Шрам

      Выбегая, как завороженные, ученики встречают первый, и для кого-то долгожданный, снег, крупными хлопьями падающий на замерзшую землю. Укутываясь в подаренный от Симона шарф, Эйтан, как маленький ребенок, выставляет руку вперед, ладонью ощущая быстро тающие льдинки. Холод чужд ему, он ухудшает здоровье и подкармливает лень - но надо являться абсолютным глупцом, чтоб не оценить столь редкую для этих мест красоту приходящей зимы.        Слабо улыбаясь, в старании не выглядеть глупо, он смотрит в глубь серого неба, которое повествует еще о долгом снегопаде.       - Запах зимы, как же он нравится мне, - Симон прикрывает глаза, вдыхая, что есть силы.       - Поедем с тобой домой на Рождество, так что заказывай, что угодно.        - Зовешь меня на Рождество? - не отрываясь на серой глади, Эйтан задет риторический вопрос.  Эйтан идет к засыпанной инеем лавочки, очищая ее для себя и Симона.        - Будет много вкусной еды и подарков, - загибает пальцы Симон. - Да и чего утаивать - со мной ведь не соскучишься, а? - своим плечом слегка подталкивает Эйтана.        - Однозначно. Моим долгом будет утомить тебя, чтоб ты точно выгнал меня, - отшучивается Эйтан.        - Даже самых вредных друзей не выгоняют на Рождество - радуйся, - Симон шоркает ногами, собирая у ботинок кучку снега.        Горячим паром Эйтан обдувает в миг охолодевшие костяшки рук, которые из-за последствий бесчисленного труда трескаются в сию же минуту. Кожа начинает неприятно саднить и пощипывать, от чего легкие отголоски прошлых ощущений накатываю Эйтана в прошлое. Где холодный ветер бил плетью по лицу, требуя повиновения и четко выполненной работы. А слезы были строго настрого запрещены, и не только по причине показателя твоей слабости - от них лицо мерзнет сильнее.       - Пчелиный воск - вот и первый заказ на Рождество, - замечая руки друга, говорит Симон. - Второй, пожалуй, варежки подстать шарфу.       - Спасибо, Симон, - Эйтан улыбчиво смотрит на Симона. - И, у меня тоже будет подарок для тебя, - почти невзначай добавляет.       Не зря же он выиграл в этом почти споре - будет верно потратить эти деньги на себя и на того, кто действительно ценен и сейчас без остановки расспрашивает о подарке, прося намекнуть, что это может быть.        - Зимнего дня, Эйтан! - протягивает руку внезапно подошедший Сайлас.        Эйтан кивает, пожимает руку и тут же стреляет глазами на рядом сидящего Симона, который без особого восторга осматривает вернувшегося одноклассника. Но Сайлас не глупец, по крайней мере то, что видит Эйтан, никак не соответствует характеристикам, полученным от приближенных к нему людей, он здоровается с Симон без всякой доли неловкости от воспоминаний прошедших лет.        - И тебе здравствуй, Симон, - Сайлас кротко кивает, оставляя дернувшуюся руку покоится в кармане дубленки.        - Рад видеть в сознании, - выделяет последнее слов Симон, произнося его несколько пренебрежительно и двусмысленно.        Сайлас, на незаметную для атмосферы диалога секунду, замолкает, проглатывая явную колкость со стороны старого знакомого. Привычная дружелюбная улыбка тут же появляется на менее болезненном лице.        - До сих пор греет, спасибо, - Сайлас поправляет потрепанный временем серый шарф в катышках, чуть вытаскивая его наружу для демонстрации.        - Спасибо, Господи, что согреваешь Изабе Сайласа в холодные и мрачные времена жизни мирской…- Симон прикрывает глаза, начиная читать проповедь, как первоклассный священник.        В ступоре Сайлас кидает короткое и четкое «до встречи», покидая компанию двух друзей сгорбившейся походкой и заправленными руками в карманы.       - Много кому даришь шарфы? - уязвлено спрашивает Эйтана.        Смутившийся Симон отрицательно мотает головой, пытаясь подобрать верные слова для формулировки ответа на такой явный показатель…ревности что ли?        - Очень мечусь между двух сногсшибательных ответов, но…- Симон заглядывает в лицо Эйтана, пытаясь уловить настрой друга. - Мы сшили его вместе, вышел он скверно, конечно, но в наличии шарфа он нуждался больше, нежели я, - подытоживает Симон. - А наши я сам лично попросил у мамы сделать, потому что так хотел.        - Ясно, - кротко отвечает Эйтан.       - А что ревностно, что я дружил с кем-то до тебя? Ага-а-а!  - Симон делает щелчок пальцами в победном жесте.        - Один из сногсшибательных ответов, я предполагаю, - Эйтан поджимает губы, вздымая брови вверх.        Вместо лишних слов Эйтан приобнимает Симона за плечи, с излишним усердием натирая их в попытке согреть. Симон довольно смеется, кивая самому себе, и свободной рукой приглаживает свой шарф. Эйтан, в целях прекратить затянувшейся спектакль, подталкивает друга к обратному возвращению в школу - он уже изрядно замерз. И даже росинка смущения, свалившейся с хлюпающем ударом на голову, мало греет его.       Старательно рисуя на уроке ботаники эскизы растений с прилегающими к ним схемам, Эйтан уже который раз обращается на помощь к резинке, протирая лист тетради почти до дырки.       Если смотреть объективно, то рисунок вполне ясен и понятен для самого Эйтана - и этого должно быть достаточно. Но свойственная ему до крайности придирчивость не позволяет остановиться перерисовывать одно и то же раз за разом. Серая клякса от карандаша уже никак не убирается, и Эйтан на грани с треском вырвать уже испорченный лист, в попытке начать все заново.        - Мне стоило выхватить твою тетрадь и нарисовать все самому, вместо бесконечных вопросов о помощи, - Симон безнадежно мотает головой.        Эйтан цокает, оставляя замечание без какого-либо комментария. Он все прекрасно понимает - учиться ведь нужно! И это истинно-верная позиция.        Так точно было несколько секунд назад, пока его имя, громом, не произносят в классе, вызывая к доске для демонстрации конспектирования. Эйтан тяжело вздыхает, на языке смакуя почти вырвавшееся ругательство, и, под поддерживающе-насмехающийся фирменный взгляд Симона, тяжким грузом встает из-под парты. Проходя мимо парт, где заинтересованные глаза ожидают начала, Эйтан уже предвкушает этот триумф а-ля хорошо, что у нас не все так плохо и нам не достанется.        - Авадья, прошу развернуть ваши рисунки к классу, а затем положить тетрадь на стол, - нотки истеричности проскальзывают в голосе пресвитера. И, как кажется Эйтану, именно в моменты диалога с евреями.       Он молча и без лишних слов открывает тетрадь, демонстрируя результат своей работы. Где-то слева слышится ни то кряхтение, ни то хрюканье, так сильно схожее со звуком подавляющего смешка. Справа доносится сопереживающее ойканье, которое уже предостерегает о надвигающейся лавине. И смотря только на середину Эйтан видит Симона, задумчиво косящегося на пресвитера, Сайласа, который, в привычно яркой манере, морщится от почти зияющей дырки в тетради, Себастьяна, слабо мотающего головой без намека на улыбку, и Юседа, победно выдыхающего, ведь в его тетради конспект эскизом называть тяжело. Эйтан стыдливо смотрит на плакаты с фотосинтезом, перечитывая все строчки снова и снова, лишь бы не думать, что бестолковый Юсед справляется лучше чем он.        Ботаника, а в частности пресвитер, преподающий ее, всегда отличается острым стрессом, где все силы покидают твое тело на протяжении всего дня. И сейчас, ожидая когда фитиль догорит, Эйтан смотрит на исказившуюся гримасу священника , готовый принимать все удары словесных плетей.        - Отец Петит, я прошу прощения, что так прерываю вашу еще не начавшуюся речь, но, - Себастьян встает из своего места и медленно подходит к общему столу с Симону, шепча. - Подыгрывай, сын Божий, - он прокашливается, продолжая. - У Эйтана донельзя отвратительный конспект: рисунок почти стерт, бумага пожелтела, а слова…признаться честно, даже ваш круглый отличник Симон не прочтет все, - Себастьян грубо пихает в руки Симона старый конспект по их теме.        