Шрам

      Наступило утро. Кидая прищуренный взгляд в окно, Эйтан определяет время: похоже около половины седьмого. Кожа начинает покрываться мурашками от приятной прохлады весеннего ветра. Солнце ещё не до конца проснулось, но уже начинает пригревать замерзшее лицо парня. Эйтан любит тепло. Его не раздражали яркие лучи, слепящие глаза, ведь они делают это неспроста, а, чтобы помочь ему не видеть того ужаса, который происходит вокруг него.       Жизнь Эйтана с самого его появления была магнитом для неприятностей, боли, страха. Смерть родных и окружающих всегда наступала на пятки, шепча «и до тебя доберусь», и это какое-то время заставляло всем телом дрожать. Но Эйтан осознал, что страх смерти не так пугает, как страх привыкания к этой кошмарной обыденности.       Первая пагуба, которая окружила Эйтана была смерть его матери. Парень даже не помнит её, так как она, подарив ему жизнь, взамен отдала свою. Тяжело плакать по тому, кого ты никогда не знал и не видел. Но все равно кошки скребут от мысли «а если не я, она была бы в порядке?». Знойный летний день забрал жизнь любимой, молодой и светлой девушки, но подарил ещё совсем юного чистого младенца. Рождение и похороны — тонкая грань, но в один день эти события были просто вздором.       Они остались втроем: он, отец и нянечка Линда, которая была милой старушкой, но совсем не переносила шума в доме. Маленького Эйтана, мягко сказать, это раздражало, ведь какое развлечение играть в полной тишине? Но несмотря на царящее в доме затишье, Линда была талантливой рассказчицей, которая хранила в своей голове огромную кладь историй на все случаи жизни. Парень много раз задумывался, кто вырастил в нем устремленность к познанию — несомненно эта низенькая курносая миссис. Линда являлась англичанкой от кончиков пальцев до макушки головы: во время очередного увлекательно рассказа она, вместо мягкого и просторного кресла, предпочитала твёрдый пол, и даже хруст больных от старости колен никогда не заставлял ее поменять облюбленное местечко. А чего только стоили её подарки на праздники? Неизменно это были яркие открытки с соответствующем символом праздника, а внутри задушевные слова с капелькой старческого юмора.       Изначально Линда не жила в семье Авадья. Старушка оказалась в Вене из-за печальных известий. Давненько Линда работала в школе для сирот, в которой когда-то обучалась Флоранс, мать Эйтана. Мама, по рассказам няни, была очень доброй и сопереживающей девочкой, но палец ей в рот, ох, как, не клади. Она была неким борцом за справедливость: защищала слабых, грубила воспитателям, если те неправильно себя вели по отношению к ребятам, делилась своей едой, хотя самой очень сильно хотелось кушать. Линда всегда успокаивала бурное дитя, но поощряла тягу и любовь к людям. Англичанка была очень привязана к девочке, и даже спустя года они не переставали обмениваться письмами. Но новость о смерти любимой ученицы потрясла, и на всех парах Линда приехала на похороны и рождение обездоленного малыша. Видя перед собой разбитого мужчину, державшего трясущимися и бледными руками младенца, бойкая женщина приняла твёрдое решение — не оставлять эту семью без женского плеча.       Эйтан любил Линду несмотря на малую сварливость энергичной старушки. Матерью никогда не считал, но незаменимым членом семьи — безусловно. Линда с горящими глазами рассказывала про свою небольшую семью, дочь и её внука, не забывая при этом остроумно потешаться над ними. Нотки зависти из-за таких россказней неоднократно действовали на нервы. За эти чувства мальчик испытывал жгучий стыд, но, увы, ничего сделать с этими внутренними ощущениями не мог. Эйтан находил тяжёлым жить, зная, что тебе не дали шанса даже попробовать настоящей материнской заботы. Оглядываясь на остальных и тихо завидуя, у Эйтана проскальзывала мысль о своей никчемности. Во время таких вспышек горестных эмоций всегда прилетал добрый подзатыльник старческой руки и милая улыбка, которая развеивала тучу над головой.       Когда Эйтан был во втором классе, Линда была вынуждена уехать из Вены на родину, по причине рождения внучки. К сожалению, она так и не вернулась из-за начала военных действий. Юноше и по сей день неизвестно жива она или нет. Он бы хотел верить, что смерть она приняла не от кошмара войны, а от благородной старости.       