травмы преследовали его всю жизнь, но он смотрел на своих друзей и убеждал себя быть лучше ради них и ради мира, оставаясь сильным, держась на ногах, вспоминания слова Райдера. Чейз и не подозревал, какую боль испытывали они; и только спустя годы пришло понимание: личная трагедия каждого вырезала нервы куда больше, искуснее, безжалостнее, чем внутренние терзания Уокера. С рождения до смерти. Лишь время повысило градус, положив моральную боль ушедших на плечи Чейза. И только когда смерть отобрала у него Райдера и Кейти, он встал с колен и пошёл вперёд, не смотря назад или вниз. С каждым новым шагом дорожка разваливалась быстрее и интенсивнее. Чувствовал, видел, знал, понимал, и всё равно шёл дальше, ощущая разрывы внутри себя, компенсируя изувечиванием собственного тела, пытаясь подавить чувства, закаляя характер. Это не помогло. Мама и папа всё ещё в сознании, чувства берут вверх, смотря, как убийца его родителей лежит мёртвый на земле, а сломанные пальцы, кулаки и руки всё ещё таранят черепушку мудака, лишившего его счастья, параллельно ударам, крича на всю улицу, видя, вместо подонка, Райдера, смотрящего на сына со страхом и разочарованием, ведь не этого хотела его мать. А Чейз устал, он плачет и орёт, избивая мёртвого то ли убийцу, то ли папу, маму, Маршалла или себя самого. Сердце сдавливается ошейником, когда живёшь, принимая факт, что психику не излечить, как не пытайся. Маршалл, Скай и остальные пытались помочь ему, но Уокер то жертвовал собой, то уходил на тренировки и терапию, то выслеживал преступников, пытаясь растянуть удовольствие, вбивая в тупую башку: он убил не того человека. Им движет месть, что никогда не оставит в покое. Месть — засохшая соль под раной. Месть — мотивация, наполняющая яростью, силой, что прольёт кровь, на которой вырастет новый мир, без убийц и насилия. Чейз трезво понимает, что психика когда-нибудь не выдержит, и либо он сам оборвёт линию, либо бросит вызов смерти, играя с хрупкой судьбой. Этот день близок, свет в конце тоннеля с каждой жертвой суицида светит ярче, приятно поглаживая сердце Чейза, продолжая манить его к лезвию. Взявшись, проводит острым предметом по плечу, бицепсу, спине, икре, лицу, лбу, аккуратно нарезая круги на венах правой руки. Скай в истерике крепко обнимает окровавленного Чейза, вскрывшего сухожилия на левой руке, запачкав кровью ванну, потеряв сознания, слыша плач ангела, писк аппарата жизнеобеспечения, переживая клиническую смерть, видя маму и папу. Здесь так хорошо… Чейз не хочет обратно. Он хочет домой. Уильямс гладит по резанной руке свою любовь, смотря заботливыми глазами на последнего друга, парня, члена семьи, вспоминая всех, кого мы потеряли. Мы потеряли друзей, друзья потеряли семью, без любимых жизнь обрела серый оттенок, а стук сердца слышно всё хуже и хуже. Чейз режет себя, извиняясь перед Скай, продолжая напор, становясь больше, сильнее, быстрее, лучше. Чейз видит лица и улыбки друзей, отжимаясь быстрее, поднимая штангу выше, избивая грушу сильнее, разбивая стёкла в ванной, снова разбивая костяшка, вылизывая кровь, пробегая очередной километр, стреляя в тире центрее, целуя свою девушку в лоб, нежно улыбаясь, говоря ей, как сильно любит последний лучок надежды, готовый разорвать человека голыми руками, сворачивая шеи, вырывая позвоночники, ломая кости, раздавливая мозги, снова вскакивая с кровати в поту, переживая ещё один кошмар, в котором он потерял и Скай. Она мирно сопит под одеялом, а Чейз сидит рядом и боится. Ему очень страшно. Он хочет выстрелить себе в голову, потому что ненавидит самого себя за это: Уокер боится потерять Скай не потому что любит, а потому что знает, что психика не выдержит. Ему осталось немного, а её потеря просто ускорит процесс. Мысль о скорой смерти возбуждает его, вызывая улыбку и истерический смех, разбивая нос и лоб об стену, а лицо корчится в судороге, надевая гримасу, сочетающую в себе улыбку, грусть, слёзы и сдавленные крики, падая на пол, обнимая самого себя, видя напуганную Скай в проходе. Ласковый и убаюкивающий шёпот усыпляет Чейза, демоны и призраки уходят, а эта ночь поцелует его, желая сладких снов. Но он не отрицает: она — свет в его жизни. Тёплая вода нежно поглаживает мускулистое тело, смотря на стройную женскую фигуру перед собой, намазанную гелем лично им по её просьбе. Изгибы тела, плоская спина, манящие ноги, запах шампуня в её волосах. Только Дьявол знал, что владело мужчиной: любовь, похоть, безответственность. Набитые, длинные руки охватывают женский гладкий животик. Её руки гладят мужские, поглаживая его