Палачи тоже умирают

Переступив порог больницы Святого Мунго, Гермиона замерла на верхней ступени крыльца и, глаза прикрыв, глубоко вдохнула чистый воздух улицы, который слишком давно не чувствовала не через окно. Легкие обожгло морозными нотами подступающей зимы, и она поежилась, кутаясь плотнее в тонкую куртку, прихваченную из квартиры тогда, когда Гермиона добровольно позволила закрыть себя на лечение без права выхода до тех пор, пока ее колдомедицинский консилиум не признает «стабильной». Ждать знакового события пришлось полтора месяца, с течением которых стало гораздо холоднее, так что хлипкая ткань с понижением температуры совсем не справлялась. Ощутив болезненный толчок в плечо, Гермиона резко веки распахнула и отшатнулась от не самого приятного вида мужчины, что ругался грязно на ту, кто «зевает посреди дороги, нормальным людям мешая пройти». Она усмехнулась под нос, проводив его грузный силуэт взглядом, и медленно направилась по лестнице вниз, чтобы влиться в толпу спешащих по работам магов. Ей спешить некуда. Некуда возвращаться. Ее никто не ждет. Гермиона упросила отвечающих за ее лечение колдомедиков даже Гарри не сообщать о том, что ее «выпускают». Она слишком нуждалась в том, чтобы, оказавшись на «свободе», прогуляться по городу в одиночестве хотя бы какое-то время. Ей хотелось вкусить атмосферу дозволенности и послушать последние новости, от которых ее тщательно оберегали, помогая совладать с хрупкостью разума. С тем, как выяснилось, оказалось все паршиво — по заявлением ее лечащего колдомедика, мозг Гермионы походил на слепленную клеем наспех хрустальную вазу, что развалится моментом, стоит неаккуратно тронуть. И это задевало бы до безумия, если бы… Если бы Гермиона могла хоть что-то полноценно почувствовать. Благодаря тому, что Драко чистосердечно признался во всех заклинаниях, которые на нее за годы накладывал, и не стал таить механизм действия самого страшного — родового, Гермиону удалось подлатать, но лишь до уровня «сносно». Алекс — так звали ее колдомедика — предупредил, что ей необходимо избегать любых стрессовых ситуаций, потому что каждое триггерное обстоятельство могло обрушить все, чего так упорно на протяжении шести недель в Мунго добивались. Пусть подход Малфоя по корректировке «багов» ее разума был очень заботливым — если таковым вообще можно называть внушение, — все же финалочкой по ней прошлись грубым Империусом и чуть помягче Обливиэйтом, так что… Пожизненная инвалидность появилась в документах Гермионы в ту же секунду, как над подписью главного аврора клеймо — «отстранена по состоянию здоровья». Драко Малфой сломал ей жизнь, и над этим даже размышлять не было никакого смысла — лишь принять неоспоримым фактом. Он лишил ее карьеры, многих возможностей, больше сорока дней свободы. Себя лишил — тоже. Но в то же время Драко вручил ей своим чистосердечным возможность избежать заключения в Азкабане с последующей «романтической встречей» с дементором, и с этим сложнее всего оказалось примириться. Проведя полтора месяца лечения в постоянных раздумьях, Гермиона все же уверилась, что к кончине Нотта приложила руку, и даже почти это обосновала: аврорам обнаружить палочку, из которой по ней пустили Империус, не удалось, а Драко в том, что использовал это заклинание, не признался — похоже, верил, что за всеми остальными повреждениями Гермионы его просто не заметят. Если бы ей не попался столь опытный ментальный колдомедик, о том, что кто-то недолго контролировал ее волю полностью, вообще бы никто не догадался. Империус был. Заявлений об этом под Сывороткой правды — ни одного. Значит, заклинание сорвалось с кончика палочки Нотта. Гермиона понятия не имела, почему ее напарник принял такое решение, но думала, что именно оно стало поводом произнести Аваду вслух. Ее собственными губами. Гермиона никогда никого не убивала. На службе ей приходилось обращаться ко многим страшным заклинаниям, но руна Авады ее рукой никогда не выводилась, она находила иной выход и в самых скверных боевых ситуациях, пусть запрета на радикальные меры в ее отделе никогда в уставе не прописывали — когда работаешь в уголовных расследованиях, можешь столкнуться с чем угодно. Гермиона всегда считала, что не ей решать чужие судьбы. Она однажды уже решила со своими родителями и больше такую ответственность нести не хотела. Что ж. Все когда-то случается. И будь Гермиона не на сильном зелье, которое глушило ее эмоциональный фон почти полностью, она бы, наверное, рвала на голове волосы, потому что с тем, что отобрала чью-то жизнь, вряд ли бы смогла примириться. Вероятно, она бы даже самостоятельно сдалась аврорам и принялась настаивать, что судить стоит далеко не Драко. Однако сейчас в ней бродил штиль. И Драко Малфой щедрым монологом о том, как сильно на Гермиону много лет воздействовал, лишил ее возможности признаться — ей теперь просто никто не поверит. Да и если бы поверил, по закону она не может считаться кем-то достаточно разумным и дееспособным, чтобы ответственность нести. Тем более за то, что в памяти тщательно сокрыто. Проходя мимо небольшой лавки, продающей газеты, Гермиона совершенно случайно зацепила первые страницы сегодняшних выпусков и не сразу осознала увиденное — она успела сделать четыре шага, прежде чем на месте замерла. Она медленно крутанулась на носках и на негнущихся ногах вернулась, чтобы, остановившись у витрины, прочитать оформленные в различных цветовых гаммах изданий одни и те же слова: «Драко Малфой приговорен к поцелую дементора». Этого следовало ожидать. Гермиона была лишена новостей о происходящем в мире по большей части, но догадывалась, что, пока она «отдыхает» в стерильной палате, вовсю идут судебные разбирательства, призванные побыстрее вынести приговор убийце авроров и бывшему Пожирателю. Ее изолировали от того резонанса, что мгновенно воцарился в обществе, как и от нескольких заседаний, где Визенгамот противопоставлял заслуги принесенному вреду и решали чужую судьбу, потому что имели право. Но Гермиона оказалась совершенно не готова к тому, чтобы увидеть итог этих моральных дебатов воочию. Она крупно вздрогнула, когда слуха коснулось томное, сказанное будто бы из-за спины, обжигая дыханием мочку: Не надо лицемерить, детка. Она прикрыла глаза и судорожно облизала губы. Вслепую залезла в болтающийся на плече среднего размера рюкзак и, побренчав несколькими идентичными флаконами, лежащими поверх сменной одежды, достала один. Распахнув веки и уставившись на крупную, выведенную печатными буквами сенсацию, откупорила склянку. Игнорируя заметившего ее продавца, начавшего что-то говорить и жестикулировать, предлагая ей закупиться макулатурой, она высунула язык и методичными щелчками по узкому горлышку отмерила три кислые капли, что тут же обожгли слизистую, чтобы после вязко стечь по горлу в желудок. Проглотив, Гермиона сделала два глубоких вдоха, прежде чем сердцебиение успокоилось до размеренного. Она убрала флакон обратно и, в последний раз мазнув по статье взором, но уже ничего не почувствовав, последовала в сторону дома. Она не особо вникала в то, что разлили ей колдомедики-зельевары по крохотным колбам и затребовали пить каждый раз, когда появляется хоть минимальный риск на воскрешение воспоминаний. Она просто пробежалась взглядом по ингредиентам и, не обнаружив там чего-то, по ее мнению, опасного, приняла и подписала добровольное согласие выполнять распоряжение — знала наверняка, что, если перед ней не будет стоять обязательств за чужие карьеры, непременно пойдет на поводу неуемного природного любопытства и сама себя «прикончит». Субстанция походила эффектом на магловское седативное, разве что принцип действия имела гораздо более сложный, призванный беречь ее разум от попыток себя же вылечить, потому что существовал риск, что это «целительство» в исполнении организма закончится полным разрушением личности Гермионы. Одно неверное воспоминание, воскресшее украдкой, и все. Гермиона превратится в пустышку с разорванным в труху сознанием. В настоящую сумасшедшую. А опасность возвращения памяти стояла очень остро. Пока ее лечили, прогоняя раз за разом через пытку диагностической магии, чтобы найти все слабые места, удалось выяснить: Обливиэйт