– Здравствуй, Ликси. Пустишь?

Хёнджин со звёздной пылью на волосах и лепестками инея на щеках приходил к Феликсу, жителю снежной долины, каждое Рождество, с тех пор, как ему было семь. В тот сочельник с самого утра валил снег, и низкие домики утопали в сугробах по самые окна, снежные шапки на их крышах похожи были на облака, что устали плыть по небу и приземлились в одиноком посёлке, как таинственные странники. Феликс сидел за столом в детской, усердно штрихуя зелёным ёлку на открытке для бабушки под светильником с бахромой, а сам поглядывал за окно и на часы, потому что так и тянуло выбежать на улицу и нырнуть куда-нибудь в ближайший сугроб, обязательно надев предварительно вязаные шапку и варежки с узорами снежинок — бабушкин подарок на прошлое Рождество. Вечером мама варила пунш, и в доме пахло клюквой, имбирём и гвоздикой. Бабушка ритмично стучала спицами в гостиной, и из-под её рук текло воздушное полотно шали из козьей шерсти. А папа настраивал антенну телевизора, ведь совсем скоро начинался Рождественский концерт, а после него всю ночь будут идти старые и любимые шипящие фильмы. Феликс каждый год делал вид, будто уснул на диване, чтобы его не отправили в постель, а сам одним глазом следил из-под колючего пледа за дрожащей картинкой на серой усатой коробке, пока всё же не засыпал по-настоящему. Но той ночью Феликсу совсем не спалось. Он ворочался в постели и всё думал о рождественских эльфах из фильма. Они ходили в длинных зелёных колпаках с помпонами и пищали, словно мышки. Ножки и ручки у них маленькие, а глаза большущие и хитрые. Помощники Санты приходили в дома через дымоход или дверцу для питомцев во входной, прятали коробки в цветной обёртке под ёлку и ели оставленные жителями дома печенья. Феликс знал про эльфов, всегда оставлял для них лакомства и даже старался не уснуть, чтобы посмотреть, хотя бы одним глазком, какие они на самом деле. Но всегда засыпал и очень этому расстраивался, хотя и забывал о неудаче сразу, как начинала блестеть упаковочная бумага под елью в гостиной — значит они точно приходили. И от песочного печенья на расписном блюдечке оставались только крошки. В этот же раз он твёрдо решил, что ни за что не проспит их появление и, если увидит, то обязательно предложит чаю к пряникам. Феликс хлопал глазами, собираясь с мыслями, а затем отважно соскочил с кровати, прихватив маленький ручной фонарик, и, укутавшись в одеяло, пошлёпал босыми ногами до лестницы на первый этаж. Он приютился под ней и оттуда прекрасно видел камин напротив застеленного лоскутным одеялом дивана. Феликс начинал засыпать и усиленно думал о том, что скажет эльфам, когда они повыпрыгивают из камина. Веки всё же неудержимо тяжелели, и мальчик часто зевал, пока входная дверь не скрипнула, прогнав всю сонливость. Феликс окоченел то ли от страха, то ли от надежды, что наконец-то познакомится с маленькими человечками в зелёных колпачках. В коридоре послышался шорох, кто-то чиркнул молнией на ботинках, и Феликс подумал, что это папа выходил на улицу, поэтому решительно высунулся из-под лестницы — проверить. И тут же нырнул обратно, зажав себе губы ладонью. Сердце словно бы подлетело к горлу и застучало в висках, а мимо него почти беззвучно, на цыпочках, по неаккуратности поскрипывая живыми досками в полу, замелькали красные носки и подол шерстяной шинели. Неизвестный проследовал в гостиную, прямиком к ёлке, неся в руках зелёную коробку с красным бантом и несколько раз оглянулся, вероятно услышав или почувствовав громкое дыхание напуганного, но по-мальчишески любопытного Феликса. Гость присел на корточки около пушистого дерева, полы его шинели распластались по ковру, из-под елового цвета фуражки с золотистым кантиком блеснули в голубом свете белоснежные локоны. Он зашуршал мишурой, освобождая пространство для подарочной коробки, а Феликс дышал уже спокойнее и рассматривал торчащие сквозь волнистые волосы кончики острых отмороженных ушей. Совсем как у эльфов из поразившего его фильма, только ближе к кончику ещё что-то металлически поблёскивало. Его всё ещё морозило от потрясения, но интерес постепенно брал верх и Ликс зашевелился, собираясь вылезти из укрытия. Одеяло зашуршало, и гость дернулся от неожиданности; поднимая