Мой личный ад со вкусом черники

Уэнсдей Аддамс — это облупившийся черный лак на маленьких, коротко подстриженных ногтях. Прямая линия пробора, чернила, пролитые в заплетенные тугие косички. Уэнсдей пахнет могильно формалином, а еще немного черникой, если застрять с ней в одном маленьком пространстве лифта и невольно вдохнуть этот сладкий, тягучий ягодный запах. Что засвербит в пазухах носа, защекотит что-то под ложечкой издевательски. Притянет этим симбиозом из тошнотворных, вгоняющих в легкую дрожь, запахов с терпкой примесью ее геля для душа. Практически протащит до нее — Галпин не удерживается, тело само рефлекторно отзывается на зов оголенной кожи. Там, где ее не прячут белые воротнички и свитера с закатанными рукавами. Черные-черные, как выключенный свет глубокой ночью в комнате. Ведь она среди этой черноты — оглушительно белый хрупкий фарфор. Дотронься, нажми — наверняка треснет под пальцами. Потому что и без того вся в выбоинках: на запястьях хрустально-прозрачных вдоль тянутся кривые тонкие линии: затягивающиеся и совсем свежие — рваные, тошнотворно тянущие горьким запахом металла. Но Тайлер, черт, все равно на них засматривается. Потому что внутри этой невыносимой Аддамс — пурпур и густой клубничный джем, под слоями черного, под тонким фарфором — красное, пачкающееся, человеческое. Аддамс не призрак все-таки. Жаль. У него три раза за день возникает систематическое желание вызвать бригаду экзорцистов в черных рясах и провести обряд изгнания соседки, которая с момента своего возникновения (точно вырезанный кадр из дешевого хоррора) не дает ему свободно дышать. Не дает жить нормальной среднестатистической жизнью студента юридической школы, пытающегося не завалить практику и подступающие экзамены одновременно. Который не очень-то хорош в судебных правилах, но вполне себе хорошо отыгрывает роль страстного любовника, как в дешевой мелодраме. Невинные синие глаза под невесомыми русыми кудряшками, нежные слова, влетающие в чужое ушко, и руки, блуждающие по мягкому бедру — едва касаясь подушечками пальцев, почти невинно. До тех пор, пока не нащупывают тонкую резинку трусиков, и тогда слова уже не текут медом, а превращаются в раскаленный жар между дернувшихся от сладостной истомы девичьих бедер. Голос срывается до хрипа, слова очерчивают «я хочу тебя, здесь и сейчас, о, какая ты горячая» скользким, шершавым языком по узору хрящика в ухе. Одногруппницам нравится его невинный мягкий облик. Они почти выедают его нежные, трогательные улыбки своими голодными глазами. Всем нравятся сказки. И вера в чудеса. Тайлер их понимает, конечно, но, правда, лишь в те моменты, когда подступает вместе с первыми заморозками, расползающимися на окнах инеем, сессия. Он становится их маленьким чудом, улыбается мягко-мягко, щекочет дыханием линии ключиц, задирает юбку, погружаясь пальцами в податливые ягодицы, точно в липкое тесто. Потому что ему нужны конспекты, ему нужны их — «вот здесь нужно выучить десятый параграф по криминологии, миссис Роджерс обязательно про него спросит». И тех, что цепляют его пьяного и веселого в барах глубокой ночью, тоже вполне понимает. Они дают ему тепло, дают свои внимательные, преданные (на пару чертовых часов, не более) затуманенные, хмельные взгляды. Забираются к нему на колени, горячие, влажные от духоты и количества спиртного в их мутной крови. Короткие платьица, мягкие формы. Тайлер им шепчет, слегка оттягивая за волосы, прокладывая дорожку аккурат по пульсирующей под кожей жилке из влажных коньячно-сладких поцелуев: — Поехали ко мне, пупсик, здесь слишком шумно. Хочешь, я почитаю тебе Байрона перед сном? Или уголовный кодекс, конечно же, хоть с правилами у него и сбои. Как и с системой чувств: то горячо до ожогов третьей степени под кожей, то холодно, как в ледяной морозильной