Палачи тоже умирают

Три года спустя

Привыкнуть к итальянскому Рождеству так и не удалось, пусть никаких иных Гермиона будто бы и не проживала вовсе. Она не помнила ни одного праздника за первые тридцать лет жизни — она, если честно, не могла о себе сказать ничего, что с ней происходило в те годы, — однако могла рассуждать об ощущениях. И могла утверждать, что в царящей вокруг атмосфере веселья ей было чуждо абсолютно все. В Италии ни снега, ни завесы тумана за окном, ни мурашек по коже от врывающейся с улицы прохлады, когда отворяется дверь, чтобы впустить в наполненное до духоты помещение новых и новых гостей. Ни привычной пищи, чей вкус вроде как загадка, но такая, что до слюноотделения; ни строгих правил, которых придерживаешься, даже если свод никогда не читал; ни знакомых мотивчиков, постоянно крутящихся в голове, пусть слов совсем не знаешь. Это что-то на уровне инстинктов. Когда читаешь статью в интернете и ощущаешь ностальгию по местам, в которых не был. В случае Гермионы — был. Но в той жизни, что из разума напрочь стерлась. Заслышав раскатистый смех, Гермиона в очередной раз поймала себя том, что итальянцы ей кажутся несуразными и излишне открытыми. Она слабо улыбнулась этому мысленному замечанию, поворачиваясь к хохочущему на всю гостиную Марку, который активно жестикулировал, объясняясь с хозяйкой дома — изящной Мартой, — и при этом продолжал что-то жевать. Гермиона не сдержалась — сморщила нос, наблюдая за столь беспардонным поведением. Однако, кажется, подобное здесь смущало только ее, и это еще одна монета в копилку к тому, что все вокруг ощущалось чуждым. Как и повсеместное чрезмерное гостеприимство. Гермиону напрягала непосредственность итальянцев при первом знакомстве и бьющая бешено жизнь, будто вокруг всегда царит праздник. Порой она уставала от экспрессивности приятелей так сильно, что на несколько дней валилась в кровать с мигренью, на что ее муж, прикладывая к ее лбу прохладное влажное полотенце, начинал бурчать, что можно вообще ни с кем не общаться и напрасно себя не мучить. Ее муж вообще любил настаивать на том, что им и вдвоем отлично. Периодически он предлагал какие-нибудь экстраординарные идеи вроде той, что они могут сорваться куда-нибудь за полярный круг и наслаждаться только друг другом, ведь денег у них достаточно, чтобы не утруждать себя работой и неприятным обществом. Гермиона вступала с ним в споры редко, чтобы не пробуждать в нем то, чего откровенно сторонилась, но в этом вопросе была весьма категорична — их городок и так не насчитывал и десятка тысяч жителей, они уже почти отшельники. Она не то чтобы нуждалась в стабильном окружении, но все же… Порой ей и так казалось, что она сумасшедшая, потому и наедине с собой она старалась не оставаться. Улыбка Гермионы, когда она обернулась к хрупкой девочке, ерзающей на ее руках и внимание старающейся привлечь, получилась натянутой. Она показательно сморщилась, стараясь выглядеть карикатурно, когда маленькая непоседа потащила ее на себя за кудряшку, и, перехватив ребенка поудобнее, щелкнула проказницу по вздернутому носу, чтобы следом начать щекотать. — Это кто тут играется? — заворковала Гермиона с девочкой, теряя крохи скверного настроя, и рассмеялась следом за малышкой, когда та принялась выворачиваться, как будто совсем не боялась, что может упасть. Как будто доверяла взрослому без оглядки. — Ватит, ватит, — заверещала девочка, проглатывая звук «х» и не переставая хихикать, что искажало и так несформированную речь до едва различимой. — Точно хватит? — впрочем, Гермиона так часто играла с ней в поломанный телефон, что легко понимала. Девочка активно закивала, щуря светло-серые глазки и сверкая кривоватыми молочными зубами. — Обещай мне, Лира Бернардески, что больше не будешь делать мне больно, — затребовала она, как у взрослой. Но в ответ на смеющийся взор ответила таким же, отставляя мизинец. Лира с готовностью предложила свой с мерцающим темно-синим ногтем, который ей мама выкрасила в тон нарядного платья, украшенного звездами бисера. Они скрепили «обещание», заговорщицки склонив друг к другу головы, и следом каждая потянула руку на себя, сопровождая жест шумным выдохом, выдающим звук «пф-ф-ф». Лира прижала ладошки к щекам, и Гермиона вновь не смогла сдержать улыбки — в этот раз широкой и совершенно искренней, — пересчитывая взглядом точки веснушек на смуглом лице девчонки. Она малышку обожала — та с первого дня их знакомства тревожила струны в душе ангельским видом и поднимала настроение, носясь вокруг неуставающим электровеником и лопоча что-то на детском, пока еще мало напоминающим полноценную речь. Но и боль глубокую причиняла — тоже. К сожалению. — Гермиона, — донеслось со стороны заглушаемое громким смехом. Она тут же оторвала взор от Лиры, чтобы выцепить в толпе Виолетт. Красивая высокая женщина, с которой Гермиона в их небольшом тупичке уютных домов подружилась больше всего, пробиралась сквозь толпу их многочисленных соседей, прикрывая ладонью влажное пятно на платье — след попытки смыть пищевое недоразумение. Приблизившись, та нос сморщила, провоцируя Гермиону на тихий смешок, и, поправив серебристые пряди длинных волос, в честь праздника завитых в кудряшки, ладони протянула, чтобы перехватить Лиру. — Спасибо огромное, — поблагодарила она, улыбаясь своей маленькой копии, которая, перебравшись на руки матери, тут же ухватила ту за шею, чтобы губами к щеке прижаться. — Без тебя я бы свихнулась. — Брось, — отмахнулась Гермиона. — Я люблю эту малышку. Она с нежностью посмотрела на девочку, которую воспринимала не меньше, чем по-матерински, и время с кем всегда стремилась провести побольше, пусть порой это и хлестало по ней кнутами скорби о тех детях, что она никогда не сможет мужу подарить. Даже имя Лиры и то что-то глубоко внутри тревожило, скручивая тоску в болезненный ком. Гермиона выставила ладонь и пальцами пошевелила, шкодно улыбаясь ребенку. Лира сразу же среагировала, давая «пять», а после спрятала смущенную улыбку в изгибе шеи матери. Причина такого нетипичного поведения прозвучала следом: — Горячий придурок на горизонте, — понизив голос до шепота, уведомила Виолетт, и бровями светлыми дернула. Стоило Гермионе глаза закатить, и та захихикала совсем не так, как дóлжно тридцатилетней женщине — матери троих детей и супруге уважаемого человека, занимающего не последнюю должность в правительстве их маленького городка. — Дамы, — привлек внимание тот самый горячий