щеку, волосы, целуя в другую щеки, хватая губами чужой язык. Скай шепчет на ушко, покусывая, спрашивая, что он делает. Любовник не отвечает, но она не просит слов, она требует действий, а Чейз хочет любви, левой рукой хватая маленькую грудь, а правой — опускаясь ниже. Малышка интуитивно сжимает ноги, дразня своего мальчика, а он только углубляет поцелуй, используя теперь и вторую руку, чтобы грубо раздвинуть её ноги, взаимодействуя пальцами с нежными розовыми губами. Звук воды, поступающий с душа, перебивается тихими стонами, увеличивающихся в количествах и громкости. Хрупкая и тонкая девушка прижимается спиной к зеркалу, раздвигая ноги, расставляя руки, смотря на своего кумира, героя, защитника, больше походившего на зверя: накаченная грудь, восемь кубиков пресса, торчащие бицепсы и трицепсы вместе со спиной, уделяя внимание предплечьям и ногам, одновременно сочувствуя и заводясь от количества шрамов на его теле и угрюмом лице, когда-то отдававшем светом. Скай доверяет ему, смотря, как он хватает её за бёдра снизу, поднимая вверх. Она кладёт руки ему за шею, прижимая, снова пуская языки на вальс, укладывая ноги на мужские бёдра. Чейз целует шею, лижет соски, выпивая молоко, видя её подрагивания. Его пара всё ещё не привыкла к двадцати сантиметрам, но Скай хочет детей, а он хочет покоя. Входя и выхода, все звуки, мнения, материи и осуждения перестают существовать. Уокер интенсивно двигается, переплетая их пальцы, отдавая любовь, прося её любить его как можно сильнее, прощаясь с ней навсегда. Он чувствует невероятное, но мысленно просит прощения, ведь истинный он не хочет Скай. Секс с ней стал для него лишь инструментом и лишней физической нагрузкой. Всего лишь мазь на рану. Тридцати минут ему хватит, чтобы уйти из жестокого мира, зарываясь под одеяло, закрывая глаза. Чейз больше не любит Скай, но он желает ей всего лучшего, прося не винить себя и не думать ни о чём, если с ним что-то случится. Шёлк приятно гладит кожу, голоса затихли, в окно стучится дождик. Рутина — неотъемлемый элемент жизни. Молодость, старость — одинаково. Но меланхолия притягательна романтикой. Здесь и сейчас вершится судьба. Не ясно, заслуженно ли, но всему есть начало и конец. Пережив одну трагедию, приходит ещё одна, более жестокая и драматичная. Боль течёт по венам, но жизнь продолжается. Лишь отбросив покалывание в грудной клетке, мы становимся сильнее, оттягивая неизбежное. И поэтому Чейз улыбается. Воспоминания рождают в голове образы тех, кто когда-то населял сознание, отпечатавшись, треснув скорлупу. Эмоции делают человека сильнее, ведь они — наша человечность. Сколько бы не лежал здесь, сколько бы не улыбался, смеялся, плакал, звал маму с папой, Чейз ни о чём не жалеет, ничего не прося, никого не виня, принимая мир и жизнь в нём такой, какой она должна быть. Он очень скучает. Райдер, Кейти, Трэкер, Раббл, Зума, Рокки, Эверест, Маршалл, Скай машут ему рукой, прощаясь с ним, ведь солнце уже садится, боль уходит. Странная алая жидкость, стекающая с руки, заполняет пол ванной, а безобидное свечение сверху кажется таким интересным, как и голоса, зовущие его. Всё хорошо, Чейз в порядке, он всего лишь подходит к концу пути, преодолев разваливающийся мостик, ступая в новую жизнь. Скай ушла и больше не вернётся. Казалось, дым заполняет всё вокруг, проникая в лёгкие, затрудняя дыхание. Неизвестно, где он сейчас, но куда бы не пошёл, он принимает себя таким, какой есть, отпуская грехи, разрывая цепи между ним и прошлым. Размытый силуэт девушки кричит его имя, но Чейз смотрит в будущее, сделав выбор, обрушив мост на дно к мечтам и морю крови. Он пережил многое, не выдержав в конце, став «одним из», но слёз не осталось, улыбка спала, понимание мира вылетело из головы. Звон сирены становится громче, тело плывёт по воздуху, люди вокруг, кричащие имя, вместе со всем пропадающие в момент. История кончается здесь. Чейз в огне, как и всё вокруг. Тишина, перекрываемая писком. Чья-то голова, спящая на исхудавшем онемевшем теле. Комплекс сознания стабилизируется. Две души, покоящиеся в белом помещении. Яркий свет и голоса, прерванные паузой, поднимая веки. Блеклый запах жизни скачет под носом. Последняя надежда — не человек. Последняя надежда — то, что осталось. Время движется вперёд. Пульс избивает уши. Сердце аккуратно радуется, больше не болит. Смерть — не просто статус, а решение. И встретив мёртвый взгляд, костлявая рука коснулась плеча, заталкивая душу обратно, рассеиваясь. Только выглянув за пределы человеческого понимания, стал ясен смысл жизни, и одно: время не пришло.