камере для хранения трупов. Байрон пресно идеалистический, изящный и хрупкий, рифмы точно дрожат, ломаются под неподатливым, плохо ворочающимся языком. Тайлер правда им читает, неумело, застревающе, плавая в холодной темноте комнаты, пошатываясь, как кораблик на волнах. Потому что роль прилежного мальчика нужно отыгрывать до последнего аккорда, а еще хочется заполнить пустоту хоть чем-то нежно-красивым, чтобы не начать цитировать описание психиатрических диагнозов по классификации МКБД-10, что стоят перед глазами, вгрызаются черным набором букв в разум. Губы пылко, тягуче шепчут в темноте комнаты, пока за окном срывается снег: «Soft as the last drop round Heaven's airy bow. For, through thy long dark lashes low depending, The soul of melancholy Gentleness Cleams like a Seraph from the sky descending, Above all pain, yet pitying all distress» Но разум остается верен себе, разум перебирает понятия и термины как мелкие детальки лего: «F20 — F29. Шизофрения, шизотипические и бредовые расстройства…» Приходится загнать знания глубоко в себя, потому что ничего другого не остается. Его мама — маленький, хрупкий сломленный ангел живет в комнате с мягкими-мягкими, точно пух, стенами. Смотрит на него через толстые стекла дверей приемной комнаты, не узнавая. Ее тело — кости, натянутые на истончающуюся кожу. На макушке — залысины, там, где она выдирает волосы с частой периодичностью. Его мама смеется, смотря внутрь себя, а затем корчит санитарам дурашливую рожицу. Его мать — сумасшедшая, но Тайлер привыкает к ее образу, он впаивается раскаленной печатью в сердце до задушенных вдохов. Мать точно выкрадывает из него все тепло и мягкость, всю наивную веру во что-то хорошее, оставляя лишь пестрый шелестящий фантик с пустотой внутри — оставляя после их долгих встреч его вот таким. Без каких-либо желаний, без радости и чувств. С засасывающей холодной пустотой, дырой, расползающейся внутри грудной клетки. Но Тайлер все-таки пытается сохранить в себе хоть что-то отдаленно греющее, как угольки после потухшего костра на кемпинге в лесу. — Ма, помнишь я тебе недавно рассказывал, что к нам заехала новая соседка? Такая мрачная, пугающая, — Галпин прислоняется лбом к холодному стеклу, улыбается задумчиво, чуть нервно теребя края клетчатой рубашки. — Так вот, я решился угостить ее кофе, мне как раз бариста в кафе отдала один бесплатно. С сердечком на пенке, ага. Она приняла, а на следующий день сунула мне под дверь коробку с моей куклой вуду и сказала, что если я еще раз угощу ее этой вредной сладкой гадостью, то она непременно воспользуется ею. Как думаешь, это можно считать началом нашего перемирия? Она в этот раз определенно была мила и даже за весь разговор не пожелала мне мучительной смерти. Мать в ответ неопределенно смеется, смотря в потолок. Тайлер зарывается пальцами в растрепанную кудрявую макушку и расценивает это как: «Да, сынок, это успех». А потом они вместе с Аддамс оказываются в тесном пространстве лифта, медленно тащащегося по этажам с характерным скрипом. Наедине. — Послушай, — голос чуть хрипит, словно в легких один разъедающий горький дым. Тайлер склоняет голову, его уже заносит на ее орбиту, он в нее практически влетает — задыхается немного в трупном запахе, смешанном с черникой, покрывающей ее оголенные участки тела тоненькой невидимой пленкой. Наверняка до одури сладкой, если слизать их кончиком языка, оставляя талый липкий след на мраморно-хрупкой шее. — Это же черника, да? Твой гель для душа. Если честно, хочется не спрашивать этим сладким, заискивающим голоском, когда внутри тянет почти до боли спазм, скручивает желудок до болезненной потребности. Самое время пригвоздить ее руками к грязной стенке лифта с аляповатыми, разноцветными граффити, вдавить так, чтоб сорвать тихий стон, а затем