Шрам

      — Добро пожаловать в объятья Божьи, Эйтан, — гордо произносит Симон, расставляя руки от восторга и величественности этого места.       С губ Эйтана срывается восторженный вздох, ведь капелла действительно выглядит великолепно: темный зал, холодный камень под ногами, внушительные потолки и стены, украшенные искусно выполненными канделябрами. Пламя свечей слегка потрескивает из-за холодного сквозняка, несущегося из кое-где разбитых высоких витражных окон. Только они и дают понять, что это место война так же не обошла стороной.       Далее идет сам зал, в котором невозможно сосредоточить взгляд на чем-то одном. Ближе ко входу с левой стороны располагается помещение, разделенное непроницаемой для взглядов решеткой для приема исповеди. Проходя мимо каменных скамеек, учащиеся подходят в середину зала. Почти в самой дали стоит мраморный алтарь для богослужения с престолом, над которым увенчается огромный церковный купол. Перед престолом пространство, где помещается хор певчих. Здесь также размещается кафедра, стол и стул для проповедника. Неподалеку стоит старый орган, который так и манит нажать на мануалов, чтобы по всему залу раздался пронзительный и жуткий звук инструмента.       Чувствуется, как трепетно и бережно относятся к этому удивительному месту. Несмотря на разруху в других частях здания, тут очень ухожено. Даже самые мелкие недостатки тщательно скрыты либо исправлены по мере своей возможности. Вопреки своей неприкрытой неприязни, Эйтан искренне наслаждается происходящим вокруг. Искусство, да и все творчество в целом, всегда давались спустя рукава юноше, поэтому он восхищается людьми, которые имеют талант в этом занятии, но невольная зависть пробегает по телу. Эйтану хочется быть лучшим во всем, даже в том, что ему мало интересно и тяжело дается. Если ты первый, то ты лидер. Если ты первый, с тобой хотят сдружиться. Если ты первый — ты не одинок.       — От моего зоркого взгляда не скрылось твое тайное восхищение. Здесь прекрасно, не так ли? — на вопрос Симона последовало демонстративное молчание.       Еще не сломавшийся голос Симона ездит по ушам. Но то, что вырывается из его рта, бесит неимоверно. В голове Эйтана метается уйма вопросов: что ему надо? Чего он добивается? Почему он говорит со мной? Какую цель он преследует? Хотя с последним вопросом можно и поспорить, ведь Симон довольно-таки наивен и глуп для реализации каких-то масштабных планов во имя усмешки.       Какое-то время ученики школы и новоприбывшие обездоленные выслушивают «интересную» историю о создании, постройке и важности данного здания. Рассказ сопровождается монотонным голосом, вечными скачками с одного ключевого момента на другой и противным мокрым кашлем пресвитера. Увлекательную беседу громко и четко прерывает чье-то урчание живота, видимо, монолог затянулся на слишком длительное время.       — Дети Божьи, в завершение своей прекрасной и мудрой истории хочу сказать, что двери школы для мальчиков в Сент-Этьен всегда открыты для ваших чистых, невинных и непорочных душ. Я и Отец Дюфресс всегда протянем к вам руки, дабы открыть сердце ваше к ногам Господа. Аминь, — все хором произнесли «аминь», Эйтан поджал губы и пустил грубый, но не громкий смешок.       — Перед тем, как приступить к трапезе и перейти к общему столу, мы помолимся и споем «Veni, Creator Spiritus!». Покажите новоприбывшим и помогите разместиться им, дети, ведь теперь и вы стали помощниками их к постижению истины божьей.       Симон легко берет Эйтана за запястье и ведет за собой сквозь тихую толпу, и они оказываются в самом первом ряду. По телу пробегает тень неловкости и смущения, очевидно Симон прекрасно поет и имеет большую смелость стоять пред невидимой публикой и парой священнослужителей. Эйтан решает тихо переместиться ближе к ребятам, которые собираются играть на инструментах: клавесине и портативе. За звуками музыки Эйтан рассчитывает скрыть свое невероятно плохое умение петь, а о попаданиях в необходимую тональность и вовсе молчать следует.       Аккуратно, но с большой уверенностью заиграл мини-оркестр, ожидая вступления тенора. К удивлению и восхищению это оказывается Симон. Вот почему у него такой ровный, местами женский мягкий голос — он занимается этим профессионально.       О, Сотворитель Дух, приди       И души верных посети,       Дай смертным неба благодать,       Чтоб сотворённое спасти.       По нарастающей остальные ученики подхватывают мотив песни и подстраиваются под голос Симона. Хоровое церковное пение охватывает стены зала. Пронзительное до души эхо отдает вибрацией в районе живота, а тело накрывает волной мурашек. Это недосягаемо и даже местами божественно, несмотря на то, что Эйтан категорически отрицает саму суть святости. Казалось бы, хор, состоящий из грубых, несерьезных подростков, мог выдать такое заоблачное пение для многих певчих.       