голову задел козырьком стеклянный шарик, суматошно остановил его, когда тот уже заскакал по деревянному полу, и оторопело уставился в темноту светящимися глазами. Феликс тоже замер. Они безмолвно и бездвижно смотрели друг на друга — один, не понимая смотрит ли кто-то на него, второй, гадая видит ли его смотрящий. Вдруг длинная фигура в подпоясанном пальто выпрямилась, опять нечаянно задев ёлку, от чего та зашевелилась во тьме, и просеменила обратно в коридор, попутно устроив на кресле оставшийся в руке елочный шарик. Гость поспешил запрыгнуть в сапоги и в суматохе оторвал собачку на молнии, из-за чего проскользнул отчаянный вздох совсем рядом с Феликсом. А сам он, поняв, что рождественский гость собрался поспешно исчезнуть с порога, высунул светлую макушку из-под деревянного бруска. — А как же печенье? — А?! — Беловолосый парень в фуражке и блестящих погонах опять вздёрнулся от неожиданности и забегал глазами по коридору, пока не остановился на сахарных детских глазах, так озадаченно вопрошающих его. — Вы же эльф, верно? Только совсем не такой, как я думал…но вы же не откажетесь от имбирного печенья с чаем? У нас даже в глазури есть! — Ах…ты всё же увидел меня. Вот напасть, я провалил испытательный срок… — Эльф стал в панике поправлять убор, спадающий с головы, и отчаянно дёргал оставшийся на молнии бегунок в попытках застегнуть ботинок. — Я никому-никому не скажу! Только не уходите так скоро! Феликс вылез из-под лестницы целиком и протянул тоненькую руку между складок одеяла, второй держа его под подбородком накинутым на голову, из-за чего было видно только веснушчатое личико и пшеничную челку. Он наивно хлопал глазами и терпеливо ждал, когда напряжение и тревога на лице парня превратятся в смиренное согласие. «Обидится же, если не соглашусь. А обижать детей строжайше запрещено.» — Что ж…я уже, пожалуй, ничего не теряю, — Эльф покорно стянул сапоги за задник, оставил их на коврике у входа. Затем его длинные холодные пальцы доверительно обвили маленькую мягкую ладонь, на ощупь словно пион, и Феликс повёл его через гостиную в кухню, — А родители твои спят? — Спят конечно. Мама с папой в спальне, а бабушка в норе, — ответил непоколебимо, усаживая гостя на стул за обеденным столом. — Весьма…неоднозначно. — Так папа называет бабушкину комнату, потому что вся она завалена мотками пряжи и свитерами, которые мы раз в полгода продаём на деревенской ярмарке. Феликс дёрнул цепочку торшера, самостоятельно зажёг плиту и поставил воду кипятиться в металлическом чайнике со скрипящей деревянной ручкой. Скоро на столе, покрытом хлопковой кружевной скатертью, стояли две дымящиеся чашки, блюдце с пряниками в глазури и пиалка с орешками в шоколаде и сухофруктами. — Как тебя зовут? — Я Феликс, но в семье меня зовут просто Ликс. — Ликс…приятно познакомиться, я Хёнджин, стажёр эльфийской службы доставки…видимо проваливший свою первую практику… Феликс распознал сокрушение в его голосе, но не совсем его понял. — Вы впервые доставляли подарки? — Ага. — На санях?! — Спросил воодушевлённо, ожидая лишь один ответ. — Что-то вроде. Но не как у Санты, конечно. — А олени у вас есть? — Есть один. Фридрих зовут. — Здорово… — расплылся в довольной улыбке и чуть-чуть подрагивал от правдивости старой легенды. — А где живёт Санта Клаус и эльфы? — Ну, этого уж я не могу тебе сказать. У нас всё засекречено. Хёнджин потянулся за пряником в форме звёздочки, а Феликс забрался на высокий стул, и, облокотив голову на сложенные ладони, стал пристально разглядывать эльфа. Сняв фуражку, тот завязал волосы в мальвинку и грустно потягивал чай с чабрецом, а от пара белоснежная кожа розовела и иней на скулах и ресницах таял. Отсюда Феликс различил подвеску в виде снежинки на серебряном колечке в вытянутом хряще уха. Когда ресницы совсем растаяли, миндальные глаза парня напомнили Феликсу снежных ласок, только выглядели совсем печальными. — Вы грустите. — Да, Ликс, грущу… — Захрумкал имбирным пряником и судорожно вздохнул, — Ты же точно никому не расскажешь, что видел меня? — Точно. Никто об этом не узнает. — Верно, может и ничего, если никто не узнает? — Словно бы сам себя успокоил; отпивая из кружки с рисунком ёжика, неспециально посмотрел на часы над старым сервантом, в