прошить гневным, тяжелым взглядом до смерти уставшего от ее выходок соседа и чуть ли не прорычать в ее приоткрывшийся ротик: — Какого черта, Аддамс? Почему каждый раз, когда я припираюсь домой с девчонкой, ты то выносишь окровавленный мешок с отрубленными головами свиней, как гребаный мясник, то кричишь как резаная за стенкой так, будто тебя разрывают на куски, будто тебя прямо сейчас убивают? Какого черта?! Но спрашивать Уэнсдей об этом бесполезно: внутри ее агатовых тихих омутов сидит по дьяволу, и каждому из них все равно на потребности и желания смертных. Это стало понятным еще с их первой встречи. В день своего заезда Аддамс всем жильцам раздала кексы в форме убитых паучков с торчащими шоколадными лапками, вокруг которых, точно кровь, была разлита лужа из вишневого сахарного сиропа. — Кексы, значит? — Галпин встретил ее у порога съемной квартиры, полусонный, растрепанный и помятый. Улыбнулся криво, выгребая из себя остатки выветрившегося за ночь радушия. — Всегда прекрасный повод для массового убийства, — легко отозвалась его новая соседка, вручая вкусный «подкуп» или же, предположительно, «сладкую смерть», дернув алым уголком чувственных губ. И что-то задела внутри него, дернула пальчиками с черным облупившимся лаком тонкую натянувшуюся струну. Трынь. — Ясно, — Тайлер удивленно выдохнул, приподнял игриво брови, больше заинтересовавшись, правда, чем испугавшись ее вкрадчивого ответа и кексов в форме мертвых пауков. — Еще одна двинутая. Очень рады. Надеюсь, ты не разговариваешь со своими воображаемыми тридцатью тремя кошками, как миссис Марч с седьмого этажа? — У меня нет котов, — девчонка чуть повела в задумчивости плечом, и в тот момент, когда ее глаза проткнули его душу, точно булавка бездыханное тело бабочки, Тайлер понял, что нет, покоя ему не будет, потому что она произнесла специально для него: — Но завести парочку воображаемых не так уж и хлопотно, обращусь за этим к миссис Марч. Благодарю за наводку. Чертова маленькая стерва. Сумасшедшая любительница пугающих кулинарных шедевров. Во взгляде ее — густая, холодная тьма, ласкает его точно бархат, затягивает внутрь. Даже не моргает. А точно ли этот монохромный элемент, напоминающий миниатюрную пугающую девушку, — человек? — Не удивлен, ее компания как раз под стать тебе, ненормальная. Галпин больше дразнит, хочет вызвать химическую реакцию на ее лице хоть из каких-то эмоций, но получает только убийственно-тихое, точно идущее из глубин ее темного нутра: — Возвращай кексы, они слишком хороши для такого субъекта как ты. — Вот еще! Я все съем, кто в здравом уме захочет вернуть халявную еду? Это так мило, что ты решила нас всех угостить, Уэнсдей. Уэнсдей тогда просверлила в его груди сквозную дыру тяжелым, убийственным взглядом, а затем, не дрогнув ни мускулом, вдруг стала почти трогательно очаровательной, когда сказала ему напоследок: — Желаю подавиться и поскорее умереть. Чертова Аддамс и ее дьяволы, танцующие чечетку мурашками на его руках, заставляющие волоски то ли от волнения, то ли от предвкушения вставать дыбом. Приподниматься от самых корней, точно от прямого удара дефибриллятора в сердце. — Я пользуюсь гелем с ароматом черники и темного шоколада, а к чему тебе данные сведения о моей личной гигиене? Наконец-то решил сменить свой отвратительно дешевый парфюм с тошнотворным яблочным вкусом на что-то более приемлемое? — Там еще перечная мята и нотки дыни, — Тайлер закусывает губу почти что с обидой, почти что задетый ее колкостью. Впрочем, «почти» тут, конечно, главное. А потом Уэнсдей чуть приподнимает голову и заглядывает в его глаза почти мягко-мягко своей разлитой в радужках тьмой. А потом Уэнсдей говорит с видом парфюмера-химика, с видом его личной маленькой смерти, с видом медленно растекающегося по стенкам сосудов сладкого