artifical

Большинство людей не могут дышать под водой дольше одной минуты. Профессиональные спортсмены способны задержать дыхание на пять минут. Мировой рекорд составляет двадцать четыре минуты и тридцать семь секунд. Но Хенджин не продержится и секунды. Поэтому он нырнул с головой. Когда сквозь шторы в помещение не поступает свет, иногда дело не в самих шторах. Плотную ярко-зеленую ткань любовно обхватил карниз, без него бы и не держалось это подобное расцветающему лугу вдохновение. Но, кажется, обладателю этого «искусства» до этого нет дела. Светловолосый парень двадцати — в действительности двадцати трех — лет абсолютно не увлечен сияющим снегом за окном. Разве есть смысл в наблюдении за умирающим городом, потонувшем в белом цунами? Беспокойные тени оседают на стенах, играют в салки, остаются в беспроигрышном положении. Проиграл Хенджин. Покрытые жемчугом уличные деревья почти отвлекают его от разглядывания мерцающего образа, воплощения изящества. Пляски и игры на стенах прекращаются, тени дают Хвану шанс отыграться. К счастью, он бесповоротно проигрывает самому себе, потонув в почти собственных блестящих глазах. — Как тебя зовут? — он опасливо, отрывисто двигаясь, поднимается с кровати. Это сияние. Живая картина. Чем-то похожий на самого Джинни парень не подает признаков жизни, замерев под влюбленным взглядом. — Я слышу, как бьется твое сердце. Упс, ловушка. Разве Божество способно попасть в капкан? Нет. Это невозможно даже после тщетных попыток подобрать сравнения к недостаточно человеку и избыточно Богу. Практически прозрачная кожа виднеется на обнаженных от одежды участках его тела. Белесые потоки волос будто стекают челкой по бокам к глазам. К глазам. Мысленно позабытые эпитеты были бы к месту. Человек бы схватил это «восхищение» и спрятал внутри себя. Потому Джин секундно раскрывает руки — Иисус на распятии — и пытается ухватить саму любовь в неприкрытом чистом виде. Зажмуренные веки широко распахиваются, по щекам текут мраморные слезы, почти достают до изрезанной души. В реальности же капают на пол. Хенджин сжимает пальцами собственные ребра, продавливая кожу сквозь синтетику. Хван ждет следующего раза, проверяя каждый миллиметр своей квартирки. Потерявший музу художник, пойманный в ловушку хорек и скорбящий о грехах священник. Все это совмещается в нем. На щеках проступают рубиновые пятна каждые полчаса от пальцев, стирающих соленую воду. Конец декабря сожалеюще дарит холодный освежающий воздух. По крышам мелодично, но бессвязно барабанит дождь кончиками своих мокрых пальцев. Они леденеют из-за морозной зимы. Совсем скоро той же ночью — для Джинни вечность — на бумаге, покрытой слезами, проявляется надпись. Он сразу узнает этот почерк, что душераздирающе похож на его собственный. Тогда можно ли ему считать себя подобным Божеству? Точно нет. «Феликс». Как же магически привлекательно переливаются буквы между собой, выведенные соединения буквально умиротворяют жаркий пыл поисков утерянного чувства. Оставленная записка сжимается и мнется в дрожащих длинных пальцах. — Зачем ты так мучаешь меня, Феликс? — шепчет погранично слезливо и восхищенно Джинни. Влюбляться с первого взгляда не позволяла гордыня, но в нем она пропала за считанные секунды, едва тот увидел свое блаженство. В чужом молчании и боли под ребрами парень наконец засыпает вместе с городом. Соседи слева должно быть проснулись еще в семь утра, когда за стенкой тягучее «Фе-е-ели-и-икс» бодряще давило на уши. Что за бестолковая наглость? Хенджин прижимается спиной к комнатной двери, тяжело ударив по ней кулаком несколько раз, пока не услышал хруст дерева. Феликсу хватит этого, чтобы пройти без препятствий к нему? Этого недостаточно. Парень выламывает дверь почти полностью, разбивая костяшки в кровь, ободрав кожу. Он был готов содрать ее с каждого участка своего тела ради второй встречи. — Зачем ты мучаешь себя? — слух ловит слова из воздуха позади. Джин остервенело разворачивается, потратив на движение свой минимум по времени. Это Феликс. Это, блять, Феликс. — Где ты? Пожалуйста, не уходи от меня, — отчаянные глаза наполняются горячими слезами. Сможет ли эта влага помочь осколочным ранениям внутри? Светловолосый ползет к уже полюбившемуся силуэту, заранее добровольно принеся свое тело в жертву. Пальцы почти касаются чужого бедра, но Ликс бежит, ускальзывая. Насмешливое хихиканье проносится между костей и внутренностей Хвана. — Не убегай от меня! Ты больше не спрячешься... — Он вскакивает с колен, схватив на ходу безвредный табурет. С размаха мебель влетает в стену, не задев ни сантиметра от гибкого Феликса. Не оставив и мятежной тени после себя, он исчезает, будто услышав боязливые мысли Джина. Подрагивающие ресницы служат занавесом для страданий и нового чувства — ярости. Парень сносит пострадавшую табуретку, метнувшись к просочившемуся сквозь стену... Божеству? Руки ловят пустующий воздух, раздражительно ударив правдой в мозг: — Где ты?! Я найду тебя... Я присвою