Драко не был полноценным. Мужчина не порвал связи между воспоминаниями и разумом так, как происходит при стандартном выполнении заклинания. Он поставил щадящие блоки, которые сохраняли шанс на обратный эффект без вмешательства магии. Драко на допросах объяснил такой выбор тем, что агрессивное стирание было в ее состояние чрезвычайно опасно, а полумеры его устроили, ведь в Азкабан он не собирался и смог бы самостоятельно контролировать дальнейшее развитие. Он послал на допросах Гарри Поттера прилюдно на хрен — эта весть добралась до Гермионы случайно — и обвинил в том, что теперь лучшая подружка Избранного может в любой момент стать калекой. Гермиона не поверила его формулировкам — нутром чувствовала подвох. Но от помощи зелий отказываться пока не собиралась. Пусть в ее мире, кажется, важного ничего не осталось, все же… Капли, обжигающие пищевод после глотка, не позволяли додумать это предложение. Оказавшись дома и поднявшись на свой этаж, Гермиона замерла у двери и недовольно нахмурилась, тупо уставившись на дверь. Она похлопала себя по карманам в поисках ключей и, позвенев связкой, вставила самый крупный в замок. Она глаза прикрыла и провернула тот дважды, ожидая, как магия ужалит током, ведь палочки у нее, чтобы заклинания защитные снять, все еще не было — древко хранилось у Гарри до момента ее «освобождения». К счастью, она запамятовала о том, что, когда возвращалась за какими-никакими вещами перед тем, как позволить запереть себя в Мунго, колдовать тоже по требованию Гарри не могла, а сопровождающего ее Поттера утруждать запирающей магией не стала. Дверь со ставшим привычным за годы проживания скрипом отворилась. В квартире пахло пылью и было душно из-за того, что шторы Гермиона не любила, а окна выходили на солнечную сторону, и даже в непогоду, если не проветривать, помещения чрезмерно прогревались, превращая жилище в подобие сауны. Сбросив куртку и обувь, она сразу же прошлась по всем комнатам, чтобы приоткрыть рамы и запустить свежий воздух. Гермиона обходила зал за залом, проводила пальцами по горизонтальным поверхностям, стирая серый налет ее долгого отсутствия, и совершенно ничего не чувствовала. Ни единой струны в душе не колыхалось, не выдавая ни нот минора, ни тем более мажора. Что сказать, зелье отлично работало, превращая женщину в подобие разумной куклы, способной принимать решения лишь с опорой на логику. И, быть может, такой выход на самом деле гораздо лучше, чем свихнуться из-за воспоминаний и потерять себя полностью, все же… Дальнейшая жизнь, если провести ее в таком состоянии, казалась Гермионе чрезвычайно длинной. И абсолютно бессмысленной. Сбросив одежду в корзину для белья, она ступила в душевую и включила воду, сразу же настраивая на почти кипяток. Она остервенело терла кожу грубой мочалкой, оставляя мелкие царапины в попытке изничтожить ароматы клиники, что, по ощущениям, въелись до костей. Ей до сих пор мерещился нестерпимый запах болезни, бродящий по коридорам Мунго полноценным сотрудником, в должностных уставах которого прописана обязанность затрагивать каждого, даже случайного посетителя. Гермиона провела в ванной не меньше часа, прежде чем вновь оказаться в гостиной и слабо улыбнуться, обнаружив, что там уже не так душно, как было поначалу. Она прикрыла почти все окна в квартире, оставив лишь парочку на проветривание, и улеглась в кровать, кутаясь в несвежее постельное белье с таким удовольствием, словно то минуту назад покинуло сушилку, а не пованивало затхлостью. Однако наслаждение родным местом не продлилось долго. В конце концов Гермиона уставилась в потолок, раскинув руки, и нахмурилась. Она прислушалась к себе, но внутри было так пусто, будто из нее за полтора месяца в Мунго душу высосали, разрешив «на волю» выйти лишь пустой оболочке. Драко Малфой приговорен к поцелую дементора. Она губу прикусила и ладонь к груди прижала, отслеживая размеренные удары сердца. А после потерла руку, ощущая, как там, где противоестественно пусто, забытые факты жгут так, будто ее запястье обернуто тканью, вымоченной в кислоте. Ей-то как дальше со всем этим жить?