яда: — Я знаю, но ты забыл упомянуть еще грейпфрут, шалфей и верхние нотки нероли. Аддамс чуть привстает на носочки и ведет носом, точно разбирает его на элементы, чуть прикрывая глаза. — Ты явно издеваешься… — Нет, в этот раз я ничего не забыла, точно ничего. У тебя сейчас именно такой запах, Галпин. Кислое яблоко, нотки освежающей мяты, сладковатая дыня, терпкий грейпфрут. Мягкий шалфей и горькие цветки апельсина. Тайлер думает, что это невозможно, их «перемирие» в его голове не напоминает дружеское соседство, как из старых любимых маминых ситкомов. Как его ни крути, ни подгоняй в эти рамки. Ведь приближаться на шаг к Уэнсдей Аддамс — в ее опасную зону близости — это как входить добровольно в темный бушующий смерч, сметающий все на своем пути, — опасно для жизни. Но его к ней тянет так, что хочется вдавить в себя мягкое сахарно-холодное тело, выпить черноту из глаз как смертельный яд, задохнуться от поцелуев маленьких алых губ. Но Аддамс невозможно понять: она колюще-режущее оружие, хлестко оставляющее на нем невидимые глубокие раны, когда чуть мягко вместо «доброе утро» говорит: «Надеюсь, сегодня тебя переедет автобус, Галпин, и ты перестанешь мозолить мне глаза», когда до разрыва трахеи, до слетающего под кожей пульса вдруг заявляется у порога его квартиры с: «Это острый креветочный суп, жалко было выливать, а моим воображаемым кошкам он пришелся не по нраву». Или же добивает его совершенно этим: — Галпин, по статистике ежегодно злоупотребление алкоголем и употребление наркотиков становится причиной смерти для ста двадцати тысяч жителей США. Не стань просто единицей в статистическом графике, — говорит, когда он набивает шишку и рассекает лоб, пытаясь нетрезвым протиснуться в проем квартиры, но врезается в острый косяк, а Аддамс на следующий день вкладывает в его растерянно протянутую ладонь маленький черный пластырь и баночку с бесцветной перекисью, насмешливо приподнимая тонкую бровь, мол, надеюсь, хоть с этим ты справишься самостоятельно, Тайлер, раз не смог даже войти в квартиру по-человечески. Убивает, а затем точно исцеляет этими своими нехарактерными действиями. Будто ей действительно на него не все равно. Она сумасшедшая наверняка. Следить за жертвой и знать ее досконально вполне в духе серийных убийц. Она… Лифт дергает резко, лампочки мигают и гаснут. У Галпина в шуршащем пакете — рождественский торт вместо семейных посиделок, вместо закусок и «Merry Christmas» за праздничным столом. У Уэнсдей Аддамс — пустота, строгость линий, синяки, чернилами разлитые под глазами. Никакого духа Рождества в ней нет, Уэнсдей в любой из дней выглядит, как невыспавшийся вампир, силой выдернутый из сна в могиле. Лифт застывает без всяких праздничных «Jingle Bells» на заднем фоне, как при рождественском чуде. Темнота погружает их в одно мгновение, затапливает с головой, увлекая в свой густой омут. Темнота с хрустом ломает границы из выстроенной между ними стены. Уэнсдей Аддамс в этой пустоте рвано, чуть сорвано дышит. Так близко, что можно выпить это ее теплое, наверняка теплое и горькое дыхание с губ. Старые лифты быстро не чинят. Выдержать с Уэнсдей Аддамс в закрытом пространстве хотя бы пару минут — страшная пытка. Выдержать хоть еще минуту после ее мягких взглядов и «сегодня ты пахнешь так» — миссия, черт возьми, невыполнимая. Тайлеру хочется в нее всю провалиться. Она залезла давно в его душу, вскрыла замок играючи и обосновала коридоры мыслей. Не оставив места ни на что, кроме поглощающего, темного, жаркого и физиологического: — Уэнсдей, если мы тут задохнемся от недостатка кислорода, то мне бы хотелось хотя бы перед смертью потрахаться. Нет, звучит ни капли не мило. Весь его флер точно сдирается, точно она соскребает всю эту сахарную фальшь заостренным перочинным ножичком, орудуя им маленькими, умелыми