Под крыльями ворона

Поздней ночью, когда над песками их общежития светила луна, Калим нерешительно замер перед дверью в комнату Джамиля. Сердце гулко стучало в груди, а холодные влажные ладони сжимались в кулаки, пусть и подрагивающие едва заметно. Облизнув пересохшие губы, Калим все же сделал последний шаг и поднял руку, застыл в такой нелепой позе. Постучаться или нет? Наверное впервые в жизни он страдал от такой трусости, терялся в сомнениях. Другому он сказал бы постучать, поговорить нормально, разъяснить все, но самому себе пожелать того же не мог. Калим только теперь понимал, что в действительности практически ничего не знал о том, кого считал своим лучшим другом столько, сколько себя помнил. От этого щемило в груди — и он винил себя. Да, Азул и Джейд с Флойдом были совершенно правы, когда говорили, что именно Джамиль его предал, однако разве во всем случившемся не было и доли вины самого Калима? Какой он друг, раз даже не заметил за все эти годы, что Джамиль страдал? Страдал из-за него. Хватит. Калим тряхнул головой, вдохнул глубоко суховатого воздуха и постучал. И тут же услышал: — Уходи. Голос у Джамиля был уставший и какой-то бесцветный, мертвый. Слышать его было больно, потому и оставлять его в одиночестве не хотелось. — Нет, — Калим качнул головой и спохватился, что его не видели, прикусил губу, — я не уйду, Джамиль. Ничего в ответ он не услышал. Впускать его Джамиль не собирался, а стоять тут до самого утра Калим бы не смог — слишком велика была усталость, поэтому он сел прямо на покрытый красным ковром пол, прислонился спиной к резной двери, чувствуя каждый изгиб витиеватой резьбы, и посмотрел через окно на далекие звезды. Ночь была ясной и тихой, спокойной — и как бы Калим хотел, чтобы точно то же самое наконец воцарилось в сердце Джамиля. За дверью послышалась какая-то возня, Калим встрепенулся и прислушался, но ничего не смог разобрать конкретного. — Уйди, Калим, я не хочу тебя видеть. — Я понимаю, — отозвался он и уселся поудобнее, вытянув ноги. — Да неужели, — в этот раз яд в чужой фразе Калим прочувствовал сполна. — Ну, может, и не совсем, но хотя бы примерно. Джамиль за дверью фыркнул, и снова повисла тишина. Калим не знал, о чем говорить, у него просто было четкое понимание, что ему нужно прийти сюда, только вот никакие слова в голову так и не приходили. Что ему следовало сказать? Что он сожалел? Что он хотел стать хотя бы сейчас настоящим другом? — Эй, Джамиль… — позвал он тихо и замолчал. Несколько минут был слышен лишь шелест песка за окном, а потом Джамиль сокрушенно вздохнул. — Что? Одно слово заставило Калима улыбнуться ярко потолку и стенам, самой ночи. В груди запузырились робко проблески надежды. — Помнишь, как мы играли в манкалу? — Не забуду при всем желании. — А-а-ах, я ведь действительно думал, что начал выигрывать, что научился чему-то, — Калим усмехнулся и прикрыл глаза, воскрешая в памяти день своей первой «победы». — Еще чего, — произнес вдруг Джамиль достаточно громко, — тебе никогда меня не победить в этой игре. Калим растянул губы в теплой улыбке. — Да, я знаю. Я во многом хуже тебя: не такой умный и способный, у меня всегда проблемы с учебой — и тебе постоянно приходится заниматься со мной, я легкомысленный и наивный… — Для чего ты все это говоришь? — перебил его раздраженно Джамиль, и Калим обрадовался так, что аж зажмурился. Из его голоса исчезла эта бесцветность! И пусть прямо сейчас он весь пестрел разными оттенками злости, презрения и всего прочего по отношению к Калиму, это было не так важно. — Я очень, очень хочу узнать настоящего тебя, — признался Калим и уставился в пол, — знаешь, я же только-только понял, что и не знал тебя никогда. Ты всегда прятался за маской, не показывал своих истинных чувств, желаний. Я хочу стать твоим другом, тем, на кого ты всегда сможешь положиться, кто всегда поможет тебе, спасет, врежет, если понадобится. За дверью снова послышалась странная возня, Калим выпрямился и навострил уши. Это что, смех? Да, точно смех — Джамиль смеялся теперь открыто, и наплевать, если веселья там было едва ли больше грамма; Калим просто до безумия хотел, чтобы Джамиль перестал скрываться рядом с ним и строить из себя того, кем никогда не являлся. — Ты и врежешь? Не смеши меня! Калим сам прыснул, заулыбался широко и сощурился, снова перевел взгляд на темный шелк неба. — Между прочим, я хотел тебя ударить со всей силы! Ну, когда ты вышвырнул нас на окраину нашего общежития. — И что же тебе помешало? Не припоминаю, чтобы ты даже пытался сделать это, — съязвил Джамиль, и Калим вздохнул. — Я не забыл, если ты об этом, но я…я так за тебя волновался. Подумал в один момент, что мы можем не успеть тебя спасти, — и испугался настолько, что разрыдался от облегчения, когда ты вернулся к своему нормальному состоянию. Джамиль, если честно, я