себе тебя... — это ли не любовь? Краски распластались, отлетев на пол. Хенджин крушит стол, сбрасывая с него абсолютно все свои вещи, разбивает зеркало, с убийственным шармом высматривая всяческий свободный — теперь свободный — уголок. Сквозь время льется жажда поймать и овладеть. Кровь остается на любой поверхности, размазывается вместе со слезами. — Хватит прятаться! Я знаю, что ты здесь, ты просто играешь со мной, ничтожное Божество! — Джинни пробирает порицающий смех. Востребованные комики бы позавидовали его изысканному юмору. Хотя секунды отсутствия Феликса стоят ему жизни. Поворот на сто восемьдесят градусов. Хохот стихает. Очаровательный мерзавец сидит прямо за окном на его балконе, свесив ноги. Возможность заболеть крайне сильно велика. Хван незначительно улыбается, самодовольно хмыкнув себе под нос. Он несется к своей цели, шибко толкнув дверь балкона. Между ними остается пару сантиметров совсем скоро. Парень почти чувствует тепло кожи под своей ладонью, потянувшись рукой вперед. Свободные пальцы тут же отрезвляюще хватаются за балкон. Хенджин почти падает вниз сбросившимся камнем, следуя за Феликсом, когда понимает, что тот снова исчез. Мороз обнимает блондина за спину, поощряюще целуя в шею. Окна, привлекающие таргетинговым светом внимание Джина, иногда мигают, будто подбирая нужный цвет. Гирлянды, будто вышивкой лежат на окнах. Деревья уже не кажутся такими вычурными на фоне тусклой темноты города. Парень, тихо хихикнув и затянувшись от сигареты, выдыхает дым в воздух. Смысла особого в курении у него нет. Не хватает грязи внутри — выпускайте ее в мир. Никотин просачивается в легкие, почти полностью перекрыв доступ к кислороду. На помятой бумаге Джинни каллиграфично выводит свое единственное желание на Новый год, обращаясь к совсем другому Божеству. «Дорогой Дедушка Мороз, я не знаю, как вел себя в этом году, но я очень хочу дотронуться до него хоть раз». Письмо падает вниз с балкона, намертво оседая в снегу, как мог бы упасть сам Хенджин. Он проходит в тепло, плотно затворив дверь. Хван бьет себя в грудь, надеясь, что сердце безболезненно выронит вместе с ударами. Ноги подводят его, он падает на колени, хватается за занавески — будто это поможет — рвет единственный цвет в своей комнатке. Затылок сталкивается с твердым линолеумом, лучи не такого уж и яркого солнца покрывают уязвимое тело. Завернувшись в плотную ткань, Джин надеется, что исчезнет тоже вслед за Феликсом. Ему до боли в ребрах смешно. Какой же карикатурный хаос он устроил у себя в голове. Сил не остается. Разве такое чувство, как любовь, достойно хотя бы существования? Разве блондинистый парень, нашедший любовь в виде Божества, огорчится, если она ненадолго исчезнет? Хенджин бьется в истерике, содрогаясь то ли от холода, то ли от боли, пронзающей все тело разом каждые пару минут. Разве это и есть любовь? Нет. Любовь — это сам Феликс. Коснуться этого Бога, подобного человеку, уже станет высшей наградой. Такое чувство не способны ощутить люди, они просто вознесутся на Небеса от малейшего прикосновения. Оно обожжет, однако подарит самое крупное наслаждение, взрывающее все внутренности. Джинни был непозволительно близко и бесконечно далеко. Утренняя ванна не помешает, курение для бодрости тоже не будет лишним. Ночью навещали соседи, Хвану пришлось открыть, нагло и глупо отмазавшись, что работает в театре. О Божестве, что назвали Феликсом, не позволяется знать ни единой душе. Вода щекочет бледноватую кожу, робко приобнимая за плечи. Джин улыбается, смывая с себя груз, вину за то, что наговорил Ликсу. Как мог позволить своему языку высказываться так грубо в его присутствии? Тем более в адрес Бога. Былое умирение смывается вместе с безмозгло приподнятыми уголками губ. Парень подскакивает на колени, будто и не ощущая сильное жжение оставленнных — им же самим — ран. На коврик пред ванной оседают капли плеснувшей воды. Хенджин цепляется пальцами за мыло, не прекращая отрывисто дышать, уже не в силах справиться с любой реакцией собственного тела. Сдерживая рвотные позывы, он старательно намыливает язык, с силой надавливая куском бледно-зеленого мыла. Слезы, вызванные рефлексом, не заставляют прекратить. Это заслуженное наказание. Горло сжимается, периодически вздрагивая. Ванна залита до краев. Джинни бросает взгляд в воду, но образовавшийся перед глазами туман не сразу позволяет рассмотреть расплывчатые очертания его спасения. Среди мелких волн он замечает насмешливые глаза, наблюдающие за его пыткой. Задыхаясь и даже не смыв слой мыла с языка, Хван ныряет, зная, что Феликс точно должен быть там. Его ждет само Божество, которое из всех порочных людишек выбрало его. Будто оказавшись в глубоком море индигового цвета, он протягивает руку вперед. Полость рта жжется. Слезы текут даже под водой, когда он ощущает слабое тепло на своей ладони. Спустя долгие секунды парень видит, что его руку крепко держит чужая. Хенджин сияюще улыбается, переплетая пальцы и прикрывая глаза.