придурок, оказавшись у Гермионы за спиной. — Беттино, — произнесла та слегка надменно — понахваталась привычек у любимого мужчины, — поворачиваясь. Она проскользнула взглядом по большой гостиной дома в поисках знакомого силуэта, однако ее муж задерживался на работе, так что свои «баррикады» от навязчивого соседа придется пока защищать самостоятельно. Честное слово, она это ненавидела — отстаивать себя сама. Кто-то нарек бы ее инфантильной и оказался бы абсолютно прав, вот только вряд ли понял бы причины. А они буквально на поверхности: когда ты о своей личности знаешь только по рассказам, сложно за нее «воевать». — Гермиона, — сладко протянул ее имя мужчина. — Потрясающе выглядишь. Беттино демонстративно сальным взглядом облизал ее силуэт, облаченный в иссиня-черное приталенное платье, расшитое жемчугом, и Гермионе захотелось пройтись по коже ногтями до кровавых царапин, лишь бы содрать с себя ощущение чужого желания. — Ой, кажется, нас папочка зовет, — издала возглас Виолетт и широко улыбнулась, когда в ее сторону метнулся умоляющий взгляд. — Прошу нас простить. Она подмигнула втайне от Беттино, который не мог ее увидеть, уставившись на изящные ключицы Гермионы. За столь детские провокации женщине захотелось прописать знатного леща, потому что Виолетт прекрасно знала, насколько внимание этого мужчины Гермионе в тягость, однако все равно ненавязчиво его к подруге подталкивала. И нет, она явно не преследовала цель их свести, ведь кольцо на указательном пальце Гермионы, как и то, кто его надел, для нее далеко не тайна. Это просто блажь. Придурь домохозяйки, жадной до страстей, о чем она и поведала пару недель назад. Когда они устроили парный девишник за бокалами сангрии, Виолетт заговорщицки сказала, что мужу Гермионы не помешало бы понервничать, а то он слишком любил работать. Гермиона ненавидела, когда ее муж нервничал. — Пока, Гелмина, — помахала ручкой Лира, обнажая по-детски страшноватые зубы, и Гермиона тоже ладонь взметнула, мысленно простонав. Да ну можно нет? Гермиона отступила к окну, подцепив со столика початый бокал вина, который оставила дожидаться, пока она насладится обществом Лиры, и Беттино последовал за ней, не отрывая взгляда от покрывающейся мурашками мерзости кожи. Честное слово, порой ей хотелось начать таскать с собой перцовый баллончик. Пусть Беттино был приятен взору: адски горяч, молод, с живым темпераментом, все же Гермиону он не интересовал от слова «совсем», потому его обаяние воспринималось исключительно карой небесной. А еще этот мужчина буквально олицетворял качество итальянцев, которое раздражало сильнее всего: они прямого «нет» не понимают категорически, оправдывая навязчивые поступки в собственной голове разными антонимами. И честное слово, порой они так навязчиво переступали грани, что хотелось оглядеться в поисках чего-нибудь тяжелого, и сейчас Гермиона этого не делала только потому, что верила — толпа вокруг сможет сдержать Беттино хоть немного. Ее муж на подобные мысли, прозвучи они вслух, рассмеялся бы, а потом обязательно назвал слишком наивной. Наверное, так и было, как и то, что без его надежного плеча она чувствовала себя не в безопасности, и особо это проявлялось как раз в такие моменты — когда ее заставал в одиночестве кто-то гораздо сильнее физически, а в арсенале ее оружия разве что слова, но и те собеседником не воспринимаются всерьез. — Всегда поражаюсь тому, как твой муж не боится оставлять такую красоту без надзора, — вдохновенно произнес Беттино, встав слишком близко. Он голову склонил, и по плечу прошлось горячее дыхание. — Ты настоящее искусство, — пропел он хмельно. — Таких, как ты, необходимо держать под замком. — Даже после двух бутылок ты все так же поэтичен, — саркастично ответила Гермиона, стараясь отступить снова, но Беттино, будто цепью прикованный, последовал за ней. — Всего три бокала, — лукаво улыбнулся обольститель, который пользовался успехом у женщин — Гермиона часто слышала оды в его честь среди разведенок их квартала. Вот только ее он ни капли не впечатлял. — Я не пьян. Всего лишь говорю правду, — он прищурился, перехватывая ее взгляд, и она нахмурилась, стараясь придать себе боевого вида. — Если бы ты была моей женой, я бы никогда из дома не выходил. — Хорошо, что я не твоя жена, — грубее сказала Гермиона, едва справляясь с дрожью рук. Беттино по всем фронтам был пусть и навязчивым, но глуповатым и абсолютно безобидным, однако его общество все равно пугало. Гермиону вообще многое пугало. Сложно быть смелой, когда о мире ты знаешь лишь то, что тебе кто-то рассказал. — Это поправимо. Мужчина оскалил отбеленные зубы, и, чтобы хоть как-то защититься, Гермиона ладонь с бокалом подняла, практически тыча ему в лицо кистью с обручальным кольцом — вычурным, украшенным переплетениями розового и белого золота и небольшими бриллиантами. Беттино же пусть и увидел, но лишь бровь вскинул. — Разве кольцо что-то гарантирует? — спросил он, кажется, риторически. — Если того, кто его подарил, никогда нет рядом, — он демонстративно по сторонам заозирался. — Ты подменяешь понятия, — холоднее ответила Гермиона. — Это не его рядом нет часто. Это ты боишься появляться в поле зрения, когда он поблизости. Да, ее муж работал много — такова уж участь одного из ведущих хирургов единственной клиники в городе. Пусть они никогда не нуждались в деньгах — ее мужчина был выходцем из крайне состоятельной семьи, — но профессию свою он обожал, да и отмахнуться от обязанностей не мог, ведь заменить его просто не кем. Но все же он проводил подле жены все остальное время, буквально следуя за ней по пятам и охраняя ее не хуже цепного пса. Сегодня Беттино всего лишь повезло, что перед праздниками аврал в больнице был сильнее обычного. Но ему не могло везти бесконечно: — Ой, праздник закончился, — отшатываясь, Беттино забавно рот округлил, и на его точеном лице это показалось бы комичным, если бы Гермиона могла сфокусироваться на веселье. Но, почувствовав присутствие, она поежилась от мерзкого холодка, скользнувшего по лопаткам, и тут же отвернулась от навязчивого мужчины. Стоило ей встретиться взглядом с прищуром арктически-серых, и она вновь плечами передернула — ее муж таки явился. И пусть он явно недоволен тем, что в очередной раз застал Гермиону за разговором с чужаком, все же… Слава богу. Как всегда, одетый с иголочки и лощеный по-аристократически даже после тяжелой смены в хирургическом отделении местной клиники, Драко преодолел расстояние до