пальцами. — Не задохнемся, но есть вероятность, что в живых останется только один из нас. Большая вероятность. Особенно если второй будет раскрывать свой рот не по делу. — Уэнсдей, ты и без того меня каждый день убиваешь, как переехала сюда… — Рада слышать. — Нет, я серьезно, распугала всех моих подружек, они теперь и под страхом смерти ко мне в квартиру не сунутся. — Страх смерти звучит соблазнительно. Судя по всему, твои «подруги» — просто безмозглые идиотки, ищущие легких путей. Мой рациональный ум не в состоянии понять, почему ты их выбираешь. Смотришь на критерий безмозглости как на беспроигрышный вариант того, что они в тебе ничего не разглядят? Голос Аддамс прорывается из мрака тихо и вкрадчиво. Она точно обезоруживает, даже не касаясь его и пальцем, будто все действительно замечает. — Вообще-то, это все мои одногруппницы и у каждой из них стипендия. Скажем так, мне нравятся умные девчонки. Но сейчас… Аддамс, я просто умираю от недостатка секса. Моя мужская часть очень страдает от твоих фокусов… Это очень жестоко — оставлять парня без удовольствия. Тайлер добавляет про себя иронически-эгоистичное: «Особенно, когда они дают все конспекты для подготовки к экзаменам». Жестоко оставлять его без возможности сдать уголовное право, Аддамс. Темнота оглушает, раскаляя ноющее тело изнутри, вырывает из груди с безжалостностью сердце, когда Уэнсдей Аддамс прижимается к нему мягкой грудью под колючим свитером, вжимается бедрами и острыми гранями тазовых косточек. Когда ее холодные пальчики выжигают над его джинсами озоновые дыры, приподнимая футболку, касаясь оголенного живота. Тайлер почти задыхается, словно выброшенный внезапно в беззвездный космос, когда ее руки дергают ремешок ремня с тихим лязгом, когда ее грудь чуть вздымается от размеренного дыхания, а голос из темноты безапелляционно произносит: — Я, пожалуй, соглашусь с тем, что должна тебе компенсацию за отсутствие полового сношения в твоей жалкой жизни. Твой несчастный вид меня крайне раздражает. Видеть тебя таким еще хуже, чем быть свидетелем твоих довольных улыбок суккуба, — Уэнсдей расстегивает ремешок, а затем проводит ладонью медленно, дразняще вдоль молнии на ширинке, замирая в тот момент, когда его член с немым, молящим толчком дергается в ее ладонь. Проклятые гормоны. Аддамс, ты как бесконечный элемент пыточной комнаты. Из которой, вопреки всему, не хочется выходить. — Быть может, лифт сорвется вниз и мы полетим в глубь шахты, разбиваясь насмерть, — Уэнсдей приглушенно шепчет, почти ласково, расстегивая змейку и стягивая медленно джинсы. — Ты ненормальная, если заводишься от такого… Черт… Уэнсдей не говорит ему: «Ты тоже, Галпин». Уэнсдей касается его упершейся головки нежно-нежно через натянутую ткань красных боксеров, проводя пальчиками вдоль, чуть сжимая. А затем опускается на колени в момент, когда лампочки вспыхивают и начинают тревожно моргать, и оттягивает ткань, высвобождая набухшую, горячую плоть, покрытую сетью вен. Тайлер почти дрожит, загнанный в ловушку ее мягких касаний. Ему хочется, чтобы она трогала его везде, чтобы холод ее нежных пальцев пробирал до ломоты в костях, до инея под кожей. — Если мы сегодня не умрем, Галпин, то я тебя точно убью, — тихо шепчет, обхватывая его член холодными-холодными пальцами, вызывая томящую истому, а затем припадает к нему шершавыми, мягкими губами — сухими и горячими — медленно размыкая рот. Галпин задыхается, хватаясь за поручни лифта, хватаясь хоть за что-то — пустота тоже подойдет — прижимаясь спиной к стене лифта почти рефлекторно, когда чувствует, как Уэнсдей медленно касается головки шершавым, мокрым языком, как поглаживает узор вен острым кончиком и медленно погружает его вскипающую от напряжения плоть все глубже в рот. Обхватывает губами — мягкими-мягкими, хоть