* * *

Добраться до дома на площади Гриммо следующим утром без палочки оказалось той еще задачкой. Гермиона никогда не гнушалась пользоваться общественным транспортом в магловском мире, но вот камины в мире магическом на дух не переносила: остатки золы, зловонный налет дыма, въедающийся в одежду, и возможность попасть вовсе не туда, куда планировала, — все это вымораживало ее, всегда склонную к педантичности и четкой упорядоченности. Пришлось потратить пару часов на пешую прогулку, что, впрочем, оказалось очень уместно — Гермионе нужно было продумать диалог с Гарри до мелочей, чтобы добиться нужных ей ответов и не подвергать себя излишнему риску. В склянке с зельем, утяжеляющем карман мантии, за одни лишь сутки испарилась аж половина. Поддерживающее лечение проходило туго. Гермиона явно злоупотребляла, ведь после того, как покинула Мунго и очутилась в родной среде, она стала гораздо чаще ловить себя на слуховых галлюцинациях — те приходили всякий раз, когда возникали какие-то ассоциации. Они преследовали ее во сне, отчего она просыпалась стабильно каждые минут двадцать, чтобы стереть со лба выступившие капли паники. Что делать со всем этим дальше, Гермиона мало представляла. Если ей придется так всю жизнь провести, долго эта самая жизнь не продлится — попортит органы, реагирующие на едкие ингредиенты, и все. Помним. Любим. Скорбим. Дверь после пары стуков кулаком открыла Пэнси, заранее посетителем не поинтересовавшись, и стоило ей увидеть на пороге Гермиону, как ее ярко-алые губы сжались в тонкую полосу. — Гарри в кабинете, — процедила она сквозь зубы, поправляя лямку черного платья-футляра по фигуре, которое, по мнению Гермионы, мало подходило на роль домашней одежды, но кто им, женщинам утонченным из благородных семей, указ. Пэнси отступила, смеряя гостью презрительным взглядом, и резко развернулась, хлестнув по воздуху черными ухоженными волосами, чей яркий блеск доступно рассказывал о количестве нулей, которые Паркинсон тратит на уход за собой. Гермиона проводила взглядом ее изящную спину, зацепившись за родинку на лопатке, хорошо заметную из-за широкого выреза, и горько усмехнулась. — И я рада тебя видеть, — пробормотала она под нос. Стоило ожидать, что пассия Гарри окажет ей не лучший прием. До дня, в который Драко разделил существование нескольких человек на до и после, они неплохо ладили — Паркинсон оказалась менее стервозной, чем воспринималась еще в школе, и в целом после того, как сошлась с Поттером, проявляла себя на удивление крайне адекватной особой. Пока не приходила пора заступаться за своих, конечно же. Что поделать, но границы меж факультетами после Хогвартса и ожесточенной войны окончательно не стерлись, они лишь сильно истончились. Сейчас наступил другой период — время вновь поделиться на общности. После того, как Драко на суде во всеуслышание заявил, что убил Нотта из ревности, не так уж мало людей встали на его сторону, решив, что больше всего шишек достойна Гермиона. Она не читала газет, даже случайно после выхода из Мунго старалась взором ничего не цеплять, однако по косым взглядам на улице легко догадалась, что некоторые журналюги за последние недели успели в процессе «мойки» костей Драко пустить под раздачу и ее персону. Какая ж сенсация — бывший Пожиратель так сильно влюбился в героиню войны, что из-за нее пошел на убийство. Для рядового обывателя подобная мерзость, происходящая на соседней улице, лучше самого вкусного лакомства на завтрак. Пэнси вот тоже посчитала, что Гермиона всецело виновата в том, что скоро бездушный приговор в отношении ее лучшего друга исполнится. Наверное, Гермиона и сама бы, случись обратное, переложила бы долю ответственности с Гарри. Впрочем, быть может, Гермиона и правда отчасти виновата. Возможно, и не отчасти. Она знала бы точно, если бы хоть что-то помнила. Поднимаясь на второй этаж, Гермиона недовольно глянула на тряпку, занавешивающую мерзкий портрет, и специально затопала громче, провоцируя заткнутую магией мерзкую суку. Пока не подошла к кабинету друга, она продолжала отбивать дробь подошвами аврорской обуви, надетой в последний раз перед тем, как смириться с отстранением и избавиться от формы, которую всей душой любила. Больше ей не было доступно это яркое чувство, так что… она скорбела по инерции. Подойдя к двери, Гермиона дважды ударила по той кулаком. — Гермиона! — Гарри руками всплеснул, поднимаясь, когда она зашла, дождавшись разрешения. — Почему меня не предупредили? Я бы тебя встретил! — выдал он негодующе, стол обходя. Она дернулась, когда ее затянуло в объятия, но Гарри, похоже, совсем этого не заметил, крепко сжимая. — Я скучал по тебе. — Я тоже, — на