них в три широких шага. — Доктор Уотсон, — тон Беттино сразу же переменился. Он голову склонил в жесте уважения, ибо негоже ссориться с медиками в их небольшом городке, где хороших специалистов по пальцам одной руки пересчитать, однако тем же ему не ответили. — На хуй пошел, — отрезал Драко, и бровью не поведя. Репутация репутацией, но, когда речь о принадлежащем ему, он на грубости не скупился. Демонстративно игнорируя мужчину, он привлек Гермиону к себе, больно ухватив за заднюю сторону шеи. Губы обожгло напором, на языке осела табачная горечь, смешивающаяся с выпитым ей ранее вином. Она уцепилась за лацканы его пиджака, назад отклоняясь и отвечая на развязный поцелуй, который точно никак не вписывался в вечеринку, где то и дело раздавался детский смех. Но Гермионе на такие сущие мелочи всегда становилось ровно, стоило любимому мужчине мелькнуть на горизонте. И это было так странно — ее привязанность к Драко. Их первая встреча, которую она по-настоящему помнит, произошла всего полтора года назад, и тогда они находились в совершенно разных эмоциональных положениях. Она не знала о себе ничего, была буквально белым листом, по которому не растекалось и крохотного пятнышка какого-то весомого опыта. Он же знал ее всю жизнь и много лет находился подле, считая самой близкой — буквально единственной, кому можно доверять. Однако, несмотря на то, что Гермиона понятия не имела о своем месте в мире, стоило им с Драко впервые пересечься взглядами, и чувства в ее груди полыхнули пожаром. Одна секунда — и после полутора лет ада ее дальнейший путь наконец предопределился. Ее судьба перестала ей казаться наказанием за какие-то ей неведанные, но явно страшные поступки. А считать так причины у нее были. Она часто задумывалась о том, за что же мироздание ее так покарало, лишив буквально всего, даже самой себя. Гермионе по документам тридцать три, но прожила она из этих лет лишь три последних. Ее первое воспоминание о себе — она в полной растерянности моргает, не узнавая местности, а в голове царит тишь, нарушаемая лишь одним вопросом: «Кто я?». Для нее стало тайной даже собственное имя. Полтора года она жила в статусе «неизвестная». В таком состоянии три года назад ее обнаружила в Риме престарелая семейная пара. Гермиона забилась от страха между мусорными урнами спального района и довела себя до острого психоза, потому что совершенно не знала, кто она и что делать. Сначала ее определили в неотложку, потому что ее руки и колени были жутко изодраны, одежда порвана, а глаза блестели настолько сумасшедшим блеском, что нашедшая ее старушка первым делом испугалась и только потом захотела помочь. Врачи подлатали ее физически, однако ментально лучше не становилось — Гермиона металась из угла в угол, как дезориентированное животное, которое мучают ультразвуком. Ситуация с каждым днем усугублялась, родственники, несмотря на то, что ее снимки крутили по телику, не появлялись, так что врачебный консилиум решил отправить ее на принудительное восстановление в психиатрическую клинику. Там она провела бесполезный год: с горстями таблеток, иногда в смирительной рубашке, всегда — в беспричинном трауре. Она не знала о себе ничего, кроме того, что потеряла кого-то очень важного — ее сердце безостановочно скорбело, запястье жгло фантомно, а слезы лились бесконтрольно, когда она слышала призрачный шепот, четкие слова в котором никак не различить. А потом на порог ее палаты ступил ее муж. Гермиона не помнила своего имени, но выдохнула сразу же, стоило их взглядам пересечься. Тихое «Драко» сорвалось с ее губ вместе с громким всхлипом, после чего она разрыдалась, наконец почувствовав, что не одна. Что она не просто материализовавшаяся иллюзия, которую никто не ищет. Когда Драко, предъявив их совместные фотографии и свидетельство о браке, объяснился с полицией и забрал Гермиону с собой, он поведал, что у нее много лет специфическое заболевание мозга, передавшееся ей по генетической ветке от погибших не так давно родителей. Он рассказал, что они всегда боялись рикошета отклонений в память, и, к сожалению, произошло именно так, причем в самое неподходящее время. Недуг застал Гермиону в их отпуске по Европе, где они надолго не оседали в одном городе, постоянно перемещаясь, и, по грубой иронии судьбы, это произошло именно в тот день, когда они поссорились. С тоскливым смешком Драко рассказал, что порой они ругались очень дико, с битьем посуды и долгими страстными примирениями, и так же случилось тогда. Гермиона в тот роковой день бросила обручальное кольцо в стену, психанула и ушла в ночь проветриться, ни взяв с собой ни документов, ни денег. Больше она не вернулась. Драко отправился ее искать через пару часов и провел в этом поиске больше года. И да, пропала Гермиона в Испании, потому и искал он ее так долго, ведь не мог и предположить, что она могла пересечь границы страны без документов. Как она умудрилась добраться до Италии — неизвестно. И вряд ли уже когда-то будет. Гермиона поверила ему сразу. И не только потому, что в день, когда они встретились снова, у Драко были на руках все доказательства: фотографии, документы, обручальное кольцо по ее размеру. Даже если бы он пришел с пустыми карманами, она последовала бы за ним куда угодно. Она сердцем сразу почуяла, что этот человек ее — стоило ему произнести подобострастно ее настоящее имя, и Гермиона сразу же в Драко пропала. Когда они покинули клинику под ответственность мужчины, она робко высказала желание осесть где-нибудь в Италии, потому что возвращаться в родную Британию — она очень удивилась, когда узнала, откуда родом, — без памяти ей не хотелось. Казалось, что так будет больнее. Драко с ней согласился без единого довода против. Удаленно он продал их дом — Гермиона нехило удивилась, когда ей показали снимки настоящего замка, — и приобрел жилище поменьше в небольшом городке: трехкомнатный уютный коттедж на побережье Сирмионе. Там они существовали вместе уже полтора, и Гермиона не жалела ни об одном прожитом дне, пусть иногда ее и начинал поджирать изнутри червь сомнения, когда она задумывалась о том, что Драко ей лжет. А так, увы, случалось часто. На многие неудобные вопросы он отвечал так, как если бы они с ним те одиннадцать лет, что находятся в отношениях, жили в каком-то бункере. У них не было друзей. У обоих отсутствовали родственники. Они не были зарегистрированы в социальных сетях. У Гермионы не было полноценного образования, хотя она прекрасно