Хедер также занимал отдельное место на полке под название «пагуба». Никто не пострадал, тень смерти не прокралась в это место. Но хедер до основания поломал в Эйтане то, что обычно не ломается.       Эйтан с малого любил учиться и узнавать что-то новое. Ему всегда нравилось занимать главенствующие места в жизни класса или школы, нравилось поправлять одноклассников, которые ошибались даже самую малость, ему нравилось быть умнее всех. Но школа была не только бескрайной библиотекой знаний, но и открытием нового чувства — влюблённости. Детский мозг не понимал, почему принц, вместо принцесс, заглядывается на рыцарей. Это пугало, потому что Эйтану совсем не хотелось просидеть всю жизнь в церкви при венской психиатрической больнице, из которой люди выходили безумцами, но никак не здоровыми людьми.       «Не ложись с мужчиною, как с женщиною — это мерзость», поучал еще Ветхий Завет, пугая нечестивцев участью жителей Содома и Гоморры» — отвечал учитель на провокационный вопрос Эйтана «а может ли между мужчинами быть…?». Одноклассники странно покосились на него и это стало огромным знаком «стоп» в попытке найти распутье. Мальчик взбунтовался от той мысли, что Бог, являясь отцом людей, смел делить кого-то на «мерзость» и «немерзость». Родители не должны отрекаться от своих детей во что бы то не стало, но раз Бог так может сделать, то и почему и Эйтан должен верить в того, кто приписал его к изгоям и нелюдям. С того самого момента хедер стал не приятным приобретением знаний, а ежедневным хождением по лезвию ножа. Бог покинул сердце Эйтана и вера в него надломилась, как спичка.       Финалом стала оккупация Австрии в 1938 году. Начало весны, двенадцатое марта — тогда жизнь пошла под настоящий откос. Крики насилия, боли, мольбы звучали вместо детского смеха на улицах Вены. Город настигло безумие, люди, находящиеся под аффектом, творили кошмарные вещи, лишь бы только только спасти себя и свою семью. Воды шустрой, и когда-то ещё прозрачной реки, начали окрашиваться в багрово-синие оттенки. Вена несла на себе пару шлюпок, из которых только малая часть ушла благополучно, и в одной из них сидели Эйтан и Эзра Авадья — так звали отца мальчика. Это был смуглый мужчина с выдающимся острым носом, припухлыми губами, которые он часто поджимал, кидая прищуренный взгляд блекло-зелёных глаз на то, что ему крайне не нравилось. Этот малоэмоциональный мужчина с твёрдым голосом и хрипотцой от курения сигарет «Gallagher Limited», которые, по его словам, напоминали о Флоранс. Нянечка Линда рассказывала, что Эзра всегда был немногословным молодым человеком, но улыбался всяко чаще до смерти жены.       Через огонь, воду и медные трубы они перебрались в Лихтенштейн, где жил старый приятель отца со времен училища. Дядька был мутный, но тяга к комфорту и чувству безопасности брали верх над сомнениями — было принято решение остаться здесь на неопределённый срок. Жизнь в четырёх стенах дряблого деревянного домика с ледяным сквозняком, подчинение приказам военных и затаивание своего «я» было невыносимым, но терпимым. Эйтан с отцом старались лишний раз не появляться на улицах, дабы с них не спрашивали документы и другие возможные бумажки, которые могли подпортить их жизнь. Они ведь евреи. Это не могло не злить, потому что на протяжении всей жизни эта нация будет приговором к отсутствию нормального существования. Несправедливость стояла в горле, словно ком, обида желчью разливалась и сдавливала грудь.       Два года семья Авадья жила неприметно, но вполне удовлетворительно. Хорошее закончилось мгновенно, когда немецкая армия пообещала денежное вознаграждение тем, кто знает, где прячутся всеми, почему-то ненавистные, евреи. Конечно же, лысый дядька не упустил возможности заработать бумажных на жизни школьного друга и его невзрослого сына. В этот день Эйтан впервые увидел такое злое раскрасневшееся лицо отца, пытающегося вырваться из захвата солдата. А этот дядька спокойно стоял с беспристрастным лицом, пересчитывая свои честно заработанные купюры.       Так и оказалась семья Авадья в лагере смерти. Унижения и издевательства для евреев начинались с момента перевозки в товарных вагонах, где не было ни капли питьевой воды и отгороженного отхожего места. Мужчины, женщины и дети справляли нужду публично в какой-то дряхлый и дырявый бак посреди вагона. Смесь запаха пота, дерьма и мочи вызывала рвоту у окружающих, и от этого смердело хлеще прежнего.       