грани шепота произнесла Гермиона и улыбнулась натянуто, стоило Гарри отстраниться; не то чтобы она говорила искренне — с утра она уже шесть раз пускала зелье по языку, так что о чувствах своих рассуждать полноценно не могла. — Я за палочкой. — А я-то подумал, что ты решила повидаться со старым другом, — пожурил Гарри, но это не выглядело настоящей обидой — его рот растянулся в широкой улыбке, знакомой с детства. Когда он отвернулся, Гермиона поморщилась и потерла в груди, где от ностальгии кольнуло что-то — слабо, практически незаметно. Она медленно прошла к столу Гарри, пока мужчина гремел безделушками на полках объемного шкафа, разыскивая собственность подруги. Она осторожно опустилась в кресло и по сторонам осмотрелась, стараясь обнаружить различия с прошлого визита. Впрочем, это ей только казалось, что она в Мунго провела целую жизнь. По факту она отсутствовала всего несколько недель, так что здесь все было точно так, как она запомнила — нагромождение бумаг с работы, сотня артефактов разного рода опасности, десяток кружек из-под кофе, где налет на стенках такой толстый, что его очень трудно ногтем соскрести. Разве что Гарри выглядел взмыленнее обычного, но он не так давно потерял двух лучших авроров из отдела уголовных расследований, оно и неудивительно. В груди от этих мыслей снова стало чуть дискомфортно — как если бы бабочка крохотная лапками прямо по сердцу поскребла. — Когда тебя выпустили? — спросил Гарри, когда нашел искомое. Он подошел к столу и опустился в кресло напротив Гермионы, перед этим положив знакомое древко прямо перед ней. — Вчера, — пояснила та, во все глаза уставившись на деревянный проводник между магией и ей. Она не спешила трогать палочку, стараясь определить, что чувствует по поводу устранения хотя бы части своей недееспособности. По-прежнему пустота. — Я хотела побыть недолго в тишине. — И как? — вновь поинтересовался Гарри. — Не знаю, — Гермиона занесла ладонь над древком и повела пальцами, «прислушиваясь» к магическому фону; знакомая энергия ударилась теплом о кожу, но в груди все еще стояла тишина. — Все странно. — Что говорят колдомедики? — Тебе не докладывали о моем состоянии? — вздернув бровь, произнесла Гермиона едко, посмотрев на Гарри в упор, и все же обхватила палочку. Дыхание сбилось, когда магия заструилась по венам прямиком в сердце. Но то даже на удар в секунду не убыстрилось. Гарри стушевался. Прикусил губу и взгляд к стене отвел, переплетая пальцы на столе. Правильно Гермиона думала — колдомедики сливали ему конфиденциальную информацию о ее здоровье как минимум потому, что она была фигурантом резонансного расследования, и как максимум потому, что ее делами интересовался не кто иной, как Избранный. Никакой врачебной тайны. Гермиона откинулась на спинку кресла, ногу на ногу положила и, уперевшись руками в подлокотники, начала палочкой в левой из стороны в сторону на манер маятника раскачивать, наслаждаясь колющей по кончикам пальцев магией — хоть какой-то заменить истинному чувству. Странно искать радость в такой простой вещи, учитывая, какой ужас творится в ее жизни, но хоть на что-то она имела полноценное право. Гермиона молчала, наблюдая за метаниями друга. И когда он все же осмелился на нее вновь посмотреть, нервно поправляя ворот потасканной домашней футболки, она не позволила ему и рта раскрыть, произнеся холодно: — Я знаю, что это ты. Гарри нахмурился, зависая пальцами на распустившемся шве, из которого торчали оборванные нитки. Скользнуло мысленное предположение о том, почему Паркинсон не выносит мозг любимому человеку за такой неуместный вид при ней — склонной всегда вылизывать внешность до идеала. Но лишнее испарилось тут же, стоило Гарри сухо уточнить: — Что я? Гермиона тихо хмыкнула. Ясно. Просто не будет. — Подменил Сыворотку правды и позволил Драко соврать на допросе, — припечатала она еще более мерзлым тоном, обхватывая палочку обеими руками: одной ладонью на рукоятке, второй — на кончике. — Гермиона… — протянул Гарри явно напуганный, потому что глаза его широко распахнулись, а язык судорожно пробежался по нижней губе, увлажняя по краям вызванных демисезонном трещин. — Хватит, Гарри, — оборвала Гермиона его на полуслове и на пару мгновений веки опустила. — Я устала, честное слово, — призналась она утомленно. Пусть она полтора месяца провела в кровати с краткими перерывами на зелья и процедуры, мозговая деятельность вытягивает силы тоже, особенно потому, что приходилось ее постоянно контролировать, чтобы не «зарулить» не в то русло сознания и случайно не двинуться. Гермиона сделала глубокий вдох, прежде чем на выдохе продолжить: — Я знаю, что убила Нотта. Ты это