чувствовала свой потенциал. А Драко вроде как высококвалифицированный врач, но у него ни популярности, ни профилей на специализированных интернет-площадках, ни благодарных британских пациентов. Но стоило ей начать раскручивать эти мысли, как изнутри поднималась лютая тревога, намекающая: копни чуть глубже и мир вновь затрещит по швам. А Гермиона не была готова снова не понимать, где ее место. Она не была готова добровольно отпустить тот прочный якорь, что удерживал устойчивую почву под ногами. Даже если Драко ей лгал, она может с этим жить. Даже если порой она своего мужчину до липкого ужаса боялась. Как сейчас, когда Драко, отстранившись, обжег ее таким ледяным взором, что захотелось осмотреться и проверить, не телепортировались ли они случайно куда-нибудь на Аляску, и плевать, что подобная магия — что-то на фантастическом. Он пялился на нее так, будто примерялся, куда лезвие наточенное будет удобнее засадить, и Гермиона нередко видела его таким. Иногда Драко казался ей поистине ужасным человеком — до дрожи и капель пота вдоль позвоночника. Если бы у нее спросили шепотом, способен ли этот мужчина на страшные вещи, она ни секунды бы не сомневалась в ответе. Но ее он любил, и то, каким сильным ощущалось это чувство… оно стирало все остальное: подозрения, вспышки желания узнать о себе больше, даже шепотки инстинкта самосохранения. Стоило ему ее обнять, и Гермиона погружалась в состояние дома. Ей этого хватало с лихвой. После полутора лет жуткой неопределенности свое место было единственным, в чем она по-настоящему нуждалась. Наверное, их ситуация была немного нездоровой. Но как построить что-то здоровое, когда ты прожил на свете больше тридцати лет, а помнишь — только три? А близких у тебя, которым можешь безоговорочно доверять, и вовсе всего один — тот, кто зовется мужем. Продолжая прожигать недовольным взглядом, Драко с нажимом провел большим пальцем под губой Гермионы, стирая размазанную по его же вине помаду, и она сделала то же самое — на его бледном лице алый смотрелся слишком жутко. — Привет, — прошептала она осторожно, заискивающе в лицо ему заглядывая и обнимая за талию, чтобы прижаться тесно. — Не злись, Беттино придурок. — Ты даешь ему повод, — жестко сказал Драко, заправляя ее кудряшку за ухо. — Потому он и не отваливает. — Да как ты можешь так говорить? — с обидой заявила Гермиона, кулаком несильно ударив его по плечу. — Я всегда с ним предельно честна. — Ты его не посылаешь, — Драко ухватил ее за подбородок, когда она попыталась отвернуться, чтобы удержать зрительный контакт. — Желтый свет мало кого заставит остановиться. — Я… — Гермиона замялась и губу нижнюю облизнула, тяжело сглатывая. — Я его немного боюсь, — она плечами повела в попытке мерзкое ощущение стряхнуть. Драко среагировал неожиданно — сам отвел взгляд и губы поджал. Когда Гермиона его вновь к себе повернула, ласково гладя ладонью по щеке, обнаружила, что его радужки потухли, напитавшись тоской. — Что? — спросила она одними губами. — Раньше ты никогда не боялась мужчин, — прошептал он едва слышно. — Никогда ничего не боялась. Слова Драко полосонули по сердцу похлеще сотни наточенных скальпелей. Гермиона в очередной раз поймала себя на мысли, что такой — покалеченной, дефектной, бракованной — однажды может своего мужчину разочаровать. Кажется, уже разочаровала. Она вздохнула тяжело и перевела взгляд на его ладони. Обхватила левую своими обеими — гораздо меньше — и погладила по костяшкам. А после обратила внимание на изгвазданную в красный кутикулу и языком цокнула. — Опять расчленял гранаты? — лукаво посмотрев, спросила Гермиона иронично о чужой дурацкой, по ее мнению, привычке. — Людей же нельзя, — пожал плечами Драко, говоря абсолютно серьезным тоном, и, несмотря на очевидность юморного подтекста, она плечами передернула. Порой ей казалось, что подобными вещами Драко совершенно не шутит. Они задержались в гостях еще часа с полтора: опрокинули по паре бокалов неплохого вина, пообщались с соседями — со всеми, кто не Беттино, Драко держался очень вежливо — поводились недолго с Лирой да домой засобирались. Впереди было несколько дней полноценных выходных ее мужа, и безработная Гермиона, что часто скучала в одиночестве по своему мужчине, совсем не зная, чем себя занять, планировала провести это время на максимум. — Хороший праздник, — произнесла Гермиона, стоило им с Драко переступить порог их небольшого, но очень уютного дома, а двери за их спинами захлопнуться. — Виолетт отлично постарала… Последнее слово она не успела договорить — Драко резко потянул ее к себе за хрупкое запястье и, впечатав грудью в свой торс, прижался к губам, лишая дара речи. Гермиона зашипела, когда он вплел длинные, напоминающие паучьи пальцы в ее кудряшки и сжал до глухой боли, а после простонала, когда ее подняли так, будто она совсем ничего не весила, и, усадив на тумбу у выхода, сверху навалились, спиной прижимая к зеркалу. Драко вылизывал ее рот, прикусывая язык, и задирал платье по разрезу, отчего шелковые нити трескались, обрывались, обнажая больше голой кожи. Он отстранился, чтобы сдернуть лямки с плеч, открывая небольшую грудь, а после окончательно разорвал подол с таким остервенением, с которым оголодавшее животное дерет свежепойманную дичь. Гермиона тут же ноги широко раздвинула и позволила ему втиснуться туго меж бедер, легко следуя правилам игры. Когда они схлестнулись взглядами, Драко провел ладонью по быстро повлажневшему белью, другой рукой расстегивая свой ремень, и снова выглядел так, будто примеряется, куда лезвие наточенное будет удобнее засадить. Порой Гермиона своего мужчину до липкого ужаса боялась. В эту секунду, пока сдергивала с него лощеный пиджак, он тоже казался ей ужасным человеком — до дрожи и капель пота вдоль позвоночника, — но как бы это ни было противоестественно, когда он становился таковым в постели, любые тревоги уходили. Это чувствовалось как ее личная зона комфорта. Драко вновь припал к ее губам вместе с тем, как, сдвинув ее белье, подался тазом вперед, помогая себе рукой. Гермиона зашипела оттого, что между ног засаднило из-за недостаточности прелюдии, и всадила ногти ему в шею. Драко вдавил ее телом в зеркало, ухватил за бедро и потянул на себя, рывком толкаясь. Послышался треск посеребренного стекла, но им обоим, задыхающимся в болезненном удовольствии, не было бы до него дела, даже если бы оно осколками под их ногами рассыпалось. И все это ощущалось Гермионой как возвращение домой.