Бессилие, страх и надежда стояли в стеклянных глазах людей. Все осознавали, что большая часть вагона будет мертва, поэтому каждый молился за свою душу и души родных в поисках протянутой руки Господа Бога. Но никто не придет на помощь. Никто…       — Сильно страшно? — задал крайне глупый вопрос Эзра Авадья и взял сына за запястье.       — Если самую малость, отец, — соврал.       Эйтан боролся с двумя чувствами в этот момент: страх от происходящего и желание схватить отца за руку в поисках защиты и утешения, но и то, и другое являлось непозволительным, ведь отец не давал слабины. Он смиренно со спокойным лицом шел вперед по указанию фашистких солдат, которые, в свою очередь, без доли сожаления обращались с новоприбывшими. Несметное количество людей обливалось горькими слезами, моля о помощи, прося помилования, ища спасение. Но эти места, пропитанные жестокостью, давно потеряли даже малый луч надежды. Желающие сбежать или установить свои правила, оставались позади с пулей во лбу.       Новый пейзаж пугал Эйтана. Небо в лагере было тусклым и пасмурным. Воздух впитывал в себя, словно губка, запахи грязи, копоти, металла, пота и болезни — он был осязаем. Потерев нервно ладони, Эйтан чувствовал на коже мгновенно собравшуюся пыль, от которой, даже если целый день проведешь в бане, с трудом избавишься.       Быт пленных проходил жестоко, голодно, холодно и болезненно, они являлись для фашистов кусками мяса, который могли выполнять любую нечеловеческую работу. День в лагере обычно длился с шести утра до семи вечера с получасовым перерывом на обед. Те, кто был отправлен на работу за пределы лагеря, выходили раньше и должны были пройти пешком до десяти километров. Самыми желанными были работы на кухне или в мастерской, как правило, под крышей — именно туда определяли маленьких детей, в том числе Эйтана. Но мальчик знал, что это временно, ведь он мужчина, растущий организм, который будет отличной рабочей силой в ближайшем будущем.       Колючая проволока, которой были обнесены лагеря, постоянно находилась под напряжением электрического тока, поэтому частенько отец Эйтана в лютый мороз или знойную жару выгребал остатки людей с высоких заборов. Взрослых мужчин больше всего не щадили в лагере смерти. Они должны были ежедневно поднимать их со дна карьера по лестнице и нести к базе. Лестница была вырублена прямо в глинистой почве. «Ступеньки» были неровные, разной высоты и стоптанные тысячами проходившими по ним ног.       — Сто восемьдесят шесть ступеней — это безумие, как они смеют?! — перед долгожданным отдыхом Эйтан частенько высказывал свое недовольство в защиту отца. Он боялся потерять его больше всего на свете, ведь тот его опора, стена и сильная рука, готовая в любой момент поймать.       — Замолчи, Эйтан. — холодно отвечал отец.       Эзра прекрасно знал и видел, что происходит с обладателями острого языка, поэтому пресекал такие разговоры молниеносно.              — Я в полном порядке. Все, что нас не убивает, делает нас сильнее, верно, сын? — отец гладил Эйтана по голове и скромно улыбался.       Для самых буйных и справедливых находилось свое пристанище — тренировочный лагерь для обучения охранников концлагерей. Фашисты обучались врываться в толпу людей, забивать их палками до смерти и отрабатывать приёмы убийства людей голыми руками. Вся эта вакханалия происходила чаще всего публично. Столько людей видело, как самых близких и единственных на этой проклятой земле избивали до последнего вздоха, с грязной усмешкой на лице. Такие зрелища научили Эйтана молчать, ведь страшнее всего было увидеть безнадежный взгляд отца во время того, как сына превращают в мясную тушу.       На протяжении пяти лет Эйтан и Эзра Авадья жили в бараке. Внутри содержались около тысячи человек. Люди размещались вповалку друг на друге буквально в несколько рядов. Хлеб выдавался на руки, а остальные продукты шли на приготовление пищи, которая состояла из супа или каши. Выдавались они раз в день около ста пятидесяти грамм. Подобный рацион предназначался только для работающих, те же, кто по какой-то причине оставался не занят, получал и того меньше. Обычно их порция состояла только из половинной порции хлеба, поэтому нередко отец отдавал Эйтану свою порцию каши или супа.       — А как же вы, отец? Столько работаете, а я по сравнению с вами тот еще тунеядец, — неловко почесав затылок проговорил юноша.       — Эйтан, прошу, съешь, — впервые за долгое время голос Эзры дрогнул от волнения.       — Забыл, что в школе проходил? Растущему организму необходимо много кушать. Я сыт, мы с другими мужчинами нашли яблоки и перекусили ими, — ложь.       — Спасибо! — просиял Эйтан и набросился, как волк, на еду. Он так давно не ел что-то помимо хлеба, отчего эта похлебка стала самым лучшим подарком от отца.       На территории лагеря стояло огромное здание, которое оперативно охранялось фашистами. Каждые три недели туда заводили людей, которые больше не возвращались. Проходила молва, что ушедшие или сбегали, или их перевозили в другой лагерь для рабочей силы. Но почему всегда так жутко воняло? Оставалось только гадать.       Рядом находилась пристройка, в которой пленники каждую неделю ходили на сдачу крови для грязных фашистов. Злость, словно паразит, распространялась по всем уголкам тела, поэтому многие пленники травили, заражали себя ни пойми чем ценой свой собственной жизни, дабы открыть крышку гроба тем, кому уже давно пора заснуть.       Нередко ночью люди просыпались из-за криков и воев со стороны этой невзрачной пристройки. Это означало, что убийцы в белых халатах проводили над кем-то свои ужасные эксперименты: пересаживали органы друг от друга, сестер принуждали рожать детей от собственных братьев, делали операции по смене пола. А с трупов снимали кожу и срезали волосы для текстильной промышленности Германии.       За годы проживания в концлагере Эйтан нашел себе друга. Барух был старше почти на два года и частенько пытался наставлять мальчика. Барух воспринимал Эйтана как младшего брата, которого хочется обучать, играть в детские игры и рассказывать безмятежные и веселые истории из жизни. У четырнадцатилетнего парня было, к сожалению, точно наоборот. Они любили проводить время вместе после окончания тяжелого рабочего дня: рассказывали, что сделают, когда выйдут отсюда; о чем мечтают и чего желают; о своем далеком и счастливом прошлом. Барух научил Эйтана курить сигареты, что в последствии переросло во вредную привычку. Они раскуривали на двоих дешевый и омерзительный табак, но в этом была своя романтика: касание двух губ одного фильтра, пускание дыма и долгий рассуждающий взгляд. Во всем этом Эйтан нашел свой подтекст и не смог не почувствовать мелкое покалывание в районе сердца.       В один из мечтательных прохладных вечеров Эйтан неожиданно спросил:       — Ты умеешь целоваться?       — А что научиться хочешь? — по-доброму рассмеялся Барух. — Из девчонок кто понравился, а? — поиграл бровями.       — Да, хочу, — рвано и почти шепотом произнес Эйтан, подсаживаясь ближе к другу, выдерживая длительную паузу. — Научишь?       Барух странно покосился на Эйтана, пытаясь разглядеть долю юмора во взгляде подростка, но этого не оказалось и близко. Парень резко встал и с ломанной улыбкой вмиг ушел, оставляя Эйтана наедине со своей глупой и неуместной откровенностью. Тотчас же зашел отец и привычно грубо позвал его спать, говоря, что завтра очень много работы, для которой нужно поднабраться сил. Взгляд его был уставший и какой-то задумчивый. Неужели он все слышал?       Подростку стало грустно, неловко и страшно, что Барух разболтает кому-то об этой маленькой глупости, слетевшей с языка. Но после этого случая он исчез из жизни Эйтана, а после и из лагеря полностью. Стало спокойнее, но вопрос, куда же уводят всех пленных, актуальности не терял. Эйтан вновь покосился на эту таинственную пристройку, и что-то подсказывало, что дело в ней. Пост для заполнения документов, а далее перевозка в другое место? Звучит вполне разумно.       1945 год. Отцу Эйтана в последние два месяца сильно нездоровилось: он стал катастрофически худым, плевался кровью и его очень часто знобило. Эйтан работал не покладая рук, заведомо выполняя работу Эзры Авадья — теперь он кормил и трудился во благо двоих. Прямо как отец до этого.       В очередной длинный майский день Эйтан возвращался в барак с другими изможденными товарищами по несчастью. Первым делом подросток подошел к больному отцу:       — Вы как, отец? — тревожно спросил Эйтан, слегка дотрагиваясь до плеча.       — Бывало лучше, — речь прерывистая из-за приступов кашля.       — Эйтан, сын, я горжусь тобой. Теперь я четко вижу, что твое будущее в надежных руках, — взгляд болезненно сверкнул и потеплел. — Не печалься сильно, хорошо?       Эйтан непонимающе моргнул от такой внезапной откровенности. Это было непривычно, но этого так не хватало долгие годы. Из-за болезни отец стал более чувственным и эмоциональным?       — Я уйду сейчас на сдачу крови, так что засыпай без меня. Не стоит засиживаться, завтра тяжелый день.       На повседневные наставления Эйтан молча кивал, показывая видимость обязательного выполнения важного напутствия.       — Он каждый день такой. Доброй ночи.       — Спокойной ночи, сын, — Эзра крепко обнял сына и, прихрамывая, вышел из помещения.       Наступила поздняя ночь, сна не было ни в одном глазу, так еще и тревожное чувство продолжало нарастать. Прохладный ветер снова начал разносить во все окна бараков этот едкий и тошнотворный запах. Мысли собрались в кучу, дышать стало тяжелее из-за душащего чувства внутри, как вдруг раздались выстрелы. Все люди подскочили и начали толпиться подле окон, кто-то закричал:       — Содаты! Солдаты! Это наша армия, наши люди! Они помнят, они пришли спасти нас! — радостные вздохи и всхлипы охватили стены барака, но Эйтан не мог понять своих ощущение. Радоваться еще рано, нужно найти отца.       Спустя полчаса люди рванули на улицу. На земле валялись трупы, но не привычных для глаз заключенных, а фашистов. Эйтан пробивался сквозь толпу в поисках родного лица. Наконец-то можно уйти отсюда, стать свободным, начать новую жизнь — нужно всего лишь найти отца. Но томимая в сердце надежда обрывалась в миг, когда солдаты схватили под руки Эйтана и настоятельно просят переместиться в грузовые машины для скорейшего отъезда.       Жар.       — Прошу вас, подождите! Мой отец должен быть где-то здесь. Его зовут Эзра Авадья, вы не слышали о таком? — руки начали дрожать, а голос срывается с крика на полушепот.       — Мы выведем всех, прошу, успокойся. — слова взрослого солдата никак не повлияли на обеспокоенного юношу, и он продолжил дергать военного.       — Хорошо, где ты видел его в последний раз?       Удар.       — Он вышел с барака, чтобы сдать кровь и… — Эйтан покосился на пристройку, из трубы которой шквалом выходил режущий глаза дым.       Солдат смутно и бегло смотрел то на Эйтана, то на здание, откуда вырывался запах горелого. Солдат глядел на юношу так, словно молодой Авадья шутить над ним вздумал и действительно не понимал в чем дело. Но чем больше всматривался в карие глаза, в которых крепко застыли уже давно желающие освободиться слезы, тем больше понимал — молодой парень в абсолютном неведении.       — Ребенок, мне жаль. Он мертв.       Боль.       Звуки крика, паники и спасения отошли на второй план. В ушах встал гул, заглушивший любые попытки уцепиться хотя бы за какое-то ощущение. Эйтан встал в ступор. Парень недоверчиво покосился на здание, пытаясь найти в нем ответ. Но в нос нагло, грубо и резко попадал запах гари.       Запах гари, запах гари, запах…       Запах паленного?       Запах обожжённых пальцев?       Запах сгоревших тел…       Эйтан отшатнулся от солдата, не желая верить своим догадкам. Подняв пустой взгляд на небо, он смотрел на черный, как смоль, смрад, в котором разглядел очертания лиц, полных криков, боли и желания умереть. Это людской пепел, это пепел его приятелей, пепел его отца, которые теперь стали пылью под ногами топчущихся людей.       Потеря.       Эйтан прикрыл рот рукой, сдерживая всхлипы и рвотные позывы. Подросток не мог сдвинуться с места, без конца косясь на это адское марево. Сколько жизней унес огонь? Сколько криков слышали стены той чудовищной пристройки?       Эйтан начал надрывно выть, следуя приказу уставшего солдата. Он прикрывал лицо руками, хаотично тер ладонями щеки в попытке остановить нескончаемый порыв эмоций. И в машине он не переставал плакать. К глубокой и щемящей грусти добавилась дикая бессильная злость. Несправедливость, осознание своей глупости и недальновидности, нескончаемые молитвы других людей, крики, вопли, сопли — хотелось закричать «заткнитесь!», но в горле словно ком встал.       Отец тогда прощался, он знал, что больше не вернется, но все равно не проронил не единой слезинки.       Не печалься сильно, хорошо?