знаешь. Драко — тоже, — перечислила она, вновь в глаза другу смотря и легко считывая ужас Гарри, что с каждым словом становился все осязаемее — протяни руку и ошпарься. — Причины только вы все от меня скрываете. Один вон аж под поцелуй пошел… Гарри отвернулся, прячась. Он на спинку кресла откинулся, руки на груди скрестил и принялся кусать и так истерзанные непогодой губы, отрывая мелкие чешуйки высохшей кожи зубами. Сомнений не осталось — допрос Драко оказался голой фальсификацией, которую организовал, как бы это ни было тоскливо осознавать, один из высших авроров. Но даже осудить не выходило. Гермиона не знала подробностей сговора Малфоя и Поттера. Но вот то, что тоже могла пойти против закона, чтобы прикрыть близкого, — была уверена наверняка. Она поступила бы так же ради Гарри. И ради Драко, наверное, тоже. По крайней мере так ей казалось сейчас — когда она половину их отношений не помнила и убеждена могла быть лишь в том, что ее сердце по этому мужчине страдает. — Просто отпусти его, Гермиона, — произнес Гарри в итоге полушепотом. Его просьба стала синонимом чистосердечного. — Дать ему умереть? — переформулировала его предложение Гермиона и дернулась, вновь услышав родной голос: Не существует той вещи, на которую я ради тебя не решусь. Гермиона инстинктивно коснулась ладонью кармана мантии, где пряталась опустошенная наполовину склянка с зельем, но тут же с максимально отстраненным видом вернула пальцы к палочке. По рекомендациям колдомедиков она должна глушить каждую такую галлюцинацию, но делать это перед Гарри не захотела. Ему совсем ни к чему знать, насколько ее состояние на самом деле плачевно. Они взрослые люди, у них личных проблем навалом. Дружба не оправдание тому, чтобы навешивать на чужие плечи слишком много груза. — Малфой этого заслуживает, — отрезал Гарри стальным тоном, воззвав к еще большему любопытству. Он подался вперед, опираясь локтями о стол, и уставился ей в лицо пристально, буквально пленяя взглядом. — Поверь мне на слово, тебе не стоит знать правду. Тебе будет гораздо легче жить вот так. Он ладонью сверху вниз провел, очерчивая силуэт Гермионы. — С дырой в памяти? — она вновь перефразировала абстрактные слова в те, что в полной мере отразили грязную правду. Гарри нахмурился. Губу пожевал нерешительно. И подтвердил куда тише: — С дырой в памяти. Мне всегда было важно, чтобы ты захотела вернуться ко мне сама. Гермиона вновь дернулась и все же обернулась за «голосом», будто взгляд сам искал приятный сердцу источник. Но за плечом, как и во все часы до, когда слух тревожили родные интонации, оказалось пусто. Точно так, как в ее душе. — Скажи мне хотя бы почему, — вновь обратив взор к другу, полушепотом поинтересовалась Гермиона, вцепившись в рукоять палочки так крепко, что магия стала горячее, бунтуя против грубой силы. — Не могу, — устало произнес Гарри и потер прикрытые веки пальцами, будто его вся эта история действительно изрядно утомила. — Я не могу ответить на большинство твоих вопросов. — Почему? — отрывисто спросила Гермиона. Она сморгнула набегающие слезы — следствие долгого перерыва в приеме зелья. Когда Гарри не ответил, а лишь посмотрел на нее внимательно, прежде скосившись на ее запястье, до Гермионы дошло. Она рот открыла, чтобы высказать предположение вслух, однако тут же его захлопнула. Если Драко действительно заключил с Поттером Непреложный обет, он ей не расскажет. Она остервенело потерла собственную руку у грани кисти, потому что там снова кожу зажгло. Да что с ней происходит? Ответ пришел вместе с тихим шепотом Драко — всего лишь фантазией, но Гермиона верила, что основанной на их общем прошлом: Зря ты думаешь, что я люблю тебя не настолько, чтобы ставить все на свободу воли. Она шокированно уставилась на ладонь, догадываясь, что и ее кожу когда-то обвивали золотистые цепи магической клятвы. Которую, похоже, сняли только потому, что Драко добровольно отправился в Азкабан. Ради нее. Гермиона глаза прикрыла, все же принимая то решение, над которым раздумывала в последние недели в Мунго, когда ей впервые сказали, что на протяжении всей оставшейся жизни придется себя беречь. В Британии, рядом с тем, кто натворил ужасов и лишил ее реальной возможности объективно его поступки оценить, у нее этого просто не выйдет. — Я уезжаю, — произнесла Гермиона тихо и посмотрела на друга. Она выдавила натянутую улыбку, прежде чем озвучить слова, никак в даже фальшивую эмоцию не вписывающиеся: — Не могу находиться с ним в одной стране и ждать исполнения приговора. — Куда? — Гарри непредсказуемо оживился — приосанился, плечи расправил, улыбнулся даже вовсе не вымученно, а с претензией на искреннее