* * *

Грудь Гермионы мерно вздымалась на спокойных вдохах, а ресницы трепетали. Она слегка улыбалась, бродя по тропам приятной сонной реальности, пока сидящий на краешке кровати Драко ласково гладил ее по щеке костяшками пальцев, следя за каждым движением знакомой до деталей мимики. Он провел от родинки под скулой выше — к виску, а после заправил кудряшку за ухо, на что женщина смешно нос сморщила, причмокивая, и рукой махнула, приняв прикосновение за насекомое, кажется. Драко нахмурился, когда взор зацепился за мерцающее в тусклом свете прикроватной лампы обручальное кольцо. Отстранившись и отвернувшись, он уперся локтями в колени, упал лицом в ладони и вздохнул тяжело, прежде чем потереть глаза в попытке отогнать сонливость — он не обладал такой роскошью, как возможность отдохнуть больше пары-тройки часов в сутки. Его ждал долг. Драко поднялся максимально аккуратно, чтобы женщину не разбудить, и медленно побрел к двери, заведомо переступая ту половицу, что всегда противно скрипела. Остановившись в проходе и прижавшись плечом к косяку, он руки на груди скрестил, вновь окидывая Гермиону цепким, внимательным к деталям взглядам. Он сжал челюсти до такой степени, что под ухом от натуги заныло, и тихо выругался, все же уходя. Он любил ее до безумия. Драко предпочитал быть хотя бы с собой честным и признавал, что его чувства далеки от чистых, тем более теперь, когда все настолько сложно завертелось. То, что он испытывал к Гермионе, сродни психозу — он совершенно неадекватно оценивал их связь, и его поведение, призванное удержать женщину рядом любой ценой, тоже мало походило на адекватное. Но никто ведь и не говорил, что любовь обязана быть невинной. Порой она вот такая — мерзкая, одержимая, кровоточащая, но преданная. И Драко она нравилась. Всегда нравилась. И будет — до конца дней. Однако все портило то, что женщина, с которой он жил рядом уже полтора года, — та самая, что носила кольцо в бело-розовом золоте на безымянном пальце, — ее он ненавидел. Всей своей черной душой. До каждой клеточки прогнившего сердца. До дрожи в пальцах от желания копию придушить. С потерей памяти Гермиона Грейнджер изменилась настолько, что сейчас ее бы и случайные знакомые не узнали, не то что кто-то вроде Драко — разбирающийся в перипетиях ее характера досконально. Кроткая. Послушная. Приторная до скрежета сахара на зубах. Жалкая пародия. Драко вздохнул тяжело, медленно ступая по коридору в сторону кухни и размышляя о том, что не свихнулся только потому, что Гермиона порой истинную себя все же напоминает. Изредка — в бытовухе. Крайне часто — в постели, когда всаживала ногти в его кожу, шипела остервенело в рот и отдавалась так усердно, будто от этого зависит вся ее чертова жизнь. В такие секунду сердце Драко заходился от восторга. А после непременно разбивался — снова и снова, — стоило понять, что это не диагноз назад откатился. Это всего лишь призрак — жесткий апперкот от кармы. Мучайся, Драко. Каждый день воочию лицезри, куда тебя швырнули совершенные ошибки. Драко дошел до кухни и, остановившись у окна, выглянул на спокойную улочку, где в свете луны прогуливались редкие неспящие итальянцы. Атмосфера близкого к полуночи часа воцарилась умиротворенная, и это еще больше угнетало. А когда он заметил у порога соседнего коттеджа Беттино, что, смеясь, вывалился из двери, обнимая одну из местных разведенок, чтобы увести к себе, он остервенело кулаки сжал. Вот уж кого прикончить хотелось до дрожи, однако… Делать это сейчас слишком опасно. Стабильность его семьи и так чрезмерно хрупка. Видел Салазар, когда Драко решился пойти на риск и стереть Гермионе память, он понимал, что нынешний вариант итога тоже возможен, однако никак не ожидал, что будет чувствовать себя настолько паршиво. Порой — в самые лучшие дни, что довольно иронично — он жалел, что не позволил какому-нибудь отвратному дементору себя поглубже засосать. А потом, отбрасывая эту мысль, он прокручивал события последних трех лет снова и снова, пытаясь определить, где мог поступить иначе. В тот страшный день, когда все тайные дела Драко вскрылись, а Тео показал истинное лицо и едва не победил, вариантов выбора на затуманенный болью ум пришлось несколько: позволить женщине сотворить месть, поломать им обоим память и отправить их в Азкабан; сбежать вдвоем и решать проблемы постепенно; подставиться, обеспечив Гермионе стопроцентную свободу. Драко выбрал третий, потому что тот показался ему самым безопасным. В случае первого Грейнджер, обладающая огромным талантом в Обливиэйте, но совершенно не смыслящая в перипетиях нейронных связей, точно себя бы уничтожила — она была на эмоциях и обязательно выдирала бы из себя память грубо, вместе с ней порушив все, на чем держалась ее личность. Азкабан Драко не пугал. Ментальная смерть Гермионы — очень да. Второй вариант выглядел самым привлекательным, вот только… Драко не мог просто положиться на то, что удача встанет на его сторону и позволит вновь заманить женщину на свою баррикаду. Гермиона его любила, он знал это наверняка, однако она собственноручно прикончила из-за него человека — пусть и полного ублюдка — и не спустила бы сей поступок ни себе, ни ему. Она никогда не отличалась мягкотелостью, но и убийцей вовсе не была. Она бы просто не смирилась, накручивала бы себя изо дня в день и в итоге бы либо сдалась, либо довела первоначальный план до конца. А там Обливиэйт, полный крах ее разума и иже с ними. Третий вариант тоже не отличался ни гуманностью, ни надеждой на хороший исход, однако Драко мог хотя бы избавить Гермиону от желания себя покалечить и от общества дементоров, на сладкое. Судя по тому, что именно такой исход она сама озвучивала, сетовать на самозащиту на суде она не собиралась, а хотела расплатиться за чужие грехи, отдав за это свою душу. Драко готов был с ней расстаться, если иного выхода не будет. Но не позволить ей погибнуть по собственной глупости, что