и сорванная кожица царапает — и обжигает языком, принимаясь водить внутри вверх-вниз, точно спускается и поднимается по этажам его личного ада. Бродит среди его демонов как полноправная хозяйка. Ускоряется, посасывает, а внутри — горячо и мокро, внутри липко-липко, и Тайлер едва сдерживается, чтобы не выдать себя, чтобы не просипеть: «Ты такая… Невозможная, Аддамс, я в тебе всей уже давно, ох…» — Соленый, — делает вердикт Уэнсдей, облизывая губы, в танцующем свете спятившей лампочки — миражно невозможная, сексуальная до болезненного спазма, стягивающего горячую плоть между бедер почти до черных звездочек перед глазами. Тайлер точно плывет среди духоты и ее прикосновений, среди ее запаха, отравляющего легкие, разъедающего мысли. Ее язык играет с головкой, опутывает ее, затягивает в липкий жаркий омут, напоминающий пьяную тягучую эйфорию. — Уэнсдей, я больше не могу… Тайлер хочет ее каждой клеточкой тела, пульсирующей под кожей, каждым сорванным, хриплым, тяжелым вдохом, каждой спятившей мыслью. Галпин хочет ее. Грязно. Грубо. Без романтической фальши. Без притворства. По-настоящему. Но Уэнсдей вдруг прерывается, выпускает его из горячего пленительного кокона и растекается невесомыми поцелуями вокруг, точно капающий внизу живота воск. Она рисует горячим языком влажную дорожку на его тазовых косточках, выпирающих под кожей в россыпи колючих мурашек. Носом ведет по тыльной стороне бедра, заставляя кожу гореть в местах, где коснулось ее щекочущее дыхание. — Уэнсдей, мне холодно, так холодно… Пожалуйста, Аддамс, накрой меня этой волной жара вновь, прикоснись к нему, молю… Я сейчас задохнусь, погибну мучительной смертью… — Галпин, — тянет Уэнсдей почти нежно-остро, касаясь влажными, холодными пальцами пульсирующей плоти, проходясь подушечками, точно в танце, от основания до самой головки. — Может, ты не знал, но пытки также входят в список моих хобби. Аддамс чуть массирует мокрую, липкую головку, едва надавливая, а затем резко отпускает. Струна внутри него окончательно рвется. Эта чертовка, эта плутовка с дьяволами в глазах и порезанными запястьями заманила его в ловушку. Как глупого кота, поведшегося на пришедшую к нему добровольно мышь. Продолжения, конечно же, не будет. Уэнсдей раздразнила его как какого-то неопытного мальчишку. Чертова Аддамс. — Почему я, Аддамс? Почему из всех жителей этого гребаного дома ты мучаешь именно меня? Уэнсдей на мгновение встает на носочки и откидывает со лба влажные кудряшки челки, чтобы заглянуть ему в глаза. А ее взгляд в этот момент — подернут дымкой возбуждения, томный и густой, как вскипающая смола. Свет вновь перестает сходить с ума, ярко вспыхивает над их головами желтовато-белым. Холодным и неуютным. Но мира нет. Лифта нет. Только ее плавящие разум смоляные глаза, в которых можно увязнуть пожизненно. Аддамс молчит вечность, перед тем, как легко прикоснуться к его губам своими, чуть обхватив нижнюю, прикусывая, словно пробуя на вкус, а затем дать наконец-то ответ: — Ты был единственным, кто из всего дома не отказался от моих кексов, кто принял меня. Тайлер даже не удивляется. Собака зарыта бывает в самых неожиданных местах. Кексы. Дьявол. И почему эта шоколадная сладость его тогда все-таки не убила? И то было бы меньше мучений, чем теперь приходится выносить каждый день. — Что ж, только полный идиот откажется от домашних кексиков в форме убитых паучков. Тайлер небрежно пожимает плечами, думая: «Мам, эта девчонка такая же ненормальная как и ты, вот бы как-нибудь вас познакомить, уверен, вы бы подружились». — Я училась их печь три дня, дядя Фестер сказал мне, что я не могу въехать в новый дом без должного приветствия. Это невежливо. — Твое приветствие было незабываемым, как и ты, Аддамс. — Это комплимент? — Для тебя, думаю, что да. Так что, так и будешь