котором стеклянно поблёскивал бабушкин хрусталь, — Ах, помилуй меня, Святой Николай! Время-то сколько! Теперь меня обязательно отчислят! Ликси, слушай, прости, но мне нужно спешить. Что ж я за неудачник… Эльф в спешке догрыз пряник, запив остатками чая, и, вскочив, натянул фуражку. — Благодарю за чай и-и-и…никому не говори, иначе сделают выговор, а что ещё хуже — лишат волшебства! И всё вернётся… — Он эмоционально шептал, убегая из кухни в коридор, и в голосе его была слышна паника. — Вы совсем никак не можете остаться? Я бы показал вам звезды на потолке в моей комнате и часы в виде тыквы. — Нет, Ликс, прости, — Хёнджин опустился перед ним, держа за хрупкие плечики, заглянул в растерянные глаза и, еле касаясь, погладил по золотистым волосам, — ты очень милый, но я уже нарушил кажется все возможные правила. Может быть, мы ещё встретимся, и тогда я обязательно больше расскажу и об эльфах и о Санте, — пухлые губы растянулись в улыбке, и глаза ещё раз взглянули на Феликса теперь как-то совсем тепло. Оставаться дольше уж точно было нельзя — из-за гор золотистыми змеями тянулись рассветные лучи солнца. А эльфийская магия для Хёнджина — шанс всё изменить, который он решительно не собирался упускать. Поэтому, обняв робко мечтательного мальчика, покинул его дом и горную деревню с фигурной скрепкой-звёздочкой на сапоге, прицепленной Феликсом вместо оторванной собачки. *** Впервые рождественский эльф попал в деревню по распределению на первой же своей миссии и, покидая пряничный домик на холме, всё думал о маленьком мальчике с ромашками на щеках, что так искренне верил в чудо и так любопытно расспрашивал о Клаусе и волшебных санях. Он почувствовал к нему что-то братски тёплое и отпускал его детскую руку нехотя. Уже летя над скалистыми великанами в мохнатых шубах, подумал, что обязательно остался бы, как просил Феликс, если бы оказался с ним снова. Следующий год — совпадение, и он снова мчит на тройке оленей среди белых горных вершин, оставляя на их склонах лунных змей от полозьев. Знакомая деревня встречает дымом из пряничных домиков с резными ставнями, а жилище на холме Хенджин оставляет напоследок. Надеется, что Ликси вспомнит его. И он помнит, ведь с замиранием сердца ждал у двери в гостиную и встрепенулся, мгновенно прогнав сон, когда за окном звякнул колокольчик. В этот раз рождественский эльф принял предложение остаться, и Феликс потянул его в свою комнату на втором этаже, захватив ещё пряников и конфет из пиалки. Он маленький, волосы его пушистые, как лучики солнца в облаках, говорит загадками и кутается в плед крупной вязки, прося присесть рядом и рассказать о Санте и его эльфах, как обещал. К утру уснёт среди фантиков от желейных конфет в шоколаде и письмом под подушкой: «Ты уснул, Ликси, и я не успел попрощаться. Но ты знай, что мне было с тобой очень весело и обязательно жди меня на следующее Рождество!» И мелко на самом краю тетрадного листа: «Рядовой эльф рождественской корпорации под управлением Санта Клауса, Хван Хёнджин.» В третий раз назначение в северные горы пришлось выбивать — одного из самых успешных эльфов-новичков наровили отправить на миссию в крупный город. Но Хёнджин обещал Феликсу снежные булочки со звёздной пудрой, и ещё эльфийские ходики на цепочке, и не мог не сдержать обещание — в конечном итоге всё же гнал тройку сквозь пургу, колящую лицо, а по горлу и лёгким разливалось тепло в ожидании вновь увидеть чистые, как нетронутый снег, глаза и золотую россыпь на щеках, послушать, как смеётся мальчик севера, до глубокой ночи читать про планеты и хрустеть миндалём в шоколаде. До пятого класса деревенской школы Феликс был тихим и не любил большие компании. Он любил лепить пельмени на кухне с бабушкой, плести браслеты из ниток и бисера; а в тёплое время года ходил на речку собирать блестящие камушки с причудливыми вкраплениями, помогал маме высаживать клумбы армерии, астильбы и пионов, с папой перекрашивал сарай и катался на мотоцикле по серпантину. А каждую рождественскую ночь не спал и ждал, пока под окнами зазвенят колокольчики пятнистой тройки. От этого звука волосы начинали шевелиться на голове, и щекотало где-то под сердцем. Мальчик в папином свитере с подвёрнутыми рукавами, и крошками печенья