– Здравствуй, Ликси. Пустишь?

Комната со звёздами на потолке опустела теперь насовсем. Всё осталось, как было, только одинокое и более неживое. Стены помнят шепот и боязливый смех двух голосов, помнят шорох книжных страниц и стук речных камушков в шкатулке, они пропитались запахом воска и шалфея. Здесь долгие годы жила личная сказка только для двоих, ставших друг другу такими родными, единственными. Теперь же рядовой эльф Хван на верной тройке безошибочно и ответственно доставлял волшебство в другие дома, другим детям. Он выполнял рождественские миссии, залечивая нанесённые далёкой жизнью раны. Но одна не заживала даже с годами, кровоточила под ребром, жгла лёгкие, когда браслет на запястье напоминал о жизнерадостном мальчике с гор, чьё лицо цвело ромашками и было обрамлено солнцем даже в самую пасмурную погоду. Но он не пытался его забыть. Письма всё так же падали в красный ржавый ящик у дома на холме и всё так же оставались без ответа. Но теперь потому что и читать их было некому. Феликс покинул деревню. Теперь, как и все студенты, тонул в учёбе и суете города и больше не писал письма Санта Клаусу, ведь единственное, что бы он хотел получить от него — рядового эльфа Хван Хёнджина, который исчез из его жизни так же таинственно, как и появился, и забрал с собой зимнюю сказку. Вскоре умерла бабушка. С ней умерло и деревенское детство, рассеялась магия летних вечеров на речке, мухи теперь раздражали, а не вызывали исследовательский интерес, былые сокровища — дорожная галька, былая дружба — бестолковое общение, лишь бы не умереть наедине с тетрадью. Жизнь стала ощущаться слишком реальной, слишком гремящей и душной. А Рождество приносило только воспоминания о покинувшем его эльфе, что нарушил строжайшее правило — обижать детей нельзя. В рождественские ночи Феликс выходил на улицу во двор общежития, там было темно, холодно и тихо. Снег лоснился под голубым фонарём и где-то далеко лаяла собака. Ни души. И свою душу он почти не чувствовал, выветривал и промораживал её часами, ожидая чуда. Но чудо не приходило. *** Четыре года в университете пролетели как по щелчку пальцев и вытянули из Феликса всю веру в волшебство. Он верил в сессии, в стипендию и круглосуточный супермаркет. Мечтал о доме, его деревянном запахе и уюте заставленного старинной мебелью помещения. Двадцать третьего декабря его наконец укачивал трескучий поезд, рельсы пели свою строгую колыбельную, пока за окнами тянулись белые-белые величавые склоны и редкие деревушки больше похожие на рассыпанные по снегу семечки. Со станции папа забрал его на тарахтящей панде 90-го года. Из её поцарапанных окошек деревня выглядела такой крохотной среди скребущих небо вершин, а когда-то была целой вселенной. Низкий дом нахохлился, укрывшись пуховым одеялом, и пускал облака дыма из кирпичной трубы, абсолютно точно ждал его. И в горле заскрипело, когда Феликс ступил на порог. Мать зацеловала его, чуть не плача, бабушка бы натянула новый свитер с оленями, но её присутствие только безвещественно витало в воздухе под низкими сосновыми потолками. На кухне щелкал маятник, закипала вода в старом поцарапанном чайнике, сервант приятно пах стариной. Ёлка, вся увешанная потрёпанными, но от того не менее праздничными игрушками, неизменно стояла возле окна, трещали дрова в камине. Феликс сел напротив, грея руки о чашку с ёжиком и какао, увяз в подушках и воспоминаниях. Липкая ностальгия разлилась по телу, и он заплакал. Тут было всё. И тут всё осталось. Подниматься в комнату было страшно. Что если он больше не захочет оттуда выходить? А вдруг всё было лишь сном? Одно другого не лучше. Но он зашёл. Ничего не поменялось, его детство законсервировалось в четырёх стенах с плакатами из журналов и вырезками из ботанических энциклопедий. Стеллаж с ещё более постаревшими книгами зарос пылью — сюда как и прежде никто не заходил, свечи на окне растеклись на солнце ещё в первое лето. Только полы были вымыты, постель перестелена, а над ней — гирлянда из желудей, ловец снов и ходики на цепочке, повешенные на гвоздики в дощатой стене. «Не снилось, всё-таки» Феликса резануло по сердцу и он, сжавшись, опустил глаза на вязаный плед на кровати. На нем лежала свернутая бумажка и ключик на верёвочке. Мама за чаем сказала, что его ждёт подарок от бабушки. Та, умирая, просила отдать его — ключ от старой почты — в руки Феликсу, потому что знала, что хлипко приколоченная к деревянному столбу железная коробка не пустует. Этим ящиком давно никто не пользуется после её смерти, а он хранит сокровища для правильных рук. Записка, написанная шатким почерком, чуть-чуть потускнела из-за времени. «…я знаю, дорогой, все письма в ящике адресованы тебе и, вероятно, ценны. Надеюсь, отправитель достоин