шла под руку с безнадежной гриффиндорской храбростью. Только не так. Он все же положился на удачу, но лишь ту, которую Гермиона не смогла бы контролировать. Он сразу знал, что выбраться из Азкабана для него не составит труда — зря он, что ли, лечил от триппера нескольких высокопоставленных членов Визенгамота и начальника страшной тюрьмы, покрывая их похотливые похождения от жен. Вырубив Гермиону за секунду до непоправимого заклинания, он быстро приглушил боль от страшной раны и выгрыз у смерти пару десятков минут простеньким заживляющим, которое не могло его полноценно поднять на ноги, но позволяло не истечь кровью до того, как он сам отдаст себя в руки авроров. Ему нужны были гарантии на то, что Грейнджер, даже если попытается, смогут тормознуть в попытке рисковыми действиями суициднуться. Так Драко решил привлечь Поттера. Золотой мальчик все еще ему мало импонировал, но он был единственным во всем перечне друзей Гермионы, который мог потоптаться по морали ради подруги. Так что, отправив туманного василиска непосредственно к Избранному и наспех себя подлатав, Драко приступил к самому сложному — возведению щитов, призванных вынудить Гермиону поверить в легенду. Когда Поттер явился, все было готово — Грейнджер все еще не пришла в сознание и совершенно не представляла, что произошло на самом деле. Драко подозревал, что память все равно рано или поздно пробьется через преграды, но надеялся, что успеет к тому моменту отвести от нее подозрения, «умереть» для всего мира и, найдя ее после, увезти куда-то, чтобы предотвратить резкое возвращение событий в разум женщины. Если бы все происходило постепенно, он смог бы подготовить почву для принятия, избежав страшных последствий. У него появилось бы время на то, чтобы переубедить Гермиону в радикальных желаниях и добиться какой-то стабильности между ними. Это был полноценный шанс. Крохотный, едва ли процент из сотни насчитывающий, но все же. Драко даже перестраховался и снял Непреложный обет на тот случай, если в Азкабане придется задержаться дольше предполагаемого. Слава Салазару, он об этом подумал, иначе застал бы Гермиону в следующий раз уже только в виде гранитной плиты над свежевскопанной землей. Чтобы переманить Поттера на свою сторону и вынудить его оберегать подругу от правды любой ценой, пришлось выложить все. Не только обстоятельства смерти Тео, на труп которого национальный герой посмотрел с ужасом, но и обо всех ошибках, что пара «Малфой и Грейнджер» натворили за последние годы. Первой реакцией стала направленная в лицо Драко палочка. Второй — когда ему объяснили на пальцах, что именно может случиться с Гермионой в случае скверного развития, — вопрос сквозь зубы: «Что ты предлагаешь?». Уговорить Поттера помочь скрыть, кто на самом деле убил Нотта, не составило труда. Как и убедить, что остальные преступления Драко обнародовать не стоит, потому что это плохо отразится на Гермионе. Ему хватило лишь рассказать, что женщина планировала с ними сделать, и золотой мальчик сдался, потому что лучше многих представлял, насколько его подружка принципиальна и упорна. Повлияло еще и то, что Поттер поверил в готовность Драко поцеловаться добровольно с дементором — он не увидел угрозы для Гермионы в дальнейшем, потому и пошел на поводу. Дальше все развивалось стремительно, но… долго. Как Драко и предполагал, договориться с высшими чинами об инсценировке его смерти не обросло такими уж сложностями: одному пригрозить, второму польстить, третьему напомнить о былом, и освобождение через публичную смерть трансформировалось в вопрос времени. Ему осталось лишь дождаться суда и приговора, успеть внести немного махинаций в завещание, чтобы ни галлеона не потерять, да пройти через «казнь». А после просто сбежать из страны, чтобы больше никогда границы туманного Альбиона не переступать. Все шло по плану, пока Гермиона не переступила порог Азкабана и не принесла вместе с собой бешеную панику, потому что Драко заметил сразу — ширма на ее памяти едва держалась и хватило бы жалкой искры, чтобы та в пепел превратилась. Выгнав женщину, он после пообщался тайно с Поттером, чтобы передал колдомедикам Мунго рекомендации по поддерживающей терапии. И остался в клетке, надеясь, что она продержится до момента его возвращения. Он никогда так сильно не уповал на Судьбу, и как та ему доказала наглядно — не зря. Пока он ждал суда выхода из Азкабана — уже после «совершенной казни», потому что до могли в любую секунду нагрянуть журналисты или аврорские проверки, — Драко сгрыз всю кутикулу на пальцах, мысленно моля мироздание о том, чтобы успеть. Увы, Гермиона его переиграла. Когда Драко ступил на брусчатку Лондона, нашел запрятанную палочку, которую для следствия потерял, и, поигравшись магией с внешностью, направился на поиски любимой женщины, той… в Британии не оказалось. Он украдкой наводил справки, стараясь себя не выдать, но Гермионы след простыл — нити уходили в центр Европы и там же обрывались. Он даже страну не смог узнать наверняка. Драко быстро понял, что достоверно ее местоположение известно лишь одному человеку, но, по горькой иронии, к нему обратиться не мог, ведь Поттер в курсе о его преступлениях не только против других людей, но и против самой Гермионы, потому он в жизни бы не позволил им встретиться. Так что пришлось бежать в Европу и уже на месте в очередной раз положиться на удачу. Которая отвернулась от Драко на полтора чертовых года. Он провел много месяцев в Германии, Франции, Испании. К несчастью, Италия в его списке числилась последней. Он искал Гермиону везде — в магических кварталах и на магловских улицах. Он не гнушался использовать волшебство, чтобы добиться честных ответов от тех, кто, казалось, мог что-то о ней знать, но не достигал успеха. Он обращался в полицию простецов, однако и там долгое время конкретикой его не радовали. Гермиона будто в Лету канула. Просто испарилась. Но Драко и на