Ты — Утешитель всей земли,       Ты — Бог и лучший Божий дар,       Миропомазанье сердец,       Живой родник, любви пожар.       Эйтан знает эту мелодию и небольшую часть слов. Когда-то в давно потерянные и забытые времена прошлого, он пел ее со своим классом. Поддавшись какой-то мимолетной ностальгии, подросток слегка поддает слабый звук, который на удивление хорошо сливается в искусном танце с другими голосами. У Эйтана слегка дрогнули ресницы из-за нахлынувших воспоминаний, которые отзываются ноющей раной и диким желанием повернуть стрелку часов вспять. Эйтан ловит себя на мысли, что сейчас в какой-то далекой церквушке или монастыре отпевают всех погибших от рук фашистских захватчиков, в том числе его отца, возможно Линду, Баруха и всех остальных, кто горбатился на удовольствие жестоких убийц. Поэтому, пожалуй, эта не совсем скорбная песня посвящается в память об утерянных, но не забытых родных и близких.       Веди нас к Господу Отцу       И дай познать нам Сына путь,       И Ты Дыхание любви,       До дней скончанья с нами будь.       Хор постепенно стихает, позволяя голосу Симона вновь становиться ярче. Пение подходит к логическому завершению и вмиг зал снова заполняется звуком тишины, оставляя едва слышимые следы музыкальных инструментов. Без оваций и лишних слов ученики встают с друг другом по парам и отправляются прямиком за пресвитерами в столовую, где, по мнению Эйтана, их уже давно ожидает грандиозный завтрак.       — Принятие пищи — это принятие из рук Божиих даров, поддерживающих нашу жизнь, — наконец обмолвился Отец Дюфресс. — Стол наш всегда должен быть умеренным: для насыщения нашего тела нужно совсем немного, кто пресыщается пищей или питием, тот неспособен к духовным упражнениям. Приятного аппетита, ученики.       — А, то есть теперь так можно оправдать два яйца на тарелке с почти сгнившим яблоком, — Эйтан косо смотрит на тарелку.       — Ради всего святого, Эйтан, будь добр прекратить, — недовольно шепчет Симон.       — Не вижу этих самых, ради которых буду добр прекратить.       После утренней трапезы по плану дня идет прогулка на свежем воздухе. Симон говорит, что обычно в такое время начинаются уроки, но из-за сложившейся ситуации было решено начать обучение на день позже.       Погода приятная. Солнце едва выглядывает из-за плывущих плотных облаков, прохладный весенний ветер пробирается под льняную рубашку, вызывая у тела волнующе мягкие ощущения. Эйтан расслаблено присел на суховатую траву, прикрыв усталые глаза. Неподалеку расположился Симон, держа в руках какую-то незамысловатую книжку о Боге. Было заметно то, как он старается быть рядом. Желание общаться было очевидным. Эйтан подметил, что у главного голоса школы, судя по всему, как таковых друзей не было, ведь все ученики, уже давно находящиеся здесь, разошлись по своим местам. Эйтан совсем немного проникся пониманием к одиночеству Симона, но это чувство мимолетно улетело, сливаясь с воздухом проворного ветра.       Неожиданно возле себя Эйтан чувствует приземление, глаза открывать не стал, показывая Симону нежелание разговаривать в данный промежуток времени.       — Вот это голос в нашем хоре. Научи так же, а?       Эйтан дергается от наглого голоса возле уха. Он резко открывает глаза и видит перед собой не соседа по комнате.       — Что?       Эйтана подловили, ведь выглядит он крайне обескуражено, увидя перед собой пару голубых глаз, ехидно смотрящих на него.       — Что? — по-доброму перекривлял незнакомец. — Говорю, научи меня, новенький, — уже не сдерживая улыбки, продолжил он.       И только сейчас до Эйтана дошло — да над ним же насмехаются! Нагло. Очевидно. Неловко…       — Ха-ха-ха, очень даже остроумно, — поджав губы и чуть сщурив глаза, Эйтан бегает взглядом по лицу незнакомца в поисках какого-либо внешнего изъяна, за который можно зацепиться.       Незнакомец приподнимает брови, чуть закусывает губу, подавляя рвущийся смешок. Довольно кивает.       — Себастьян Морель, — протягивает руку. — Я играл на портативе, когда ты поражал стены капеллы прекрасным голосом, данным свыше. — последнее слово он произносит точь-в-точь как Отец Дюфресс.       Эйтан недовольно прикусывает щеку, подавляя желание оценить действительно стоящее пародирование.       — Эйтан Авадья. — протягивает руку в ответ, рвано и быстро убрав ее обратно.       Парни еще пару секунд оценивают друг друга, как вдруг Себастьяна зовет его компания друзей и он молча покидает компанию Эйтана. Юноша еще долго и настороженно смотрит вслед новому знакомому с легкой тенью раздражения. Он начинает всерьез раздумывать как же его подловить на какой-то неумелости, глупости или неудаче. Показывать себя человеком, над которым можно поиздеваться, не входит в планы проживания и нахождения здесь.       — Эйтан, ты как? — плюхается счастливый Симон.       — Нормально. Что за Себастьян? — впервые за долгое время между соседями по комнате устанавливается длительный зрительный контакт.       — Хм, как бы объяснить, — действительно задумывается парень. — Если я голос школы, то он, пожалуй, пальчики? — кивает сам себе.       — Слишком проворные и наглые пальчики, раз он решил, что может оценивать мои способности, когда его никто не спрашивает, — Эйтан продолжает наблюдать за Морелем, а Симон радостно улыбается цитированию «пальчики».       После двухчасового нахождения на улице и бесконечной болтовни Симона о книге, которую он начал читать, пришло время тихого часа, поэтому все учащиеся расходятся по своим комнатам. Эйтана встречает плохо заправленная постель, на которой красуется записка с острым почерком и следующим содержанием: «Ученик, Эйтан Авадья, в следующий раз заправлять постель правильно, аккуратно и опрятно. Примите к сведению. Откройте сердце и впустите в него Господа. Аминь». Эйтан сердито вздыхает и сминает записку, закидывая ее за изголовье кровати.       Парень наблюдает за тем, как Симон переодевается в другую одежду, не пижаму, а в специальную для дневного сна. Русая макушка укладывается в постель, прикрывая глаза и тихо шепча молитву. И спустя десять минут спит мертвым сном. Убедившись, что Симон уснул, Эйтан осторожно и тихо выходит из комнаты в поисках неприметного помещения, в котором есть окно или что-то похожее на него. Хотелось курить.       Спустя несколько минут хождения по запутанным коридорам, Эйтан находит неприметный пролет, из-за угла которого доносится поток холодного воздуха. Чиркнув спичкой об короб, Эйтан поджигает самокрутку, затягиваясь мерзким, но расслабляющим табаком, который жжет горло. По телу разливается тепло, а голова постепенно становится ватной. Становится хорошо, приятно и наконец не так тоскливо. Где-то разносятся едва различимые голоса улицы, пресвитеров и природы. Кое-где даже слышится неразборчивый шепот совсем юных ребят. Кажется, это крыло для мальчиков еще совсем малого возраста. Последние тяги проходят рвано и быстро, от чего голова окончательно идет кругом. Вернувшись спешно в комнату, парень застает еще спящего Симона. Получается время вздремнуть еще есть.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

      Все-таки учебный процесс оказался неизбежен. Судя по разговору каких-то парней, урок религиозного образования никогда и не при каких случаях не отменяют. На нем обучают азам католичества: учиться служить и жить в католической вере.       Около пятнадцати человек входят в невзрачный светлый класс, в котором стоят несколько деревянных двуместных парт. Конечно же план Эйтана сидеть одному тотчас провалился — рядом оказался Симон. На вопросительный взгляд в сторону соседа по комнате, тот легко пожимает плечами и утверждает, что это его место и уходить от излюбленного угла в его планы не входит.       Эйтан с ленивым интересом рассматривает класс во время лекции пресвитера: на двери висит старое распятие, а на стенах красуются лики святых. Посередине находиться доска для записей мелом, на которой сейчас активно священнослужитель разрисовывает положение пальцев руки для правильного совершения крещения.       Оставшись в классе без пресвитера, ученики заводят разговор:       — По-моему, новеньким надо устроить обряд посвящения, а? — играя бровями, произносит парень с кривыми зубами.       В ответ раздается восторженный ответ от французских учеников, а евреи вели себя потише, ведь кто-то до сих пор находится в трауре, например, Эйтан. Все-таки страшные события минувших дней произошли не так давно, около месяца назад. Пробыв какое-то время в госпитале, Эйтана отправили сюда, посему частая смена обстановки в лучшую сторону никак не повлияла.       — Через несколько дней лето, нам однозначно стоит познакомиться поближе, чтоб провести последний год обучения достойно и весело.       — Тогда решено! Сегодня в час ночи встречаемся во дворике за школой, кто будет шуметь — убью, — кривозубый провел большим пальце вдоль горла.       — Что за умник? — шепотом интересуется Эйтан у Симона.       — Юсед. Тот еще командир, конечно. Ты, надеюсь, не пойдешь на грешно-посвящение? — беспокоится Симон.       — Надейся. Мне надо как-то отвлечься от происходящего, а тут подворачивается вариант побольше разнюхать о школе в Сент-Этьен, — осторожно оценивает взглядом присутствующих Эйтан.       — Считаю своим долгом стать вашим сопровождающим на сегодняшнюю ночь, — склоняет голову в легком поклоне сосед по комнате.       — Только без нравоучений и нытья про то, какие все грязные грешники, порочащие имя школы.       — Сделаю, — многократно кивает Симон. — Постараюсь, — добавляет шепотом.