не представляю свою жизнь без тебя. Только это, давай ты не будешь думать, что это я такой избалованный, что уже и дня без слуги прожить не могу, хорошо? Джамиль промолчал, и Калим понадеялся, что его слова приняли к сведению. Он немного сполз по ковру, закинул ногу на ногу и сложил руки на животе, переплел пальцы в замок. Сердце билось учащенно и самую малость болезненно почему-то, однако на душе, наоборот, становилось постепенно легче. — Ну, не буду врать, что привык к тебе, — начал он и посмеялся коротко, представляя выражение лица Джамиля. Наверняка он глаза закатил, да, а еще руки на груди скрестил! — Ты всегда был рядом со мной, мы вместе играли, учились, росли, я всю жизнь считал тебя своим лучшим другом, никого ближе тебя у меня и не было. Я доверял тебе все свои секреты, мысли и мечты. О, точно, помнишь, как мы по ночам прокрадывались на кухню и воровали сладости? — Не воровали — я их для тебя готовил, потому что в тех, что хранились на кухне, мог быть яд, — едва слышно исправил его Джамиль. Калим чуть нахмурился, подумав, что голос прозвучал как-то чересчур близко, но мотнул головой и отодвинул это на самый край сознания. Сейчас это было неважно. — А-а, ты помнишь! — Калим в очередной раз улыбнулся и выдохнул. — Рядом с тобой мне было так спокойно, как бывало только с мамой, я знал, что могу положиться на тебя, попросить о помощи — и ты бы помог. Правда, я считал, что это потому, что мы друзья, а не потому, что у тебя не было выхода. Я люблю свою семью, ты ведь понимаешь это, но скажи, Джамиль, ты когда-нибудь задумывался над тем, что я считал, считаю и буду считать тебя частью своей семьи? Мне…мне правда очень, очень, очень жаль, что я не заметил раньше, не придал значения знакам, не понял, как тебе было плохо, как тебя постепенно убивали эти цепи, связавшие нас. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь меня простить. Азул, да и Джейд с Флойдом, сказали мне, что в произошедшем моей вины нет, хотя при этом они же назвали меня безразличным и высокомерным, но я все равно считаю, что виноват. Пусть я и сказал, что ты — мой лучший друг, разве я сам хороший друг? Я за все эти годы так и не заметил, как ты мучился, более того, не ведая того, загонял тебя в угол. Я так сожалею, пожалуйста, прости меня, если сможешь, не держи это в себе, заживи новой жизнью. И знаешь, Джамиль, — Калим поднял ладони и почесал щеки, вздрогнул, ощутив что-то мокрое на пальцах, втянул воздух и встал на колени, повернулся лицом к двери, — я хочу стать твоим другом. Самым настоящим, не навязанным кем-то. Это мое самое большое желание, я бы его даже джинну загадал, если бы мог ха-ха-ха. Минуты он таращился в освещенное луной и звездами дерево двери, сжимая пальцами свободные штаны. Не факт, что Джамиль ответит, может, он вообще заснул где-то на середине этой импровизированной и жутко сумбурной речи. На что Калим надеялся вообще? — Я ненавижу тебя. — Помню, — закивал Калим энергично так, что шея заболела, — только считаю, что это лучше равнодушия. — Я не хочу становиться твоим другом. Ты раздражаешь. Наивный, легкомысленный, безответственный идиот! — в его интонации появилось что-то…твердое, будто Джамиль для себя все решил, и Калим затаил дыхание, подался вперед, прижал ладони к двери и прислонился к ней лбом, опустил ресницы. — Да, я такой — и это не изменить уже никому. Но я все равно могу быть верным и преданным, надежным. — Бесишь. Калим беззвучно рассмеялся, уперся кончиком носа в выпирающую грань вырезанного по дереву листа. — Ближе тебя у меня никого нет. И не подумай, что я пытаюсь манипулировать или что-то в этом роде, я просто…честен с тобой. Прямо сейчас, в этот самый момент, Калим был абсолютно беззащитен, он своими же руками вручал Джамилю нож, который тот мог вонзить ему в сердце, убить его. Может, у Калима и было множество знакомых и приятелей, друзей даже, но Джамиля заменить не смог бы никто и никогда. Калим бы не позволил этому случиться. — Дай мне шанс. Опять зажмурившись, Калим вознес молитву Великой Семерке. Нос щипало, ветер приятно холодил мокрые щеки, а он терпеливо ждал ответа. Джамиль вдруг хмыкнул и проговорил вполголоса: — Иначе ты не отстанешь. Да и не думаю, что могу отказываться, учитывая, как ты меня выгораживал перед остальными. — Можешь, ты можешь отказаться! — Я все сказал. Калим сел на пятки и всхлипнул внезапно громко, испытав громадное облегчение. — Не реви. — Я и не реву, — отняв одну руку от двери, Калим ладонью вытер щеки и глаза, шмыгнул носом. — Да не реви ты. — Я и не реву! И засмеялся искренне, по-прежнему прижимая ладонь к резной поверхности. Ему дали шанс! И он сделает что угодно, даже невозможное, но не подведет Джамиля! — Клянусь всем, ты не пожалеешь! Джамиль в комнате скривил губы в неверящей усмешке и посмотрел на свою прислоненную к дереву руку.