твоего ответа. Дорогой Ликс, верь в сказки и береги своих родителей! С бесконечной любовью, Твоя бабушка Инми» Феликс очень скучал по бабушке, он всегда любил её загадки, и умение хранить любые тайны. Поэтому уже через минуту скрежетал ключом в заледеневшем замке. Ему пришлось приложить усилия, чтобы наконец открыть ящик, откуда на него лавиной посыпались конверты с новогодними марками и до боли знакомыми штампами. Он поднял письма со снега, не сразу понял, откуда вся эта гора бумаги. А когда краешка сознания коснулась обнадёживающая мысль, стал судорожно перебирать их обмёрзшими пальцами. Из губ рвались клубы пара, он дёргано выдыхал из себя всё тепло, сквозь стынущие слёзы разглядывая одинаковые печати со звездой в еловом венке и Хван Хёнджин в строке «отправитель». Уже зарывшись в одеяло в своей маленькой пещере, пропитывал слезами небесную подушку, читая: «Возможно, я просто трус. Прости меня, Ликси. Я не жалею о том, что полюбил тебя, но жалею о том, что оставил» «Тебе должно быть уже двадцать. Надеюсь, ты хорошо учишься и не повторяешь моих ошибок. Нет, я знаю, ты другой, ты со всем справишься!» «Я дурак, Ликс. Я просто боялся всё испортить. Знаешь, иногда по вечерам я думаю, как бы мы сейчас читали про звёзды вместе, если бы я не оставил тебя. Но прошло так много времени, ты наверное уже и позабыл всё. А меня больше совсем не греют детские улыбки, Рождество не то без тебя.» Каждую строчку Феликс пропускал через чувствительное сознание, чернила текли под его крупными слезами, а губы были обкусаны до железного привкуса во рту. Каждое следующее письмо читалось всё больнее, но он дошёл до последнего, с прошлогодней датой. «Ликси, милый, прошу отправь ответное письмо, если прочтёшь это. И не бойся. Просто напиши, если всё ещё ждёшь меня на Рождество, я обязательно приду. Я больше не могу без тебя. Ты нужен мне, а остальное неважно.» Больше писем не было, а это — отправлено в канун прошлого Рождества с надеждой всё исправить, всё вернуть. Написано эльфом, чей страх перед жизнью наконец-то рассеян годами и неугасающей любовью. Единственное чего боялся — слишком поздно он собрался с силами, чтобы бросить службу ради своего счастья. Но нет, не поздно. Письмо с единственной только строчкой «Джинни, пожалуйста, вернись» отправлено на таинственный адрес, как и просил Хёнджин. *** Целая неделя прошла в томительном ожидании, с долей тревоги, может и страха. Рождество скребло по пищеводу, ведь Феликс боялся, что хлипкие надежды окажутся совсем несбыточны. Его лихорадило подолгу, каждый вечер он меланхолично перекладывал письма в стопке, заглядывал в эльфийские ходики, хотя те давно уже не ходили, и каждую ночь оставлял окно открытым — на всякий случай. В новогоднюю же ночь метался в навязчивом предчувствии, заставлял себя лечь и успокоиться, не изводить сердце, но давалось это с трудом. Он чувствовал, что вот-вот разлетится на тысячи одуванчиков и в его комнате станет совсем нечем дышать. Слишком сложно верилось, что чудо ещё не совсем покинуло его дни и даже обещало вернуться. Феликс совсем не спал. Небо уже залилось светом, и теперь он здоровался с рыжими бликами на стене, где висели карточки из упаковок жевательных конфет. Ликс отрешенно сверлил потолок и искры на нём, когда под окном захрустел снег. Прислушался. Щёлкнула подножка велосипеда. И тогда он ожил, бросился к окну, прилип ладонями и носом к стеклу и не ошибся — Хёнджин явился к его окну на рассвете. Руки не слушались, когда он пытался открыть окно и неосознанно подпрыгивал на месте, суетился. Утренний мороз окатил исхудавшее тело, но на лице как и много лет назад плясали солнечные зайчики, а из глаз лились тёплые реки. Он смотрел на самого любимого эльфа в шарфе по самые уши, с косым велосипедом под рукой и корзиной чего-то снежного. Смотрел, улыбался самой любящей улыбкой и глухо плакал. — Здравствуй, Ликси. Пустишь? Конечно пустит, ведь ждал этого столько лет. Пустит в дом и в сердце. Выбежит из двери, летя по скользкому крыльцу в махровой пижаме, снесёт в сугроб вихрем эмоций, отогреет его пальцы-льдинки в своих ладонях, растопит иней на щеках россыпью поцелуев и наконец заставит сердце вновь биться по-настоящему своими горящими глазами. А дом, тихий и недвижимый по утрам, наполнится ароматом кофе и того самого брауни, от которого семь лет назад Хенджин впервые засветился, словно млечный путь. Сейчас же светился изнутри и таял всё стремительнее, от чего на кухне поплыл ватный туман и запахло первым морозом. Эльфийская служба оставлена с тоннами подаренного счастья, ведь он выполнил главную миссию — заново поверил в жизнь. А самый дорогой мальчик сидит напротив и согревает его искрящимся теплом, своей улыбкой и лучами вокруг шоколадных глаз.