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

      — Пора взрослеть, пора взрослеть, пора взрослеть, — словно молитву шепчет Эйтан, грубо растирая ладонями лицо, но слезы все равно предательски катились из глаз, делая его красным и опухшим.       — Нытик, слабак, немужик, — юноша бьёт себя по голове и осознает, что со стороны походит на безумца, но не знает, как заглушить боль и чем заполнить эту бесконечную дыру в сердце.       У кого просить и молить о помощи? Может у Бога, который допустил на земле ад? Позволил лишить спокойной жизни сотни людей? Позволил, в конце концов, забрать его родителей и оставить его в этом мире ни с чем? О, да, слава Великом творцу и сыну его! Только ирехкратного ура не хватает в этой обшарпанной временем и войной комнате.       С соседней кровати тихо и грустно прозвучало ещё сонное «Эйтан». Парень резко соскочил, начиная приводить себя в порядок.       — Доброе утро, Симон, — Эйтан сжимает челюсть, предотвращая всхлип.       — Утро по-настоящему доброе. А знаешь, что может помочь сделать его ещё лучше? — зевая, проговаривает Симон.       Эйтан вопросительно изгибает бровь.       — Конечно же, молитва. Помолимся вместе?       Эйтана поражает до глубины души этот несмышленый и его способность быть сонным, а через минуту выглядеть бодрее всех.       — Нет. Я на идиота похожу?       Уже сложив руки в молитвенный жест и прикрыв глаза, Симон настраивается на молитву, а ошарашенный Эйтан тихо наблюдает за ним, понимая, что такое ему придется видеть каждый день.       По прошествии времени Симон, бодро встав, принимается застилать постель. Эйтан решает повторить выполнение утреннего обряда. Не так аккуратно и складно, но ведь главное, что оно сделано, верно? Таким образом, в абсолютной тишине проходят самые спокойные за недолгое пребывание здесь пятнадцать минут жизни Эйтана.       Приходит время утреннего душа. Но играть в игру «горячо-холодно» желание отсутствует полностью, так ещё полная пара комната, наполненная голыми парнями, заставляет паниковать. Эйтан чешет затылок и устало вздыхает. Начинает нервно теребить полотенце в районе паха, стараясь сделать его более мешковатым и свободным. Юноша мнет себе плечи и руки, опускает глаза в пол, пытаясь приостановить надвигающийся конфуз. Раздражает то, что взгляд так и просит зацепиться за широкие плечи, длинные пальцы, стройные ноги и…       — Эйтан, ты в порядке? — полностью нагой спрашивает Симон.       — Да, в полном. — напряжённо смотрит, — Немного дурно с самого утра, тут ещё такая духота и шум стоит. Я, пожалуй, пропущу сегодняшнее купание либо помоюсь позднее.       — Ни в коем случае! — активно жестикулирует Симон. — С утра мы всегда молимся, а перед богом и пресвитерами должны быть чисты. — целует нательный крест.       — Симон, я умоляю тебя, давай без этих хвалебных речей.       — Понял-понял, а мыться-то будем все равно. Я все понимаю, смущаешься. Хотя все это странно, разве в концлагерях не общие души? — приложил руку к подбородку и прищурил глаза Симон.        — Конечно, общие, прости мою глупость. Ты, видимо, привык к тем ванным комнатам, да? — не на минуту не умолкая, он продолжил.       — Я тебя прикрою, друг, расслабься, — и встает это мелкое божье отродье к Эйтану передом, а к остальным своим мелким задом.       — Без помощников справлюсь, идиот, — не зная как избавиться от обнажённого Симона, Эйтан брезгливо отталкивает его от себя указательным пальцем, приступая к водным процедурам.       Закончив со всеми тонкостями гигиены человеческого тела, Эйтан отправляется с Симоном и парой других ребят в огромный зал. Очевидно, это капелла, место в католическом храме, где помещается хор и молятся поселенцы церкви.