Ни на секунду не растерявшийся Симон цокает и чрезмерно театрально махает головой, негодуя:       - Действительно, как мог проглядеть? - Симон прикладывает указательный палец к губе, постукивая. - Видимо репетиции совсем выбивают из меня сил.        Отец Петит, не поворачиваясь к Эйтану, отдает тому тетрадь и по-старчески вредно проговаривает «переделать», отпуская его на место, без возражений признавая свою «оплошность». Прожевав почти невнятно о том, что к следующему уроку данный рисунок будет проверен абсолютно у каждого, Петит отпускает парней на пять минут ранее.        Под радостные вздохи, недовольное бурчание и едва слышимые оскорбления Эйтан, до сих пор неосознающий ситуации, молча собирает учебники и выходит из класса вместе с Симоном и Себастьяном.        - Спасибо, - кидает он в спины двоим.        - Не хочется признавать, но это было очень захватывающе, Себастьян, поэтому благодари его, - все еще шокированный созданной сценкой негромко говорит Симон.       - Не за что, иначе я бы не мог, - Себастьян слабо улыбается и пожимает плечами, ставя свою сумку на деревянный подоконник.       Эйтан облокачивается лбом о холодное стекло окна, чувствуя только сейчас подошедшую радость от прошедшей мимо него беды. Страшно представить, как досталось бы конкретно ему, если остальные расхлебывают этот шквал недовольства до двух учебных дней, бродя по школе с пустыми лицами.        - А как так вышло? У меня был идеальный конспект, - обращается Эйтан к Себастьяну с нескрываемым восторгом от провернутой аферы.        - Я обычно работаю с испорченным конспектом, по выбору Отца Петита, так как рисую лучше остальных, - Себастьян продвигается к Эйтану, ненавязчиво прижимаясь к его плечу. - Свой экземпляр я подсунул тебе - и, о чудо, старик забыл, что испорченных и старых экземпляра зачастую два, поэтому принял оплошность на свой счет.        - Я хочу снять по этому фильм, - восторженно комментирует Симон.        Эйтан слабо усмехается, подтверждая, что столь мелкий трюк оборачивается успехом абсолютно для каждого. Так еще выглядит донельзя правдоподобно, что ни у кого не возникло никаких вопросов, касающийся этой ситуации.        Отвлеченный сборами к  следующему уроку Симон присаживается на корточки, выкладывая все содержимое сумки на деревянную лавку, и раскладывает в удобном для него порядки. Иллюзия уединения накрывает Себастьяна и Эйтана, которые так и не двигаются с места, согревая плечи друг друга.        - Поможешь нарисовать? - тихо спрашивает Эйтан, надеясь, что Симон не услышит.        - Помогу, - кротко отвечает Себастьян, не скрывающий своего пристального взгляда.        Эйтан тушуется  от такого очевидного порыва. В обычные дни их мимолетных и ярких встреч Себастьян предпочитает упорно делать вид, словно они никогда не общались с Эйтаном. Избегает пересечений в малолюдных местах, маленьких будничных разговор об учебе и край невоспитанности - не здороваться, когда смотришь напрямую человеку в глаза.        Но Эйтан будет непроходимым идиотом, если сейчас решит расслабиться и глупо давить счастливую улыбку от того, что Себастьян лишь разговаривает с ним, как подобает тому вежливым людям в современном обществе. Однако какое сильное желание, точно расплавленный с золотистой корочкой сыр, распластаться на этом ледяном подоконнике неотрывно наблюдать за притягательной мимикой.        - Симон будет задавать вопросы о дыре во лбу, прожженной из-за твоего взгляда, - Эйтан слабо толкает Себастьяна в плечо, вызывая у того легкую улыбку с насмешливым прищуром.        - Про это тоже можно снять фильм - очень захватывающе, - играет бровями Себастьян.       