на воротнике впускал сияющего снегом Хёнджина в дом, навязывал шуршащую мишуру на шею и усаживал на цветастый диван в подушки, пахнущие выстиранным хлопком и камином. Когда Феликсу стукнуло двенадцать, обзавёлся компанией друзей, где умалчивал, что до сих пор верит в сказки и Санта Клауса. Дети росли слишком быстро, горные легенды, что сложились десятки лет назад и бережно передавались из уст в уста, стали забываться. Но Феликс верил и каждый год ждал, когда морозные объятия волшебного эльфа вновь пустят мурашки по коже. Годы шли, и он привязывался к сказочному парню всё больше. Обнимая, шептал на ухо, что соскучился, и Хёнджин отвечал, что тоже. Старший видел, как растёт его Ликси и всё больше убеждался в том, что его Рождество не станет прежним, если он не увидит снова любимые медовые глаза. Ведь Феликс — он не обычный мальчик. Он живёт в комнате со звездами на потолке, деревянным стеллажом, забитым пожелтевшими книгами под самый потолок; на столике под окном у него стоят плачущие по вечерам свечи с запахом корицы и мандаринов, в шкатулке с фигуркой феечки на крышке коллекция речных камней, а между шкафом и кроватью неизменный шатёр из цветочной простыни и подушек, где, включая гирлянду, он листает страницы одного из сотен фантастических романов, а потом засыпает под треск и шипение зимнего моря за окном. И каждую ночь с сочельника на Рождество встречает зимнего гостя с заботой и, конечно, больше не прячется под дверью — один остаётся у разожженного камина с потрёпанной книгой в руках. Завидев одинокий скачущий огонёк среди белых морей и сосновых макушек, он выбирался из-под пледа и ставил на огонь эмалированный чайник с подсолнухами. Феликс ждал Хёнджина у порога, и прикрыв тихонечко дверь, стряхивал снег с его волос и прямых плечей, помогал снять тёмно-зелёное пальто с эмблемой пятиконечной звезды в венке из еловых веток и остролиста, а после любил наблюдать за тем, как розовеют худые щёки и теплеют руки эльфа, когда он пьёт чай у него на кухне. Феликс взрослел, и его слова и мысли тоже становились старше. А в глазах все ещё текла карамель, в волосах плясало солнце и веснушек становилось все больше. В пятнадцать мальчик мечтательно рассказывал, как уедет учиться в город, переживал, что оставит бабушку, и просил лечь с ним рядом на деревянной кровати, где когда-то Хёнджин оставил его спящим с обещанием вернуться. Феликс рассматривал его руки, запускал пальцы в блестящие эльфийские волосы и, словно бы впервые видел, увлеченно обводил контур заострённых ушек. — Ты приходишь всего один раз в году…а думаю я о тебе остальные 364, — признался Феликс, не сводя глаз со снежного лица, по которому солнечным светом разлился румянец. — Я тоже всё время думаю о тебе, Ликси. Я бы остался с тобой навсегда, но нам нельзя. У эльфов очень много работы. Но хочешь…я буду писать тебе письма? — Конечно хочу, — Феликс в надежде округлил глаза и сжал прохладную ладонь между своих. — Ты только не отвечай на них, нельзя, чтобы попало в руки других эльфов. Хёнджин стал его рождественским чудом, сказкой, поселившейся в жизни мальчика по-случайности. И Феликс мечтал хотя бы однажды проснуться в середине дня двадцать пятого декабря и увидеть его снежные пряди всё так же раскинутыми по подушке рядом, смотреть на мирно спящего Хвана, вдыхая запах морозной ночи, и согревать его вечно холодные пальцы своими. Но каждая минута, проведённая наедине с жителем сказки, была нарушением правил, хотя бы потому что Феликсу уже стукнуло шестнадцать. Их юбилейное, десятое, Рождество неизменно прошло в шалаше из подушек. Феликс зажёг свечи, сладко пахнущие новым годом, натащил сладостей и рассказывал, как учился раскладывать таро с соседскими девочками, прижимался к Хёнджину, пряча нос в шелковистых волосах, и просил обнять ещё крепче. А потом уговаривал рассказать о шрамах на руках и целовал рубцы, уверяя парня, отрицательно трясущего головой, что примет любую правду, потому что любит его таким, какой он есть. — Знаешь, я был плохим человеком. — Он притих, вероятно, решая, как избавиться от всплывших подробностей, — Но мне дали шанс все изменить, и, надеюсь, я стал хорошим эльфом. — Самым лучшим, Джинни. — Я так боюсь, что однажды, если совершу ошибку