секунду не позволял себе подумать, что она погибла. Он нутром чуял, что ничего еще не кончено. Лишь спустя пятнадцать долгих месяцев, проведенных в отчаянии, из магловской полиции Италии сообщили, что та женщина, которую он описал, уже много месяцев кряду числится неизвестной. Он ее нашел. Но то, что он увидел, ввергло его в еще большую пучину безысходности, ведь случилось самое страшное. Он так и не узнал, как это произошло. Возможно, она сама не пила зелье, а может, то просто перестало помогать. Итог один. Разум Гермионы потрескался подобно хрупкой вазе, и последствия изо всех, которые можно было только предполагать, оказались самыми ужасными. Женщина вообще ничего не помнила. Она даже имени своего назвать не смогла, когда хлопала пушистыми ресницами, смотрела на Драко сквозь слезы и пальцами перебирала больничную пижаму, которую носила больше года, попав в магловскую психиатрическую клинику после того, как несколько дней слонялась по улицам, ничего не в силах о себе сказать. Было лишь одно, вселяющее надежду — самого Драко она по неведомой причине узнала сразу. Пусть ничего не могла о нем поведать, но о том, что они близки, даже без памяти догадывалась. Однако даже это не глушило весь пиздец ситуации. Она прошла через год ошибочного лечения и сильных психотропных, потому что периодически впадала в бред и пыталась себе навредить. Спасать уже было просто нечего. Время на реверс оказалось упущенным. Но Драко уже к тому моменту сделал слишком много, чтобы сдаваться. Он обновил в памяти руны Империуса и отдал кучу бабок за фальшивые документы, вытащил Гермиону из клиники, убедив всех, что законный муж и право имеет. После он увез любимую женщину в Сирмионе, посчитав, что небольшой городок станет лучшим вариантом оставаться на виду, но при этом не привлекать слишком много внимания. Убедить женщину на такой выход не составило труда, ведь она сама предложила остаться в Италии. Весомой проблемой был Поттер, который пока Гермиону не искал, не только решив, что та наслаждается жизнью, но и разгребая собственные проблемы, ведь два года назад Пэнси забеременела и они уже воспитывали малыша. Так что пока прятать Гермиону от мира удавалось даже практически без стараний. Драко знал, что однажды лучший друг ее все же хватится, но… Пока такового не происходило. И гораздо большей проблемой ощущалась та женщина, что делила с ним спальню полтора года. Настоящая Гермиона не смирилась бы с жизнью безработной отшельницы, она до последнего гнула бы свою линию, вынуждая с ней бороться за лидерство и поджигая жар в душе каждым словом, как плеском бензина по тлеющим углям. Эта Гермиона принимала все смиренно, считая, что слушаться — то, что она делать обязана. Она безоговорочно хавала любое его слово об их общем прошлом, даже когда Драко выдавал что-то совершенно абсурдное, дабы на сомнение спровоцировать. Она позволяла ему творить что угодно, стала буквально олицетворением той женщины, которая стоит за мужчиной. Его Гермиона всегда выбирала быть рядом и, в случае необходимости, тыкать носом в ошибки, потому что себя уважала. Эта Гермиона уважала Драко. Себя она под него стелила, и порой ему хотелось сломать ей хребет, чуть сильнее метафорическим ботинком на ее внутренний стержень надавив. Он останавливался только потому, что знал — тогда у него не останется и шанса любовь всей жизни вернуть. Драко вздохнул тяжело и, отвернувшись от окна, щелкнул кнопкой чайника. Он старался греметь посудой потише, пока замешивал в большой кружке ядреную дозу кофеина. Пусть Гермиона всегда крепко спала и просыпалась в четко назначенные восемь утра, будто нутром чуяла — раньше открыть глаза чревато разочарованием, все же он старался не рисковать без причины. Ведь настали те ежедневные часы, когда он не просто жил мечтами о возвращении любимой женщины — он эту мечту старался превратить в достижимую цель. Прихватив кружку, Драко перепроверил Гермиону в спальне и, притворив дверь, отступил в коридор. Вскрыв одну из неприметных половиц привычным нажатием в определенную точку, он достал волшебную палочку и глубоко вдохнул, наслаждаясь тем, как волшебство ползет по коже, проникая в плоть. Его не особо напрягала магловская жизнь, которую он выбрал, потому что Гермиона про магию так и не вспомнила. Он купил домик посреди квартала простецов в городке, где волшебников не водилось, устроился на работу, чтобы заведомо расположить граждан к себе и меньше провоцировать на всякие подозрения. Его устраивал нынешний расклад, потому что существовать спокойно удавалось, но все же… Все же по себе он скучал почти так же, как по любимой женщине. Наложив на стены спальни Заглушающее, чтобы точно обеспечить Гермионе покой, Драко вышел на улицу. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто не станет свидетелем, он обошел здание и, нащупав в кармане ключ и отставив кружку на отмостку вокруг дома, провернул запирающий механизм на деревянных створках, впаянных в землю. С громким лязгом отворился огромный подвал — главная причина выбора жилища при покупке. Спустившись по скрипящим ступеням, Драко обновил Маглоотталкивающее и проследовал до второй двери сквозь пыльные завалы всякого хлама — еще одну маскировку. Он снял иллюзию, прячущую стальную дверь и от случайных гостей, и от Гермионы, и отворил сложные магические и магловские замки. Еще один шумный скрежет замка отрезал его силуэт от убогой реальности, в которую его жизнь в последние годы превратилась. В ноздри ворвались запахи антисептиков и едва уловимый — крови, и он втянул носом аромат надежды полные легкие, чтобы после выдохнуть с улыбкой. Ему не нравилось работать в магловской больнице из-за того, что приходилось затрачивать больше времени на те манипуляции, которые с магией он мог сотворить гораздо быстрее, и только здесь он находил какую-никакую отдушину. Его личный крохотный колдомедицинский мирок. Отставив кружку на металлический