Эйтан закидывает сумку на плечо, устраивая ее ремешок поближе к шее. Не думая ни о какой рациональности он дергает Себастьяна за руку, призывая идти в класс, подготавливать рабочее. Осматривая не сопротивляющееся тело, злопамятный взгляд смотрит на шею, которая спрятана высоким горлом черно-бордового свитера, точно как…       - Морель?        - М? - удивленно хмыкает Себастьян, не привыкший слышать такое обращение от Эйтана.        - А, цвет свитера напоминает сорт черной вишни, - спешит объяснять Эйтан, несильно жестикулируя пальцами.        Себастьян осматривает себя с ног до головы, оценивающе пробегая по всем преимуществам сегодняшнего образа.        - Я предпочитаю более светлые оттенки в своей повседневности, - приглаживает свитер Себастьян. - А единственной одеждой, прикрывающей горло, осталось это бордовое нечто, но…- он расправляет плечи. - Когда ты выразил такую ассоциацию - носить его стало в разы приятнее.        - Прикрыл шею? - с нотами провокации и раздражение задает вопрос Эйтан.        - Словно не понимаешь для кого, да? - иронизирует в ответ Себастьян.        Вспотевший и слегка нервный Симон подходит к изрядно долго заболтавшимся парням, прерывая их занимательный диалог громко положив сумку.        - Я и не замечал, что у меня в сумке такой бардак: стружка от чистки карандаша, куча маленьких бумажек для уже не нужных заметок, две чистые тетради - вот зачем они мне? - удивленный свое несобранности рассуждает Симон.       Переключив полностью свое внимание в направленные на себя глупые обвинения, парни прерывают нарастающую между собой не то перепалку, не то флирт в перемешку с раздражением, оставляя этого разговор висеть в воздухе. Благо не грузом, а лишь большим предвкушением от последующих встреч с друг другом.        Следующий день оказывается, как говорят здесь некоторые - задорным четвергом. Эйтан не силен в озорстве или потехе, предпочитая им иронию, но все-таки четверг жалуют многие. Уроки удивительно просты и непринужденны: математика, на которой многие предпочитают поспать под монотонный говор Отца Матиаса, вероведение под руководством Отца Дюфреса, который один из немного увлеченно рассказывает свой предмет. Хор - уже стал терпимой частью в быту Эйтана, поэтому пооткрывать рот час-полтора под незамысловатые песни не составляет никакого труда, учитывая, что чаще их занятия превращаются в репетиции Симона.        - А после хора что там? - громко спрашивает Юсеф за завтраком.             - Уборка или каллиграфия, так и не вспомнишь, - отвечает одноклассник, одновременно поедая свой завтрак.        Юсед махает рукой, давая понять, что самое важное он уже услышал - можно пойти поспать вместо всей неинтересной рутины.        У Эйтана уже ни раз встает вопрос, что из себя представляет Юсед, раз все безоговорочно игнорируют его грубое и эгоистичное поведение ко всему, что находиться в этой школе. Но лишний раз залезать в муторную словесную перепалку рассказов бывалого сказочника желание он не горит, поэтому свой людской интерес тушит фантазиями о бесконечном говоре с вечно плюющимся ртом.        Допивая компот из сухофруктов, Эйтан со звоном ставит стакан на стол, довольно испуская дух из-за сытости живота. Краем глаза он замечает поглядывающего на Сайлас, который всячески изворачивается до привлечения внимания Эйтана, жестами показывая приглашение покурить. Многократный кивок - они уже заворачивают за «сквозняк» - угол, где постоянно курят школьники, а может и парочка пресвитеров, которые негласно решили оставить существовать это место, пока кому-то не настучат по голове.        -Спасибо. Достать сигареты, порой целое дело, - дрожащими от восторга пальцами затягивается Эйтан.        - Я в свое время как делал - курю до середины, оставляю бычок, затем и его докуриваю, - выдыхает дым Сайлас, приплясывая на месте, согреваясь.       - Я в точности также! - Эйтан несильно смеется и активно качает головой в знак согласия.        