довольство. Гермиона щеку изнутри закусила, стараясь не зацикливаться на том, что друг от нее, как от сложной проблемы, рад избавиться. — Не знаю, — задумалась Гермиона. Она перебрала много вариантов за последние дни, но с подходящим так и не определилась. Как-то мелькнула мысль уехать в Австралию, но ту пришлось сразу отбросить — в стране, где жили ее родители после Обливиэйта, она неизбежно будет зацикливаться на ненужном. Она выдохнула и плечами повела, прежде чем прошелестеть едва ли слышно: — Подумываю об Италии. — Отличный выбор, — продолжил радоваться Гарри. А Гермиона взгляд к окну отвела и часто-часто заморгала, слезы сдерживая. Она приняла решение, но совсем не хотела его выполнять. Путешествовать было здорово. Выбраться из зоны комфорта и посмотреть мир — тоже. Но не при таких обстоятельствах. Быть может, в какой-то другой Вселенной, где Судьба проявила бы к героям большую благосклонность, они с Драко уехали бы в Италию вместе, чтобы обрести одно на двоих счастье. Купили бы домик где-нибудь на побережье Ломбардии — обязательно шикарный, ведь Малфои всегда забирают самое лучшее. Возможно, вместе они смогли бы как-то вылечить ее бесплодие или и вовсе прибегли бы к магловским методам зачатия, чтобы однажды к их паре добавился кто-то третий. Крохотная девочка, например, которая унаследовала бы внешность мамы, но характер — точно отца. Они назвали бы ее Лирой или каким-то подобным именем. Нет, определенно Лирой. Гермиона лихорадочно стерла слезы с нижних век, сдерживая всхлип. К сожалению, это не та история — совсем не про счастливые концы. В этой Гермиона уже утратила часть своей личности и заработала риск лишиться ее полностью при любом неосторожном стрессе. Драко же… Драко осталось существовать не дольше месяца — пока не подготовят все документы и не назначат дату расплаты. А после от них обоих останется только оболочка. И больше ничего.

* * *

Гермиона прибыла в Италию незадолго до Рождества, и незнакомая для нее страна встретила ее приглушенно-зелеными пальмами и пропитанным прохладной дымкой воздухом. В первые дни, сняв небольшую квартирку в магическом квартале на окраине Рима, она просто прогуливалась по улочкам, кутаясь в мягкий флис кофты — на рассвете солнце еще не успевало прогреть воздух, чтобы раздеться. Она с любопытством наблюдала за оживленным поведением туристической толпы, проникающей даже в истинно спальные кварталы, и старалась пообвыкнуться, чтобы так ярко не чувствовать себя чужаком. Однако атмосфера так сильно выбивалась из ее зоны комфорты, что адаптироваться не выходило. Холод зимней Италии показался Гермионе совершенно чуждым. Он был сухим, прозрачным, а не колким и сырым, от которого кости ныли в Британии. Повсюду пахло жженым сахаром и немного подгоревшими каштанами, а люди сновали туда-сюда, вечно куда-то торопясь: за подарками, свежей порцией панфорте или в попытке укрыться от резкой мороси, что внезапно обрушивалась на улицы — лишь в этом Гермиона находила сходство. И даже Рождество было в этой стране ей чужим. Она обожала зимний праздник таким, каким его праздновали в Лондоне, — аккуратным, строгим, с четкими правилами. В Италии люди воспринимались более живыми, шумными, слишком громкими. Непредсказуемыми в своем веселье. Навязчивыми — в попытке познакомиться ближе с первым попавшимся прохожим. Все в Италии показалось Гермионе чрезмерным. Потому, потратив всего лишь неделю на изучение города, после Гермиона предпочла запереться в квартире, покидая ее на несколько часов поздним вечером — когда людей в переулках становилось меньше и те реже пытались завести жизнерадостный разговор, будто Гермиона не отстраненная чужестранка, а старая подруга, с которой обязательно нужно поскорее последние новости обсудить. Чем больше часов Гермиона проводила запертой в четырех стенах, тем больше окурков собиралось в пепельнице на балконе — она отчего-то резко начала на постоянке курить, — а зелье в привезенных из дома флаконах, напротив, стремительно уменьшалось, таяло буквально на глазах. Гермиона бросила Драко Малфоя и их историю в Британии, но тот умудрился призраком, становящейся осязаемой галлюцинацией проникать в ее сны и ее бытие, нашептывая глупости на ухо. Это становилось все навязчивее и, что хуже всего, приятнее, потому что пробирающие до мурашек жуткие фразы звучали все реже. А признания в любви — стабильно каждый час. Гермиона сходила с ума и понимала это всякий раз, когда на языке вновь становилось кисло, а после больно — концентрация одного из ингредиентов все же отозвалось в организме отторжением, которое начало раскрываться гниющими язвами по слизистой. Она понимала и то, что ее финальный