столик вначале длинного коридора из кушеток, изготовленных из того же материала, Драко снял с крючка медицинский халат и надел его на плечи, примеряя привычное амплуа. Он посмотрел на любимый скальпель и без сожалений оставил его скучать в одиночестве, не сменяя сегодня им палочку — если раньше, еще в магической Британии, прикосновение к магловским инструментам делали его целым, то сейчас тех в его жизни и так был избыток. В отличие от волшебства. Сделав щедрый глоток кофеина, Драко начал еженощный обход пяти своих «пациенток». — Добрый вечер, Аманда, — поздоровался он, даже если знал, что его не услышат, ведь из всех женщин он держал в сознании лишь одну — ту, на кого возлагал больше всего надежд. — Как ты сегодня? — спросил он риторически. Драко сделал пасс палочкой над рыжеволосой головой распластанного на кушетке хрупкого тела, создавая диагностическую голограмму. Он нахмурился, изучая появившиеся после вчерашних заклинаний новые связи, и языком цокнул — развитие заболевания пока шло по плану, однако уже появлялись намеки на то, что в очередной раз в самый неожиданный момент разум треснет совсем не там, где нужно. И Аманду придется ликвидировать, как десятки других, чтобы после заменить кем-то новым — более подходящим. — Жаль, очень жаль, — пробормотал Драко, отступая к следующему «экспонату». Все, кто находились в комнате, проходили путь Гермионы ускоренно, оттого и результаты оставляли желать лучшего — сказывалось не только то, что разум в целом штука индивидуальная, но и то, что условия не соблюдались досконально. Однако ждать пять-восемь лет, уповая на то, что так что-то сложится, Драко не хотел. За восемь лет ожидания он точно свихнется. Однако полтора уже прошли, намекая, что стоит набраться и терпения, и фантазии. Поиск новых волшебниц для проведения экспериментов после того, как одна из них «отказывала» и ее приходилось ликвидировать, всегда занимал много времени и провоцировал у Гермионы вопросы, потому что Драко уезжал в якобы длительные командировки. В их небольшом городке похитить кого-то без последствий невозможно, потому он и придумывал эти поездки, да и представители магического общества бывают у них слишком редко, чтобы на жалкие цифры полагаться. Из-за всего этого Драко из раза в раз приходилось мотаться в Рим или другие крупные итальянские города, часами рыскать по толпе, стараясь разглядеть среди веселых лиц то, которое в будущем может помочь найти ответы. Он всегда выбирал одиноких туристок и, убедившись, что искать их начнут сравнительно поздно, изворачивался хитрой змеей, чтобы протащить «тело» в собственный дом, не попавшись на глаза любопытным соседям. Каждый раз, когда приходилось менять жертву для опытов, Драко рисковал всем. Иногда он даже думал, что пора отчаяться и остановиться, ведь он однажды может потерять и то жалкое подобие семьи, что есть у него сейчас. Но потом он вновь смотрел в карие глаза, где светилось искрами радости фальшивое узнавание. И мотивация росла по экспоненте. Обойдя еще трех бессознательных пациенток, которые питались от капельниц, находясь в подобие летаргического сна, Драко наконец приблизился к главной — последней, что на данный момент следовала по «тропам» оригинала практически шаг в шаг. — Здравствуй, Моника, — с улыбкой поприветствовал Драко брюнетку, что влажными ресницами хлопала, не в силах пошевелиться, но прекрасно осознавая реальность. Молодую девушку двадцати трех лет он похитил около пяти месяцев назад, вопреки слишком большой разнице в возрасте, только потому, что она чертовски походила чертами на Гермиону — такое сходство совершенно неожиданно вручило ему новый виток надежды, когда он почти отчаялся. Однако именно с Моникой — уроженкой Франции, что улыбалась, демонстрируя привлекательные ямочки, — пока удалось добиться самого большего успеха. Ее разум на заклинания реагировал точно так, как это произошло с Гермионой, и картинка выходила чертовски похожей — как точная реплика, нарисованная талантом с картины кого-то великого. Оценив показатели девушки, Драко воодушевленно присвистнул. Золотистая магическая колдограмма уже практически приблизилась к оригиналу. Еще пара месяцев постоянных внушений, и на ней можно будет проводить полноценные опыты по восстановлению. Моника из всех жертв, которые успели пройти через него, больше всех походила на ту, что сможет прервать бесконечную цепочку напрасных, но необходимых смертей. Честное слово, Драко устал их хоронить. С бывшими Гермионы его не лупила по затылку совесть — сдохли и сдохли, туда им и дорога, зря только землю лапами своими топтали. Его новые «гостьи» не были ни в чем виноваты. Они просто оказались не в то время не в том месте и подошли, так что их он не растворял в составах, чтобы следа не осталось, и не сжигал дотла. Он отдавал им дань уважения, закапывая в землю в лесу неподалеку, что становилось довольно трудозатратной проблемой, однако… Он в прощании с ними нуждался. — Ты умница, Моника, — произнес Драко вкрадчиво. Он посмотрел девушке в глаза; та ответила прямым взором. Драко улыбнулся ей, как ему казалось, вполне доброжелательно, однако стоило Монике моргнуть, и ее ресницы влажно слиплись. — Ну что ты? — спросил он риторически, ведь ответить Моника ему никак не могла. — Не расстраивайся, — прошептал он, ласково поглаживая ее костяшками пальцев по щеке, где родинки рисовали замысловатые созвездия, скучая по лучам солнца. — Если все пойдет по плану, то в конце я тебя отпущу. Возможно, ты даже не сойдешь с ума, — с его губ сорвался циничный смешок. — Если повезет, конечно. Заметив одинокую слезинку, что расчертила смуглую щеку девушки ровно между двумя родинками, Драко хмыкнул и отвернулся. Насвистывая под нос рождественский мотивчик, он направился к двери и, глотнув кофе, приступил к плановым заклинаниям, приближаясь еще на шажок ближе к цели. Любой ценой, любыми жертвами и усилиями он вернет Гермиону домой.