Сайлас в приступе нарастающего смеха запрокидывает голову назад, начиная неслабо бить себя по плечу. Наблюдающий за всем этим Эйтант, несвойственно для себя, прыскает от смех, пряча от непривычки открытое и радостное лицо. Ему от самого себя странно - неужели долгое воздержание вызывает целый ураган таких приятных ощущений? Обычно это расслабление в пальцах рук и небольшая ватность ног, а сейчас Эйтан ощущает гамму чуждых ему эмоций - искренний смех, задорность и безудержное счастье, в котором ни одна злая мысль не посмеется покуситься на него.        - Давно я так не смеялся, - остатки смешок ей вылетают с губ Эйтана, от чего его голос кажется слегка запыхавшимся.        - Я рад! Я так рад, что ты мой брат-шрам! - Сайлас протирает сонные глаза, но на его лице все также играет улыбка. - Нам надо куда-то выбраться - тако-о-о-ое тебе покажу.        - Уже готов! - Эйтан снова начинает дурковать, делая голос более властным и командующим, посмеиваясь с собственной пародии на армейский тон.        Парни идут на уборку о чем-то бурно переговариваясь, не обращая на рядом стоящих никакого внимания, даже напряженный взгляд Симона липкой жвачкой не отпечатывается на рубашке Эйтана, который в обычные дни остро чувствует негодование друга. Сайлас без умолку рассказывает о днях в больнице, где познакомился со многими раненными или больными ребятами, в чьих глаза оставалась только печаль и пессимистичный взгляд на будущее. Но с его пробуждением - все, как по волшебству, стали радостнее и беззаботнее - они не чувствовали фантомных болей, головокружения и хоть какого-то намека на депрессию.        - Ты простой парень - хороших людей всегда привлекает легкость, веющая от человека, - заключает Эйтан, подавляя зевок.        - Я так рад  этому, - благодарно произносит Сайлас.        Разойдясь не надолго по разным кабинетам, Эйтан приступает к чистке архива совместно с Симоном.                   Осматривая внимательно пыльные и древнее документы, Эйтан старательно вчитывается, что на них написано.        - Почему архивы? Ты же знаешь, что совсем в этом не смыслю, - с упреком начинает Эйтан.        Симон молча подходит к нему, пытаясь разобрать полустертую запись. Подув на нее, что есть силы, их головы тут же окутывает плотное полотно черной пыли, застилая перед глазами абсолютно все. Эйтан зажмуривает глаза и сильно махает руками, стараясь разогнать смрад в этом мавзолее, ибо иначе это не назовешь. Симон отбегает в маленьком окну наверху, душась в диком приступе кашля.        - И для твоих связок - это тоже не полезно, - ставит точку в своей правоте Эйтан.       Не в силах сказать хоть что-либо Симон быстро кивает, полностью соглашаясь со сказанным. Идея легко покопаться в бумажках - провалена. Эйтан с хлопающим звуком двери выходит из комнаты на пути к преподавателю с целью поменять занятость на помещения, слыша от Симона хриплое и виноватое:       - Я хотел провести время вдвоем!        Действительно, после того дня уборки в помещениях Эйтан толком и не проводит время совместно с одним лишь Симоном. На протяжении недели Сайлас, как бы невзначай, возникает за их спинами, следуя по пятам почти целый день. Даже громкое молчание Симона, демонстрирующего явное недружелюбие, ни капли не смущает его. Наоборот - будто это безмолвие дает ему разрешение оставаться здесь без всяких но. А Эйтану этому только и рад: у него новый приятель, который вытягивает его в пучины самозабвения собственных мыслей, благодаря его волшебным сигаретам. И слова «волшебный» можно произносить без доли сомнение, ибо как объяснить полную безмятежность лишь от одной затяжки. Да, время не стоит на месте, раз люди доходят до таких изобретений как этот табак, способный заменить алкоголь.        Выкуривая уже вторую сигарету, Эйтан опирается на плечо Сайласа безудержно, смеясь от историй с его детства. Смысл этого незамысловатого рассказа улавливает он слабо, но манера и голос Сайлас пробуждают в нем безумную и навязчивую смешинку.        - Ты так радостно смеешься. И мне приятно, что именно я помогаю тебе с этим, - Сайлас соединяет их лбы в братском жесте.        На это излишне личное движение Эйтан реагирует буднично, точно они взаправду родные братья, встретившие друг друга после войны.        - Спасибо, что пришел наконец-то в эту школу. Эта угрюмость и наглость, которая исходит со всех сторон, - Эйтан тяжело вздыхает, кладя голову на плечо приятеля. - Я так устал.        - Да, когда голова живет отдельна начинаешь сходить с ума. А там и до дурки недалеко, а поверь местечко это жуткое, - глаза Сайласа вмиг приняли пустой вид, словно его тело сейчас перемещается в иное для мира место. - Но курение спасает наш сегодняшний день.        Не замечая шагов, доносящихся из-за угла, парни совершенно не меняют ни позу, ни тон и тему своего разговора.  Завернувшие к ним мимоходом оказываются Юсед в сопровождении со своими друзьями и Себастьяном. Те переглядываются, с неприкрытым презрением осматривая ватные тела Эйтана и Сайласа, лишь Себастьян непрерывно смотрит в темные глаза, впервые глядящие сквозь него.        Сайлас с широкой улыбкой и душевным дружелюбием открывает свой старенький портсигар, безвозмездно предлагая  сигарету. Себастьян естественно отказывается с явственным отвращением на своем лице: его нос морщится, будто учуял что-то по-черному гадкое, а рот слегка в кривоватой гримасе обнажает зубы. Но что поистине поражает Эйтана так это равнодушное «нет» сказаное наотмашь Юседом, который за халяву способен станцевать чечетку.        - Да что с вами не так? - с явным скептизмом спрашивает Эйтана, пытаясь приподняться.        Себастьян молча падает ему руку, предлагая помощь, но кураж в крови так и просит выплюнуть весь накопившейся негатив за эти дни. Задевая чужую руку снисходительным хлопком, Эйтана приподнимается без чужой помощи, выпаливая:        - Пошел ты.        Довольный Сайлас испускает удовлетворительный смешок, невнятными звуками подбадривая хамство по отношению к общему раздражителю.        -Тебе стоит отдохнуть. Поговорим завтра, - не скрывая раздражения, Себастьян дергает рукав Эйтана.        - Не-не, иди-ка ты в пекло, Морель, - Сайлас тыкает Себастьяна в плечо, тут огребая толчок в грудь от Юседа.        Себастьян прикрывает глаза, стараясь совладать с бушующими эмоциями внутри. Происходящее изрядно выводит его и это так естественно отражается, что Эйтан слегка удивлен увидев эту новую эмоцию на досконально изученном лице.        - Мне неприятно смотреть на тебя, а вести диалог и подавно, - обращается Себастьян к Эйтану, игнорируя словесные нападки Сайласа. - Логичнее будет поговорить завтра, если будешь вести себя уважительнее.       - Мне реверанс еще сделать для вашей персоны? - снисходительно усмехается Эйтан.        - Для начала в себя приди, Авадья, - Себастьян осматривает его вновь, и уходя цокает.        Эйтан чувствует себя уязвлено, слыша как произносят его фамилию. Этот оттенок презрения, брезгливости и открытого наплевательства очень напоминает манеру Жаклин, которая некогда ранее в точности схоже произнесла его фамилию. «Авадья» - этот голос кислотой разливается по венам, вызывая очередной приступ ненависти к себе и своему естеству.        Под звуки удаляющих шагов Эйтан оседает на стену, головой прикладываясь  с холоду камня. Он закрывает уставшие и сонные глаза, желая полностью абстрагироваться от происходящего вокруг него. Но уже изрядно надоевший нездоровый гон Сайласа въедается в уши со словами:       - Я бы прибил этого ублюдка.       А Эйтан готов? Сейчас в табачном дыму, который заполняет все без остатка - да, пожалуй, смелость оборвать все связи присутствует. Но где-то в грудине тихим писком отзывается тоска, шепча, я не хочу. Зачем это коснулось Эйтана? Почему он?