час намного ближе, чем она считала всего месяц назад. Но она ничего с этим не делала, ведь для того, чтобы обзавестись новым составом со схожими характеристиками, нужно было вернуться под пристальный взор лечащего ее колдомедика. А в Британию Гермиона не готова ступить, даже если ее туда силком потащат, — лучше кончик палочки к виску и шепотом горьким: «Авада Кедавра». Распахнув шторы, Гермиона натянуто улыбнулась солнечному дню и, завернувшись в тонкую ткань пледа, вышла на лоджию. Она поставила на столик чашку крепкого чая, в который совсем недавно начала добавлять засахаренный имбирь, стараясь проникнуться чуждым менталитетом, и прихватила пачку сигарет. Подойдя к кованому ограждению, она опустилась на него локтями и, зажав желтый фильтр меж накрашенных алым губ, достала из кармана брюк родное древко, чтобы извлечь крохотный огонек. Язвы на щеках обожгло крепким дымом. Гермиона успела сделать всего пару поверхностных затяжек, когда в небе показался крохотный силуэт, представший в виде черной точки, потому что ровно за ним располагался солнечный диск. Она прищурилась, наблюдая за быстро приближающимся темным пятном, и смогла признать международную сову лишь с расстояния в пару десятков шагов — такие птицы отличались более широким размахом крыльев, массивными лапами и несколькими желтыми линиями вдоль клюва. Когда стало ясно, что «почтальон» явился по ее душу, сердце Гермионы сбилось с ровного ритма — впервые за последние дни оно застучало лихорадочно, не просто напоминая о необходимости глотнуть зелья, а прямо-таки настойчиво этого требуя. Она просила Гарри не беспокоить ее по пустякам, а кроме него никому не дала новый адрес, так что причину «визита» удалось понять еще до того, как ей под ноги упал свежий выпуск «Ежедневного пророка». Гермиона быстро метнулась в квартиру, чтобы бросить в мешочек на лапе совы галлеон — повышенную ставку за международную доставку. Птица сразу же упорхнула, а оставшаяся в одиночестве женщина, подняв газету, отступила к стене, чтобы обессиленно по ней скатиться. Гермиона вновь позволила по горлу протечь едкому дыму и пару раз моргнула, ощущая, как в носу нестерпимо зудит — и это тоже стало для нее в новинку. Она скосилась на столик, где ждало своего часа подготовленное зелье, но покачала головой, давая ответ самой себе. Гермиона отчаянно желала увидеть новость и обязательно ее прочувствовать. Она глубоко вдохнула. Протяжно выдохнула. И устремила взгляд на первую полосу. «Приговор Драко Малфоя приведен в исполнение. В магической Британии вновь воцарилось спокойствие». Дальше Гермиона читать не стала. Просто знать, что все кончено, достаточно. Отложив газету, она прижалась губами к фильтру сигареты, делая глубокую затяжку. Опустив руку и выдохнув тонкие струйки дыма носом, она усмехнулась, заметив на желтой в точку бумаге алый отпечаток, и провела большим пальцем свободной ладони по губам, размазывая помаду. Она уставилась на подушечку, где кожные рисунки окрасились, с любопытством, размазывая указательным яркий след. Она не знала, почему подобное действие приносило ей настолько грязное удовольствие — одновременно с мрачным торжеством она ощущала наливающееся тепло в низу живота, увлажняющее кружевную черную ткань. Я чертовски сильно тебя люблю. Гермиона протяжно выдохнула, тесно сжала бедра, меж которыми стало еще горячее, откинулась макушкой на прохладную стену лоджии и уставилась небо, вновь наполняя отравой легкие. Она слышала тихий тембр Драко с каждым днем все чаще — несмотря на то, что зелья она выпивала все больше, прошлое пробивалось через щиты, норовя о себе напомнить. Его серые глаза снились ей по ночам, и она просыпалась на горячих простынях и зажимала одеяло между ног, едва справляясь с возбуждением. В любви и на войне, детка… Она натужно простонала сквозь стиснутые зубы и вслепую нащупала початую наполовину склянку на низком столике рядом. Уставилась на граненое стекло как на личного врага и вдавила полускуренную сигарету в цементный пол рядом с собой. Щелчком пальца открыла зелье и, высунув язык, занесла то сверху, чтобы возвести еще пару слоев метафорических стен между собой и той, в кого она сейчас превратилась. Но кисло во рту так и не стало. Гермиона зажмурилась крепко. Сделала глубокий вдох. И вылила остатки спасительной субстанции мимо. Сколько еще доказательств тебе нужно, чтобы поверить?! Драко больше нет. Ее мира больше нет. Да и ее самой, выходит, подавно. Сколько еще ты будешь надо мной издеваться?! Так что плевать. Гермиона устала бороться с ветряными мельницами. Она чертовски устала… быть. Это всегда будем мы. Ты не сможешь это изменить. Драко был чертовски прав.