продолжать меня мучить или все-таки позволишь сдать экзамены? — Твои методы подготовки, идущие через постель, отвратительны. — Такой уж я, ничего не могу с собой поделать. Когда их достают из лифта, Тайлер раздражающе веселый, а Уэнсдей до смущающегося угрюма. Галпин обнимает ее со спины, кладя руки на хрупкие плечики, сцепливая их в замок на груди. Устраивает подбородок на ее затылке с такой радостью, точно это не его полчаса назад жестко обломали. Потому что Уэнсдей Аддамс — красные тонкие разводы на фарфоровых запястьях, умные, проницательные глаза, хрусткие белые воротнички, сдавливающие нежную кожу на шее, одурманивающий запах черники и металлически-горький — крови — тоже в нем всем, тоже. Тонет, вязнет, может, чуть-чуть погибает, хоть никогда и не показывает этого. — Может быть, ты хочешь, — Тайлер чуть запинается, немного смущенный, по-странному обнаженный до оголенных проводов нервов, до кипяточных чувств, заполняющих сердце почти до болезненной эйфории. — Отметить вместе Рождество? Тайлер всегда справляет его один. Наедается тортом, не чувствуя его вкус, смотрит в пустую стену, а в голове проносится из радостного прошлого, скребущее внутри черепа до тоски: «С Рождеством, сынок, тебе нравится свитер, который мы подарили тебе с папой?». Уэнсдей застывает у зеленой облезлой двери с ключами в руках. Медленно поворачивает в его сторону голову, точно не верит, что все происходит на самом деле. Тайлер ведь просто хочет завершения того, что они начали в лифте? Чему она позволила случиться. Потому что действительно дразнила его, прогоняя своим поведением его пассий. Потому что ей была на сотую долю процента любопытна его реакция. Но видеть его несчастным, особенно сегодня, почему-то не доставило должного удовольствия. Прошлось острым когтем по сердцу, миновав броню из ребер. Но, даже если и так, ему-то все равно. Он — сияющий мальчик с мягкими кудряшками и радушными, теплыми улыбками, не принадлежащий никому. И это нормально совершенно, это вполне в ее же духе. Тогда почему, сердце, почему? — Если я приму твое предложение, а потом увижу, что из квартиры выходит одна из твоих пассий, то в тот же день морг пополнят два хладных трупа. Уэнсдей не врет: видеть соседа с другими девушками приносит приятную боль в груди, до аритмии, до вонзающихся под кожу острых колючек. И все-таки это все время сбивает с толку, не дает сосредоточиться ни на чем. А это уже нехорошо, это почти проблема. Будет лучше, если он не станет принимать ее условия. Тогда она захлопнет дверь, замурует себя в четырех стенах и сотрет из памяти все то, что между ними случилось в лифте. Да и вообще все, что успело случиться и уже наверняка больше не произойдет. Аддамс себе больше ничего такого не позволит и под страхом выйти однажды на улицу во всем нежно-розовом. Но Тайлер — этот мучитель с кудряшками и кривой усмешкой, этот набор мягкого-мягкого и саркастичного — не отвечает отказом. Не разрывает между ними эту странную связь на грани между желанием друг друга придушить и вцепиться пальцами мертвой хваткой в чужие пальцы, так, чтоб больше никогда не отпускать. — Окей, то есть… Я попробую найти альтернативный способ подготовки, честно. Тайлер прочищает горло, вздыхая, принимая для себя решение, а затем вдруг расставляет в стороны руки, мягко, тихо произнося с непривычной нежностью в голосе: — Иди же сюда, Уэнс. Моя девочка, мое проклятье. Мой маленький дьявол. И когда Уэнсдей прижимается к нему мягко-острая, завернутая в шерстяной колючий свитер, внутри растекается приятный согревающий жар, заполняющий его пустоту в груди, наполняющий его всего до краев. Не нужно больше притворяться. Играть роли. Можно просто быть собой и молчать рядом с нелюдимой девушкой, соединившейся с ним идеально всеми гранями, как два кусочка совпавшего пазла.