снова, мне придётся вернуться к обычной жизни. У меня в ней совсем ничего не осталось. Единственный смысл быть теперь — Рождество и ты, драгоценный. Феликс умилительно вытянулся, обхватил его лунное лицо, заглянул в разбитую вселенную в хрустальных зрачках, и вместо ромашкового поля под его глазами разлился млечный путь, потекли влюблённые слёзы. Они забирались на крышу — считали звезды. Феликс в спальных штанах с мишками, угах и шарфом до самого носа убегал от Хёнджина по метровым сугробам. Вместе катались со снежного склона и смеялись, словно дети, пока не начинал светлеть горизонт. Тогда Хёнджин прощался, целуя бархатные щёки. Олени трогались, снег скрипел под полозьями, а у самого скрипело и сжималось сердце — Его Ликси рос так быстро, и любовь к нему росла неудержимо. Хван и не надеялся когда-либо более почувствовать семейное тепло и заботу, беззаветно отдавал дни своей замороженной жизни на сотворение добра, на детские улыбки, на рождественскую сказку. Только Феликс, любимый мальчик, уже совсем не ребёнок, а всё ещё верит в чудеса и хранит гирлянду из желудей, которую они когда-то вместе собирали. Прошлая жизнь дышала страшным холодом в спину, а эльфийская служба помогала чувствовать себя нужным, и он боялся всё разрушить. *** Феликсу семнадцать, и Хёнджин несётся в горную деревню с острыми льдинами в глазах, твёрдо зная, что сегодня придётся попрощаться. И не до следующего Рождества. Да, Ликси вырос, больше не просил музыкальную шкатулку или диски с мультиками под ёлку, всё поменялось. И чувства Хвана к особенному мальчику из северных гор поменялись. Он полюбил его уже не как ребёнка, и мысль эта стала ему мучительна, как и доверие Феликса, ведь больше он не сможет к нему приходить. В доме витал колючий запах мандаринов, и мелкий морозец пробежал от макушки до пят, когда Феликс выбрался из-под пухового одеяла. Но не от холода. От предвкушения. Он, конечно, не спал и вскочил как вихрь, ведь в окне замигал тускло синий огонёк. Какао с зефиром, уже ждало на кухне, где стол с кружевной скатертью, хрустальный сервиз, подсолнуховый чайник стояли, как прежде; часы с кукушкой и сонным маятником, убаюкивая, щёлкали как в самую их первую встречу. Феликс испёк брауни и светился, как звезда на ёлке, когда привычно заботливо отогревал снежные руки, смахивал морозную пудру с бровей и чёлки и внимательно, как ребёнок, смотрел, как Хёнджин с удовольствием отправляет в рот один кусочек десерта за другим. — Дай руку, — попросил Ликс, и старший послушно протянул кисть навстречу бережным рукам. На худом запястье затянулась золотистая нить с белыми бусинами, что обязательно ещё напомнит самому любимому эльфу, какое чудо он оставил в страхе былой жизни. Феликс всё это время жил с собственной сказкой, как под защитным куполом, и не собирался расставаться с ней, даже поступив в университет. Наивно полагал, что колыбельные продолжат звучать для него, но все мы однажды покрываемся пеплом от сгоревших ребяческих надежд. — Маленький…ты так вырос за эти годы. — Гладил теперь уже светло-русые волосы и считал бесконечные созвездия вокруг карамельных глаз. — А ты совсем не поменялся, — факт, и прозвучал он с долей грусти. — Однажды ты перерастёшь меня, Ликси. Сказать правду оказалось больнее, чем принять её для себя, особенно, когда проникновенные глаза, круглые, как две луны, и уже влажные, бегают по лицу, стараясь угадать дальнейшие слова; когда губы начинают дрожать, а маленькие руки умоляюще сжимают свитер на плечах. — Нет, ты не можешь теперь просто уйти! — Мне очень жаль, Ликси… — Он говорил как мог спокойно, но на имени голос дрогнул и Хёнджин сорвался в рыдания. Обнял Феликса, а тот уткнул розовое личико ему в плечо, плакал и подрагивал, рвано дыша; лихорадочно сминал свитер на его спине, словно цеплялся всеми силами за изношенную душу, — Я кажется совершил большую ошибку, полюбив тебя, потому что не могу остаться. — Знаю…"У эльфов очень много работы." Но неужели ты так боишься покинуть их ряды, ты же не останешься один, ты будешь со мной? Эти слова, дрожащие в разочаровании и залитые кристальными слезами, воткнутся ножом в сердце ещё не раз, скручивая сожалением о собственной слабости и виной перед искренне полюбившим его человеком.